Шестеро повешенных болтались на виселице, точно гнилые плоды на ветвях. На почерневших лицах застыли предсмертные гримасы. Рваная одежда трепетала на ветру.

Толпа ревела, превращая двор в гулкую арену. Вид мертвецов ослеплял народ, провоцировал на освобождающий крик – ведь через показательную казнь они ощущали силу Флоренции. Словно эта кара могла навсегда заставить замолчать тех, кто осмелится нарушить то хрупкое равновесие, на котором они, как канатоходцы, балансировали все последние годы.

Ведь безопасного будущего – с планами, надеждами и уверенностью – им до сих пор никто не гарантировал.

Бернардо широко раскрыл глаза. В них мелькнул холодный, недоверчивый блеск – будто он не до конца поверил в то, что должно произойти.

Лоренцо не колебался. Следовало погасить эти проклятые амбиции, грозящие установленному порядку, прежде чем станет слишком поздно.

Он взглянул на шестерых повешенных: их потускневшие глаза, словно у марионеток, застывших в жутком танце смерти, устремлены прямо на него.

И подал знак – без промедления. Палач поймал его взглядом из-под капюшона. Руки Бернардо были связаны за спиной. Узел врезался в кожу на запястьях, голова покоилась на плахе, точно полено, готовое разлететься на куски под ударом.

Палач поднял огромный топор.

Клинок зловеще сверкнул при ярком свете дня. Солнечный луч прорвал пелену облаков.

Что ж, прекрасный день для смерти.

Толпа снова загудела. Казалось, в ее бурлении заключалась потребность заглушить последние отголоски совести. В свирепом реве каждый черпал смелость ощутить себя братом другого. И, вкусив это братство, всё настойчивей требовал крови человека, осмелившегося поставить под угрозу общее единство.

Это был ритуал или, скорее, демонстрация – кровавое зрелище, неизбежное и обязательное к просмотру в силу его глубокой символической значимости.

Вороны слетевшиеся к балке, с которой свисали тела повешенных, устроились, как на насесте. И разорались. Своим перекрестным карканьем, напоминавшим литанию, они возвещали пришествие смерти.

Бернардо заплакал.

Еще мгновение – и топор взмыл вверх.

С диким свистом он прорезал воздух и обрушился на шею Бернардо. Раздался хлесткий звук, и голова, отделенная от туловища, покатилась вперед, дважды отскочила от деревянных досок и остановилась.

Кровь брызнула алой струей, как из фонтана, а Лоренцо уже вставал под аплодисменты толпы.

Остальные магистраты последовали его примеру.

Палаццо дель Подеста взорвалось криками и проклятьями в адрес Бернардо Нарди. В эти мгновения Лоренцо осознал силу и могущество страха, воздействия смертной казни. Он отказал предателю в чести быть обезглавленным мечом, ибо в том, как этот враг пытался восстать против Флоренции, не было ни капли геройства.

Теперь, увидев последствия своего решения, он еще раз убедился, что поступил правильно.

Ведь у мятежника отняли все – даже те жалкие остатки достоинства, которые могло бы вернуть рыцарское оружие. Топор был инструментом варварским и беспощадным – ни грамма благородства, только ярость и насилие. И смерть Бернардо была подобна безымянной гибели животного или дерева.

Толпа внизу сразу уловила тайный смысл.

И теперь громко выражала свое одобрение.

Правитель взирал с высоты балкона на подданных. Несмотря на то что этот поступок был необходим, что-то в самом укромном уголке его сердца начало тлеть и разлагаться. Он ощущал это лишь долю секунды – не более чем болезненный укол, неприятный отголосок. Лоренцо не удалось бы выразить это ощущение словами, но было похоже, что насилие и пыл толпы разожгли в нем небольшой костер, который, если его подпитывать, способен разгореться и поглотить его самого.

И хотя тревожные мысли поблекли на фоне триумфальных криков горожан и плебса, они все же не покинули Лоренцо.

Задвинув крошечный язычок пламени обратно в угол, откуда, как ему показалось, тот начал прорываться и распространяться, он убеждал себя, что в состоянии держать его в узде, не поддаваясь чувству удовлетворения и уж тем более удовольствия – от мести, зарождавшейся в недрах души.

Лоренцо приветствовал мужчин и женщин, собравшихся во дворе.

Те громко и дружно выражали свою поддержку, скандируя: «Палле! Палле! Палле!» («Шары! Шары! Шары!») – подчеркивая, что наказание для Бернардо Нарди и его дерзкого поступка было решением Лоренцо де Медичи, а не Совета Восьми.

Никто в этом не сомневался. Остальные магистраты смотрели на него со смешанным чувством страха и зависти. На лицах многих Лоренцо заметил едва заметную тень неприязни и злобы, умело скрытую под вуалью прагматизма. Однако ему удалось уловить эти оттенки, которые прорастали, словно сорняк, в радужках глаз его сограждан.

Он решил пока не вмешиваться.

Для него это, конечно, не являлось новостью – если бы ему пришлось вершить правосудие над всеми, кого он подозревал в измене, головы летели бы с плеч круглый год.

Но сейчас требовалось разрядить атмосферу и что-то произнести. Поэтому, чтобы усмирить возгласы, летевшие в адрес Восьми, он поднял руки и обратился к народу:

– Сограждане мои дорогие! Полагаю, что сегодняшняя казнь освободила наши сердца от страха. От имени Совета Восьми заявляю: то, что вы видели, несмотря на жестокость, было вызвано крайней необходимостью – исполнить наш долг. Мы восстановили мир и единство, которых так жаждет Флоренция и которые так необходимы для ее процветания. Поверьте, я сам хотел бы избежать того, что произошло у вас на глазах, но смириться с восстанием в Прато было нельзя. Если бы мы закрыли на это глаза, другие вассальные города последовали бы их примеру. Мы верим, что именно в союзе с братскими городами Флоренция как республика сможет добиться успеха и благоденствия. Так что возвращайтесь домой с легким сердцем. Гарантирую: одним актом справедливости сегодня мы предотвратили многие из вероятных завтра войн.

В ответ на эти слова флорентийская толпа взорвалась восторженным гулом. Это был катарсис: последние искры страха окончательно угасли, и снова Лоренцо де Медичи подтвердил свой статус непререкаемого авторитета и защитника города.

Палач уже собирался поднять отрубленную голову Бернардо Нарди, чтобы стражники насадили ее на острый наконечник пики – грозное предупреждение для всех, кто только осмелится помыслить о покушении на безопасность флорентийцев. А между тем, скрытый под длинным черным капюшоном, Леонардо да Винчи сокрушенно качал головой.

Его огорчили первые признаки перемен, и поначалу он даже не хотел в них верить.

И все же в Лоренцо что-то явно менялось.

Дело было не только в его манере поведения, но и в том, что он говорил, – речи больше не наполняла прежняя искренность, в словах скрывалась легкая, едва уловимая двусмысленность.

Леонардо хотел бы верить, что это заблуждение, но прекрасно понимал: люди, даже самые стойкие, со временем меняются. А после смерти Пьеро де Медичи многое изменилось и вокруг.

Флоренция призывала Лоренцо стать тем человеком, в котором она так нуждалась.

И он с готовностью отвечал на этот призыв.