Каждое утро на рассвете гремели пушки, без передышки они крушили стены, дробили камень в щебень, валили башни.

Едва стихала ужасающая какофония и дым рассеивался, на равнину спускались солдаты. Ощетинившийся клинками металлический поток обрушивался на Вольтерру. Яростная атака опиралась на численное превосходство и артиллерийский обстрел.

Восходящее солнце придавало доспехам бледно-розовый оттенок, а рваные очертания холма, где высилось укрепление, тонули в светлой дымке, сглаживавшей острые грани скал.

Но когда пушки наконец смолкли и солдаты вплотную подошли к стенам укрепленного города, лучники на бастионах не дрогнули – поток смертоносного железа обрушился на нападавших, беспощадно прореживая ряды и заполняя телами убитых лощину у ворот Вольтерры.

Крики боли, лязг сломанных мечей, окрашенных кровавым цветом, шлемы, катящиеся по пыльной земле, руки в железных перчатках, в последнем порыве пытающиеся ухватить ускользающий воздух, – флорентийские отряды познали настоящую бойню.

Утреннее небо пропиталось предсмертной агонией солдат, его нежно-розовый свет затмила тень оборванных жизней, превратив все вокруг в кромешный мрак.

Капитан Федерико да Монтефельтро видел, как его люди валились наземь, заливая землю кровью, пока пыль, пропитавшись ею насквозь, не превратилась в красную грязь.

Пот ручьями стекал под его кольчугой, перед глазами мутилось из-за усталости и удушья; земля от лагеря до Вольтерры была устлана сплошной безмолвной полосой мертвецов.

Так наступление было сломлено.

Флорентийцы отступили, вернулись в лагерь израненные телом и сломленные духом. Федерико приказал усилить артиллерийский обстрел.

Прошло еще несколько дней.

Но Вольтерра не пала.

Отчаявшись взять город штурмом, капитан приказал рыть подземный ход. Он гнал солдат, словно скот, заставляя их месить грязь и тину, прокапывая узкий лаз от лагеря флорентийцев к самим городским стенам.

Но и эта затея провалилась.

Прошел месяц осады – положение не изменилось. Изможденные, израненные, униженные, солдаты сидели в лагере в тягостном бездействии, ожидая развязки.

И она действительно наступила.

Немыслимая.

Этот позорный, бесчеловечный поступок одним ударом лишил Федерико да Монтефельтро, синьора Урбино всего – и победы, и чести.

Произошло это в мрачные предрассветные часы, пока небо еще не успело окраситься в светлые пастельные тона, – время, когда предателям лучше всего удается осуществлять свои грязные, позорные замыслы.

Под покровом тьмы и в полной тишине наемники из Сиены и Венеции открыли ворота Порта Диана. И, проскользнув в город, как крадущиеся призраки, флорентийские солдаты заполнили его улицы.

И еще до рассвета там разверзся ад.

Федерико узнал о случившемся слишком поздно.

Его солдаты, позабыв все приказы, бросились на Вольтерру, как стая волков на беззащитное стадо.

Теперь ничто не могло их остановить.

Позор и проклятье обрушились на него. На Флоренцию. На Лоренцо де Медичи.

Садясь на коня и покидая лагерь, чтобы добраться до склонов холма и ворот Порта Диана, Федерико задавался вопросом: куда подевалось достоинство? Где затерялись отвага и честь?

Те, кто должен был следовать Военному кодексу, утратили последние обрывки правил и милосердия.

И он – только он один – стал глашатаем этой бойни.

Позор будет преследовать синьора Урбино все последующие годы. Как черный ливень, готовый захлестнуть и погрузить его в пучину стыда от осознания, что не сумел остановить это варварство.

Федерико искал взглядом просвет в небе, усталые глаза высматривали синеву. Но пламя и дым, казалось, поглотили ее без остатка. Высокие стены Вольтерры устояли под ударами пушек, но предательство распахнуло ее ворота. Не понадобился ни Троянский конь, ни изощренные уловки, ни гениальные стратегические расчеты. Оказалось, достаточно подлости горстки ничтожеств и слепой ярости солдат – тех, что сперва гнили в зимнем лагере, а затем тридцать дней стояли у стен, словно пугала войны. Вина лежала на них, но в большей степени – на командирах, не сумевших сдержать своих боевых псов.

