Наступала зима. В тот год, казалось, осень, отказавшись приходить, уступила дорогу пронизывающему холоду. Сама природа, отвергнув мягкость межсезонья, собралась разделить с Лоренцо скорбь после смерти отца Пьеро.

Палаццо Медичи застыло в ледяном безмолвии, с утратой главы семейства все вокруг утратило жизненную силу и померкло: краски на полотнах потускнели, свечи перестали сверкать, сад стоял обнаженный и скорбный. А когда пошел снег, его белая пелена затянула ледяной завесой и человеческие души.

Лоренцо сидел перед камином. Пламя бушевало, но зал оставался холодным. Уже несколько дней он не мог ничего есть. Горе повергло семью в уныние – настолько, что каждый теперь нес свою боль в одиночестве.

Лукреция, его мать, заперлась в своих покоях и не показывалась уже три дня, Лоренцо велел служанкам не спускать с нее глаз, опасаясь, как бы она не совершила чего-нибудь непоправимого.

Джулиано искал утешения в книгах, Клариче – в молитве.

Бабушка Контессина удалилась в Кареджи, где часами блуждала по парку, возвращаясь мыслями к ушедшему из жизни сыну.

Горе разобщило их, и теперь каждый в одиночку пытался собрать осколки своей жизни, – жизни без Пьеро.

С уходом отца осталась невосполнимая пустота. Его, доброго и мудрого человека, образованного, ценителя искусства, щедрого покровителя художников, любили все. Даже имея серьезных противников в годы своего правления, он сумел сохранить и укрепить власть Медичи во Флоренции.

Теперь же образовавшаяся брешь во власти вынуждала Лоренцо принять на себя бремя ответственности.

Он знал, что час пробьет, но до тех пор пользовался выгодой своего положения: его считали главой Флоренции, хотя по факту он им не являлся. Пока это было лишь обещанием, надеждой, иллюзией власти, существовавшей в теории, но еще не превратившейся в реальность.

Пугала не только неизбежность вступления во власть, но и необходимость действовать, постоянно оправдывая ожидания.

Сможет ли он соответствовать той роли, что ему уготована?

Справится ли без мудрых наставлений отца, научившего его многому благодаря своим доброте и терпению? Лоренцо понимал, что его пример был удивительным и неповторимым. Сам он всем обязан отцу. Отцу и матери, конечно, но теперь Пьеро не стало, и сама мысль, что он больше никогда не услышит его твердого, живого и полного энтузиазма голоса, повергала Лоренцо в отчаяние.

Он смотрел на яркое пламя, на багровые языки огня, так и не согревшие зал. Тепла было недостаточно. Неужели и с ним произойдет то же самое и он окажется несостоятельным? И главное – действительно ли это та будущность, о которой он мечтал? Стать повелителем Флоренции, отвергнув все остальное? Он так любит Лукрецию Донати. В глубине души ему просто хотелось бежать с ней… осквернив память об отце и запятнав честь семьи. Нет, подобные мысли – чистое безумие, жалкая игра воображения, позволявшие хоть ненадолго сохранить иллюзию собственной свободы.

И разве не поклялся он защищать Лукрецию? И ради этого дал обет избегать с ней встреч – несмотря на то что ее отсутствие разъедало душу.

Когда слуги доложили о посетителях, Лоренцо понял: теперь и этот последний клочок мечты будет разорван. Окончательно.

В зал вошли Джентиле де Бекки и Антонио Пуччи – оба давние друзья и верные союзники Медичи. Джентиле, бывший наставник Лоренцо, не раз направлял его в трудных решениях; Антонио же был сыном Пуччо Пуччи, того самого, что стоял плечом к плечу с дедом Козимо и его братом Лоренцо, когда их изгнали из Флоренции и сослали сначала в Падую, а затем в Венецию.

Джентиле, как всегда, безупречен и элегантен: дублет цвета жженой умбры и широкий плащ того же оттенка, скрепленный роскошной алмазной брошью. Голову его покрывал зеленый берет из бархата. Антонио одет сдержанно – в строгий жемчужно-серый наряд.

Понимая всю тяжесть страданий Лоренцо, Джентиле тем не менее твердо намеревался исполнить свой долг.

– Мой дорогой, любимый Лоренцо, – промолвил он, – знаю, что вы понесли невосполнимую утрату. Понимаю ваше состояние в эти дни, полные горечи и глубокой печали.

– Вы и представить не можете насколько… – тихо отозвался молодой Медичи.

– Но в то же время, – подхватил Джентиле де Бекки, не тратя время на церемонии, – разве найдется во Флоренции кто-нибудь, кто станет отрицать, что вы нужны городу? Особенно сейчас. Более того – я передаю вам мольбы первых лиц Флоренции: ваших союзников, соратников вашего отца и, прежде него, мессера Козимо. Примите то, что ваше по праву – ни больше ни меньше: руководство партией Медичи и бразды правления Флоренцией.

– Да, мой господин, вся Флоренция ждет этого, – поддержал Антонио Пуччи. – Пусть это покажется и преждевременным, и не совсем уместным, но мы пришли просить вас принять почетные обязанности, возложенные прежде на вашего отца и деда. Ведь, хотите того или нет, вы и есть Флоренция.

Лоренцо не проронил ни слова, продолжая стоять со сложенными руками, приковав взгляд к огню.

