Клариче кипела от ярости. С тех пор как она поселилась в этом доме, ей приходилось терпеть всевозможные оскорбления и унижения. Прежде всего – от мужа, любившего другую женщину, к которой он воспылал страстью еще до того, как Клариче приехала во Флоренцию.

Лоренцо даже не пытался скрывать свои чувства. Это не мешало ему исполнять супружеские обязанности, но его постоянное внимание к Лукреции стало для Клариче невыносимым. День за днем эта медленная пытка разъедала ее изнутри.

И главное – она не знала, как противостоять их страсти.

Взглянув на свое отражение в зеркале туалетного столика, Клариче разрыдалась. Ногти заскребли по полированному дереву. Гнев наполнял ее, словно яд, подмешанный в чашу. И чем сильнее бушевала ярость, тем острее ощущались беспомощность и горечь, готовые поглотить ее. Хотелось разорвать нарядное платье или исцарапать лицо, – и это случалось не впервые.

Руки ее покрывали порезы – так Клариче пыталась унять отчаяние, пожиравшее ее днями. Это казалось единственным способом искупить собственную беспомощность, неспособность удержать мужа. Не раз она пыталась – и даже с определенным успехом – полностью погрузиться в молитвы.

Но, несмотря на самообман и все уговоры, к которым Клариче упорно прибегала, ничего не приносило желанного облегчения.

Да, она могла бы завести любовника. Но другие мужчины ее не интересовали. Ей был нужен только Лоренцо – и все же никак не удавалось приглянуться ему так, как хотелось, завладеть им, как это было жизненно необходимо.

Даже теперь, когда он, казалось, стал реже встречаться с Лукрецией, его мысли и письма по-прежнему были обращены к ней. Мария, самая преданная из фрейлин Клариче, умело следила за ними и обо всем докладывала хозяйке, разжигая в душе тот мучительный огонь, что лишал сна, покоя, воли к жизни.

И тогда Клариче решилась на встречу с Лукрецией Торнабуони, свекровью, чтобы поставить ее перед фактом: положение стало невыносимым. Она Орсини и не потерпит подобных оскорблений. При необходимости Клариче готова была без малейших колебаний воспользоваться именем своего рода.

В сущности, все эти Медичи, кичившиеся роскошью и властью, всего лишь нувориши – разбогатевшие суконщики из Муджелло, сколотившие состояние на банковских делах, но неспособные похвастаться ни знатностью, ни древностью рода.

Клариче резко поднялась, покинула свои покои и направилась в апартаменты Лукреции.

Явилась без объявления, рассчитывая застать свекровь врасплох – или, по крайней мере, увидеть на ее лице удивление.

Когда та провела ее в небольшой будуар, служивший передними покоями, держа в руках лампу, отбрасывающую тусклый красноватый свет на стены, Клариче уже была готова излить всю накопившуюся за месяцы горечь и подавленную злость.

Так и поступила: даже не присев, осталась стоять посреди комнаты, извергая слова, выплескивая все, что наболело.

– Устала я, госпожа. Устала терпеть. Устала, что со мной обращаются как с бездушной тенью, лишенной страсти. Не я искала этого брака, и пусть слова мои не имеют веса – знайте: я более не намерена мириться с поведением вашего сына. Каждый день он позорит и унижает меня. И, смею заметить, такое поведение недостойно того, кто именуется правителем Флоренции!

В мерцающем свете лампы Клариче показалось, что по губам свекрови пробежала улыбка. Хотелось бы ошибаться. Лукреция опустилась в кресло. Она не раздвинула занавески, чтобы впустить мягкий свет уходящего дня, а намеренно осталась в тени, позволяя скудному отблеску лампы оттенять двусмысленность ее взгляда.

После долгого молчания наконец заговорила:

– Дорогая моя, я слушала вас с должным вниманием и уразумела сказанное. Но позвольте спросить: в чем именно Лоренцо проявил к вам неуважение? Ведь, несмотря на все пересуды, мне неведомо, чтобы он когда-либо изменял вам. Если же вы намекаете на слухи, что бродят по Флоренции, то скажу прямо: вам придется смириться. Уверяю, нет сейчас женщины, которой завидовали бы больше, чем вам.

Но эта нарочитая любезность, попытка сгладить углы и отрицать очевидное, не возымела действия, напротив – заставила Клариче говорить еще резче.

