С некоторых пор Лукреция чувствовала себя покинутой. Что не вызывало удивления – сама же предсказывала такой исход своему наивному возлюбленному. Но с приездом Клариче их встречи стали куда реже, чем она предполагала.

Поэтому, когда Лоренцо предложил одному молодому художнику по имени Леонардо написать ее портрет, Лукреция восприняла это как знак внимания.

К тому же знала об их завязавшейся дружбе.

И вот день настал.

Леонардо появился на пороге ее дома – юноша редкой красоты, с живыми и умными глазами: длинные светлые волосы и тонкая борода обрамляли лицо с выразительными, но мягкими чертами, немного женственными, или лучше сказать – утонченными, совсем как у ангела.

Речь его завораживала, а глаза обладали такой магической силой, что Лукреция не могла не поддаться их воздействию. Гипнотический взгляд и чарующий голос как будто удерживали ее на тонкой нити, ведущей в бесконечность.

– Надень голубое, – посоветовал Лоренцо, зная о пристрастии Леонардо к этому цвету. Да и самой Лукреции тот шел – выгодно подчеркивая теплоту ее кожи и горячий темперамент.

Когда она предстала в гамурре небесно-голубого цвета, глаза художника, казалось, засияли.

День стоял светлый и ясный. Леонардо попросил Лукрецию подойти к большому окну в парадной зале.

Помещение, в котором они находились, выглядело просторным. Конечно, дом Лукреции – дочери мелкопоместной знати – не мог соперничать с роскошными особняками знатных семейств Флоренции, но был обставлен со вкусом, и главное – его буквально затоплял свет, льющийся из больших окон.

Леонардо, не теряя времени, подготовил все необходимое для работы и тут же начал писать.

Лукреция понятия не имела, какой предстанет на портрете, но даже неискушенному наблюдателю было бы видно: мастер стремился запечатлеть ее, увенчанную светом. Казалось, само солнце возложило диадему на ее черные, чернильно-черные волосы.

На некоторое время Леонардо замолчал, погрузившись в работу. Лукреция старательно направляла взгляд, куда он указал. Высокий лоб, подбородок приподнят, выражение лица почти дерзкое – мастер, по его же словам, хотел передать ее горделивую, ослепительную красоту. Но в итоге сдержать улыбку Лукреция не смогла: не из тех она женщин, что любят упиваться собственной красотой. Но какая дама откажется от комплиментов такого молодого, но уже признанного художника, как Леонардо?

Для Леонардо же словесные описания имели другой смысл – не связанный с комплиментами. Его замечания были краткими, точными, звучали как художественные находки.

Леонардо был молодым самородком, ускользающим от определений, не подпадающим ни под какую категорию, – существом неземным и воздушным, с радостью познающим жизнь во всей ее полноте. В его глазах стремление человека к самоутверждению выглядело жалкой пародией, пошлой комедией, способной осквернить совершенство мироздания, достойного лишь чистого созерцания, не подвластного человеческим безумствам.

Но, быть может, именно благодаря этому Леонардо и прорывался в сферы, другим казавшиеся недоступными. Лоренцо неоднократно с восхищением отзывался о его успехах в архитектуре и инженерии, смелых идеях для создания первых летательных аппаратов – неужели человек когда-нибудь сможет летать? – и оборонительного оружия.

Между тем Леонардо украдкой наблюдал за Лукрецией. Перед ним сидела женщина поистине редкой красоты.

Но поражало его иное.

Он угадывал в ней неукротимый дух, благородство, дарованные не титулами или родословной, а самой природой – гордой и дикой. И потому, с помощью голубизны ее легкой и простой гамурры, Леонардо намеревался сыграть на контрасте, на соединении двух различных стихий. Свет, заливающий пространство, позволял передать гармонию, рожденную в столкновении противоположностей – разума и чувства.

Улыбнулся – замысел удавался.

Холст оживал, и ему нравилось то, что проступало на полотне.

Леонардо всегда любил работать с зелеными и голубыми оттенками, но обожал и темные тона, и особенно – естественный, насыщенный, теплый цвет кожи.

Огонь и лед, свет и тень: он доведет этот дуализм до крайности, не допуская полутонов. Кисть скользила по холсту, пытаясь уловить дух этой женщины и передать его предельно правдиво. В ней чувствовалось что-то особенное и близкое ему – страстность, чуждая покорности и условностям. Ведь и сам он был человеком, никогда не доверявшим ни тому, ни другому.

И тут он осознал всю прозорливость Лоренцо, настоявшего на этой встрече. Не отрывая взгляда от величественной красоты Лукреции, Леонардо поражался, насколько тонкой была интуиция друга – словно тот обладал даром заглядывать в души людей.

Да, недооценил Лоренцо, – признался себе. Отныне будет доверять ему больше. Не то чтобы прежде не ценил – ведь всем, что имел, и славой, и заказами, был обязан лишь его щедрости и проницательности. Но сейчас с горечью обнаружил собственный просчет: слишком полагался на себя.

Сознавал свою неординарность, хотя всячески избегал высокомерия. Но та же самоуверенность порой играла против него: ему казалось, будто окружающие вечно заняты делами политического характера. Лоренцо же, обладая многочисленными достоинствами, черпал силы из другого источника – способности видеть сложность человеческой натуры.

Леонардо радовался, наблюдая, как проступают точные линии портрета Лукреции, и в то же время ощущая легкую тревогу за Лоренцо.

До каких высот способен подняться человек, наделенный столь исключительным даром?