Вот и пробил его час. Теперь он должен отречься от всего и полностью посвятить себя городу, власти, политике.

В глубине души Лоренцо знал, что все к тому и придет, да и мать предупреждала еще задолго до свадьбы с Клариче. И вообще – его с детства готовили к этой роли, заранее возлагая почетную миссию. Но осознание не облегчало тяжести ноши.

Он не был уверен, что готов ее взвалить, отказавшись от личной свободы. Ведь, ступи он на этот путь, повернуть назад будет уже невозможно – власть изменит его навсегда.

Готов ли он испить эту чашу до дна?

Нет, полной уверенности не было.

С присущей ему прямотой Лоренцо попытался озвучить свои сомнения:

– Любезнейшие друзья мои, вы говорите мне о браздах правления, величаете меня господином… а я ищу в зеркале черты отца. Разве не вам, по совести, более подходит эта миссия – мудрейшим, искушенным в делах государственных, тогда как мне едва исполнилось двадцать? Ясно вижу, что привело вас сюда. Но разве мои опасения лишены оснований? Давайте будем честны.

Джентиле де Бекки посмотрел на него с отеческой теплотой.

– Дорогой юный друг. Ваши доводы – разумны и весомы, и мы полностью их разделяем. Но взгляните правде в глаза: ваш отец едва покинул этот мир, а мы уже осмеливаемся просить вас принять бразды правления! Разве благородные люди дерзнули бы явить циничное бессердечие и потревожить вас просьбами в такой момент? Ваши колебания нам понятны. Однако стоит напомнить – времена требуют решительных действий. С давних пор могущественные кланы города – Питти, Строцци, Пацци, Барди, Каппони, Гвиди – ведут меж собой постоянную борьбу. Но среди соперников только один род сумел занять главенствующее положение, добившись через покровительство искусствам и мудрое правление единства, которое сохраняется и по сей день. Вот уже три десятилетия. Говорю о Медичи. Им, и только им удалось совершить невозможное. И не по розам шествовали они – были и трудности, и ошибки. Но Медичи сумели восстановить порядок во Флоренции. Поэтому, как бы ни был труден шаг, который мы призываем вас сделать, – нет во Флоренции человека более достойного.

– Вы говорите слишком убедительно, Джентиле. – Лоренцо вздохнул. – В искусстве красноречия нет вам равных. И все же я задаюсь вопросом: не слишком ли рано? Нельзя ли повременить еще немного?

Бекки смотрел с благожелательностью. Его упорство и вера в Лоренцо были нерушимы – и потому он не отступит. За добрым взглядом скрывалась железная решимость.

– Вот этого-то мы и не можем допустить, – твердо возразил он. – Нельзя позволить врагам единства воспользоваться роковым моментом. Иначе лучше сразу отказаться от всяких амбиций. Нет, мой мальчик, это невозможно. Напротив – именно сейчас мы обязаны показать силу. Ваши противники стали нашими, и они должны четко усвоить: кончина Пьеро не станет концом Медичи и их господства. Поэтому вам надлежит принять бразды правления немедля, а не через неделю, месяц или год. Каждый день проволочки будет истолкован как нерешительность, трусость, – слабость, одним словом. И хотя политическое наследие вашего отца весомо, скажу прямо: нынешняя ситуация менее благоприятна, чем во времена правления вашего деда Козимо.

Лоренцо задумался.

Он ясно понимал, что избежать предначертанной судьбы не удастся. Выбора нет, сколько бы ни тешил себя этой иллюзией. Поднявшись, стал мерить зал широкими, размеренными шагами. Свечи в канделябрах освещали просторное, роскошно убранное помещение: изящные кресла, обитые бархатом; великолепные полотна Паоло Уччелло, изображающие битву при Сан-Романо, – картины, к которым Лоренцо был так привязан, что даже думал перенести их в свои покои; столы из дорогой древесины, украшенные тонкой резьбой.

Отблеск свечей заставлял мерцать серебро и отражался в больших окнах, выходивших на Виа Ларга.

Джентиле де Бекки и Антонио Пуччи ждали от него сигнала – терпеливо, с доверием и преданностью.

Лоренцо был глубоко тронут: странное, но совсем не тягостное ощущение – видеть, какую преданность демонстрируют его гости. Длилось это несколько мгновений, но он успел почувствовать приятный вкус власти. Понимал, что может провести в размышлениях целый день, а Бекки и Пуччи останутся покорно ждать ответа.

Мысли, конечно, мелочные и постыдные – но гнать их от себя не хотелось. Будто какая-то его часть была готова идти на компромиссы, принимать правила игры, продиктованные властью и деньгами.

Наконец, поднял на них взгляд, полный решимости.

– Согласен, – твердо произнес, – я стану тем, кем вы хотите меня видеть. Но запомните: если мне надлежит править, я не намерен повторять путь моего отца или деда. Я буду владыкой – но только на своих условиях. Так что соглашайтесь или уходите.

На этот раз первым заговорил Антонио Пуччи.

– Это именно то, что мы надеялись от вас услышать, – отметил он.

– Быть может, друг мой, – откликнулся Лоренцо, – но, боюсь, однажды мы все об этом пожалеем.

Произнося эти слова, Лоренцо почувствовал, что подписал себе смертный приговор.