Брешь, пробитая подлостью и обманом, вдохнула новые силы, разожгла ярость в сердцах тех, кто до того терпел поражение. Ослепленные потерями, изнуренные лишениями, озлобленные скудной добычей, они ринулись на город, будто все тридцать дней осады были лишь прелюдией к кровавой расправе.

Капитан кричал, угрожал, приказывал… Но все призывы натыкались на стену равнодушия, и, что еще хуже, его голос прозвучал слишком поздно. С первыми утренними лучами, когда стало ясно, что солдаты захватили город, он ступил на землю Вольтерры – и перед ним разверзлась бездна человеческих страданий.

Дым стелился над обугленными домами, превратившимися в темные, дымящиеся руины. Серые камни казались высеченными из серных глыб – так беспощадно пожрал их огонь. Федерико молча взирал на пепелище, стараясь не проронить ни слова. Словно боялся – услышав голос, жертвы резни заметят его, узнают и проклянут навеки.

Никогда прежде он не видел ничего подобного. Даже в самых мрачных кошмарах ему не являлась такая слепая жестокость.

Перед его глазами проплывали лица детей, измазанные сажей и слизью, их маленькие протянутые ручки безмолвно взывали к отцам – крик подавила смертельная тишина.

Мужчины – одни падали под ударом мечей, другие, изуродованные, ползли по кроваво-грязной жиже, словно раздавленные змеи, по улицам, затопленным багровой рекой.

Женщины с вырванными глазами. Старики, пригвожденные к дверям собственных лачуг.

Кони, рухнувшие на землю. Складские амбары – полностью опустошенные и разграбленные мародерами.

Даже полчища саранчи не смогли бы за столь короткое время нанести городу подобный урон.

Продвигаясь сквозь кромешный ад, капитан заметил одного из своих солдат – полуобнаженного, с белой изогнутой спиной, непристойно нависшего над кем-то. Под ним – лицо, силой вдавленное в грязь, и длинные каштановые волосы, слипшиеся от крови и пота, словно проклятая грива жертвы апокалипсиса.

Он не смог вынести этого зрелища.

Вырвал алебарду из груди умирающего солдата и одним ударом вонзил ее в спину насильника.

Застигнутый врасплох, тот инстинктивно схватился за место, где железо разорвало плоть, – жест бессмысленный и безумный. Поднялся, словно сбрасывая с себя тело, которое уже не чувствовал своим. Сделал несколько шагов с массивным железным наконечником алебарды, торчащим из груди. Широко раскрыл глаза, осознав, что жизнь у него отнял его же капитан.

И упал навзничь, пробив в гнилые доски разломанной повозки.

Веки насильника смыкались, но женщина, что была под ним, так и осталась на месте – стоя на четвереньках, дрожа всем телом. Слезы, пот и кровь окутывали ее сплошной пеленой ужаса. Федерико медленно приблизился к ней.

Что он мог сделать, чтобы искупить содеянное?

Сорвал плащ со своих плеч. Плотно обернул им женщину и помог ей подняться. Она продолжала дрожать, не в силах остановиться. Наверное, ей это никогда не удастся. Рыдания не утихали. Глаза утопали в слезах. Лицо, силой вдавленное в грязь, было запачкано.

Федерико заметил ведро, наполовину наполненное водой. Кто-то, видимо, забыл его в спешке. Оно стояло на обочине главной улицы, посреди боли и смерти, – как немое чудо.

Он оторвал край плаща и окунул его в прозрачную воду. Осторожно омыл лицо женщины, затем поднял ее на руки.

Она молчала. Спина ее вздрагивала от рыданий, и все тело судорожно дергалось под плащом, словно марионетка в руках уличного кукловода.

Начался дождь.

Федерико да Монтефельтро подумал, что небо наконец сжалилось над Вольтеррой.

Дождь смыл это позорное зрелище – хотя бы отчасти. Капли падали, словно молитва и песнь самой природы, беспрестанно наполняя воздух тысячами и тысячами жидких полос, которые тушили костры, разожженные солдатами.

Угли шипели, отливая синевой.

Капитан мерил землю шагами, прижимая женщину к груди.

Он нес ее на руках так, будто в этом заключалось спасение его души, пока капли дождя барабанили по пластинам его закаленных стальных доспехов, запятнанных кровью и пылью, грязью и преданными обещаниями.

Вольтерра выплакивала свою боль. Ее дети превратились в бродячих псов, обреченных скитаться среди развалин мира, опрокинутого армией Флоренции.

Она больше никогда не восстанет против Лоренцо де Медичи.

Никогда.