– Если вы полагаете, что ваши слова способны унять мою ярость, значит вы не имеете ни малейшего представления о том, кто стоит перед вами! Сплетни, говорите? А как же те бесчисленные сонеты, что Лоренцо посвящает этой беспутнице? И ведь она даже не дворянка! Мои фрейлины рассказывали, что до нашей помолвки Лоренцо буквально не сводил глаз с Лукреции Донати! Мало того, посвятил ей свою победу на турнире, устроенном в честь бракосочетания Браччо Мартелли! И я должна все это терпеть…

– То, что мой сын делал до свадьбы, вас никоим образом не касается, – резко прервала поток слов Лукреция. – Я просила у вас доказательств его неверности, но вы не представили ни одного. И даже если допустить – чего я не намерена делать, – что он проявил к вам неуважение, прошу быть осторожнее с обвинениями в его адрес. Вы во Флоренции, Клариче. Вас любят и почитают. Полагаю, вам стоит довольствоваться теми благами и возможностями, что дарует вам жизнь, вместо того чтобы слушать сплетников и реагировать на пересуды.

Клариче едва не подавилась словами. Сколько гневных речей она готовила, – но равнодушие и непреклонность свекрови сбили с толку, разочаровали, оставили горький осадок.

Значит, все это – пустые фантазии?

А она – неблагодарная и недальновидная?

На мгновение ей показалось, будто рушится всё, во что она верила. А Лукреция тут же воспользовалась ее растерянностью.

– Позвольте напомнить вам, что в нашей семье существует определенная… скажем так, иерархия. Ваше положение было четко определено и согласовано с вашим отцом еще задолго до брака. Войдя в наш дом как супруга Лоренцо, вы, разумеется, стали частью дома Медичи. Не хочу показаться резкой, но должна заметить: ваш визит в мои покои с беспочвенными претензиями выглядит неучтивым и нелепым. Но, что гораздо хуже, тем самым вы проявили неуважение к Контессине, моей свекрови: ведь такое поведение понижает ее статус – совершенно несправедливо – до положения малозначащей в семье.

Ситуация складывалась хуже некуда. Теперь посыпались упреки в неуважении, а искренний порыв приняли за невежество. Но Клариче не позволит, чтобы ее действия превратно истолковали.

– Ни на минуту не допускала мысли о неуважении к вашей свекрови! Меня сюда привели стыд и невозможность больше терпеть унижение. Если необходимо, чтобы Контессина была уведомлена…

Но Лукреция Торнабуони вновь ее прервала:

– Причина вашего визита мне ясна. Что же мне вам ответить, дорогая невестка? Исходя из услышанного – нет ни малейших оснований обвинять моего сына или тревожить Контессину. И мои слова призваны напомнить вам, что в нашей семье существует строгая иерархия. Чем скорее вы усвоите, что занимаете нижнюю ступень среди женщин нашего клана, тем спокойнее будет вам самой.

Клариче надеялась, что ослышалась, но быстро поняла – увы, это не так.

Лукреция же невозмутимо продолжала:

– Если память мне не изменяет, наш уважаемый Джентиле де Бекки когда-то подарил вам прекрасный молитвенник в темном переплете, украшенный серебром и стразами, с золотыми буквами на голубом фоне. Не ошибаюсь? – Ответа Лукреция, разумеется, не ждала. – Позвольте дать вам совет, моя дорогая: посвятите себя молитве и долгу, возложенному на вас среди прочих, – рождению детей. И поскольку, как мне известно, Лоренцо не пренебрегает визитами и исполнением супружеских обязанностей, вам также следует сосредоточиться на своих, а именно – подарить ему потомство.

Клариче не верила своим ушам. Но теперь уже ничего не могла возразить. Надеялась застать Лукрецию Торнабуони врасплох, а вышло наоборот – та нанесла ей удар, лишив права на жалость и снисхождение.

Иерархия, значит!

А ее место – на самой последней ступени этой лестницы.

Ужаснулась: отныне ее участь – быть заживо погребенной. Призванной рожать еще не зачатых наследников. Прямо как племенная сука или кобыла.

– Прошу вас теперь удалиться, – холодно произнесла свекровь и, не дожидаясь ответа, направилась в свои покои, захлопнув за собой дверь.

Клариче осталась на месте.

Горькие слезы хлынули с новой силой.