Вспоминались слова отца, и прежде него – деда. Смертная казнь не преследовала цели наказать виновных. Правосудие имело двойную задачу: с одной стороны, суровая мера укрепляла легитимность власти, особенно в условиях ее оспаривания и нестабильности; с другой – возможное смягчение приговора усиливало общественное согласие.

Власть сохраняла тонкий баланс благодаря этим инструментам, которые следовало применять осмотрительно, не впадая в крайности, без перегибов в ту или иную сторону. Истинный талант заключался в умении точно распознать момент, когда нужно применить кару, а когда уступить милосердию. Настоящему властителю не пристало поддаваться сомнениям.

Подобные колебания чреваты мятежами или заговорами, его отец Пьеро усвоил этот урок слишком хорошо. Поэтому и Лоренцо не мог сделать исключений – если не хотел потерять контроль над городом еще до начала правления.

И уж конечно, Бернардо Нарди не заслуживал милости. Ни при каких обстоятельствах. Ведь всего несколько дней назад он ворвался в Прато во главе вооруженного отряда, силой захватил здание ратуши и взял в заложники подесту Чезаре Петруччи.

Этот поступок казался тем отвратительнее, что совершен был подло – какие там честь и достоинство! – лишь с тем, чтобы усилить ненависть к Флоренции. И ведь это был только первый шаг на пути к дерзкому вызову, попытке настроить против нее один из вассальных городов.

Только вот Бернардо не предусмотрел непредвиденного: флорентийские изгнанники, нашедшие убежище в Прато, вместо ожидаемой поддержки яростно выступили против него. Таким образом Джорджо Джинори собрал и возглавил горстку людей чести, разгромил мятежников и передал их главаря в руки Лоренцо и Флоренции.

Поэтому не могло быть и речи о снисхождении к такому человеку, как Бернардо Нарди.

Проявить милость значило признать собственную слабость и позволить впредь кому угодно бросать вызов флорентийской власти.

А это недопустимо.

Лоренцо не испытывал ни малейшей радости, вынося смертный приговор, но понимал: народ сам требовал этого уже несколько дней – с тех пор, как Бернардо оказался в тюрьме Дворца подесты.

Теперь он не мог уклониться от этой обязанности.

Более того, не имел права оставаться в стороне. Он должен присутствовать. Без оправданий. Именно так и поступил.

Посреди двора, окруженного портиками, чьи своды умножали ужас предстоящего, возвышалась виселица. Шесть петель бессильно свисали с перекладины, а внизу, в центре помоста, среди множества незамысловатых табуретов, лежала грубо отесанная плаха.

Палач в черном плаще, украшенном стальными заклепками, с капюшоном, скрывавшим лицо, стоял, опираясь на длинное топорище. Его высокие коричневые сапоги, забрызганные грязью, доходили до колен. Широкая заостренная лопасть топора поблескивала, отражая редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь пелену туч.

Лоренцо наблюдал с балкона за этой воронкой ада. Вместе с членами уголовной магистратуры из Совета Восьми ждал, когда приведут узника.

Толпа – зажиточные горожане, чернь и даже знать – гудела в ожидании. Приглушенный ропот напоминал зловещее бульканье котла, красного от пламени и черного от угля, в котором дьявол оставил томиться протухшее мясное рагу.

Это было чудовищное зрелище, но честное и справедливое – вот что значило распоряжаться властью. И если Лоренцо не готов пройти через такое испытание, как смеет он претендовать на управление, да еще таким городом, как Флоренция?

Словно отгоняя тревожные мысли, Лоренцо потряс головой.

На самом деле он ощущал куда больше спокойствия, чем готов был признать. В конце концов, Бернардо сам избрал свою судьбу и винить мог только себя.

А Лоренцо следовало воспользоваться случаем, чтобы укрепить свою власть. Он не собирался менять республику, открыто превращая ее в синьорию, но все должны были знать: решающее слово здесь принадлежит ему.

Официальные институты власти, разумеется, сохранялись – как при деде и отце. Но было бы лицемерием утверждать, что политические решения теперь не зависели от людей и преданных сторонников Лоренцо.

Он намеревался придерживаться той же сдержанной и непритязательной роли, что Козимо и Пьеро, – но лишь внешне. Внутри же пылал настоящий огонь амбиций, который терзал его, но, будучи обузданным, мог стать мощным оружием, способным сокрушить врагов.

И Лоренцо не собирался его гасить – напротив, его следовало подпитывать и усиливать.

Теперь все прояснилось: минутная растерянность была лишь следствием выбора, который ему предстояло сделать, и пути, на который он вступал.

С этой минуты Лоренцо поклялся: больше никакого страха. Он будет брать на себя ответственность, встречать любые испытания, с которыми столкнет его жизнь, чтобы умножать престиж, честь и могущество своего рода.

Окончательно утвердившись в этом решении, он поднял руку, подавая страже знак вывести Бернардо.