Холодный воздух обжигал. Лоренцо глубоко вдохнул, наполнив легкие. Сидя верхом на Фольгоре, он чувствовал нарастающее напряжение. Любимый вороной жеребец, шерсть которого отливала угольным блеском, нетерпеливо бил копытами по каменной мостовой и кружил по площади; Лоренцо с трудом его сдерживал.

С трибун и деревянных лож поднимался гул, словно хор прихожан, возносящий мольбу. С балконов и галерей, из-под арочных сводов и окон доносились шепот и аханье. Лоренцо перевел взгляд на Лукрецию. В тот день благородная Донати была ослепительна: ее чоппа цвета темного индиго переливалась, словно отполированный обсидиан. Жемчужно-серая гамурра, усыпанная драгоценными камнями, выигрышно подчеркивала соблазнительные формы. Белоснежная лисья пелерина мягко обнимала прекрасные нежные плечи, а великолепно уложенные непокорные вьющиеся густые черные волосы напоминали волны ночного моря.

Лоренцо задавался вопросом, удастся ли ему оправдать ожидания дамы сердца.

Рука невольно потянулась к шарфу, повязанному на шее. Лукреция вышила его своими руками. Лоренцо вдохнул тонкий аромат васильков и словно унесся в эмпиреи.

На мгновение в его сознании промелькнули недавние события: собственное прибытие на турнир, брат Джулиано, ослепительный в своем изумрудном камзоле; а затем – верные ему двести воинов, облаченные в яркие цвета весны, будто специально подобранные для того, чтобы усмирить воинственный дух города, который еще вчера тонул в крови, раздорах и коррупции. Город, который Пьеро де Медичи – отец Лоренцо, – несмотря на подточенное здоровье и изнурительную подагру, вложив немало сил и упорства, сумел спасти от мятежных семей, что, укрывшись в глубокой тени, плели заговоры против дома Медичи, расставляя ловушки и устраивая засады. Теперь же Лоренцо досталась Республика – изможденная, обессиленная, балансирующая на грани краха, пытающаяся обрести утраченное равновесие.

Но в тот день, разорвав кровавую пелену тревожных будней, наступил долгожданный светлый праздник – рыцарский турнир, устроенный в честь бракосочетания Браччо Мартелли, близкого друга Лоренцо. Это грандиозное мероприятие, обошедшееся в целое состояние – десять тысяч флоринов, – должно было, хоть ненадолго, отвлечь жителей города от страхов и застарелых обид.

Лоренцо устремил взгляд вперед: перед ним тянулся деревянный барьер, уходящий к противоположному концу площади. Вдалеке, закованный в пластинчатые доспехи, стоял Пьеро Содерини. Тесный шлем с опущенным забралом придавал ему весьма грозный вид. Согнутая рука крепко сжимала длинное копье с древком из ясеня.

Толпа ревела во всю мощь над площадью Санта-Кроче, оглушительный вихрь голосов кружился и рвался наверх, как из гигантской воронки.

Лоренцо в последний раз проверил щит. В луже отразились цвета герба Медичи, сверкавшего на попоне его коня: пять алых шаров с лилией на шестом – королевская привилегия, дарованная французским монархом как знак благородного отличия. Попона грозно реяла, словно адское знамя.

Груз ответственности и томительное ожидание сводили Лоренцо с ума.

Он резко опустил забрало – мир перед глазами сузился до ледяной полосы. Поставил копье на упор и вонзил шпоры в бока коня.

Тому будто передалось нетерпение хозяина, и он рванул вперед, опережая порывы ветра, превращаясь в живую, пульсирующую массу, несущуюся прямо на Пьера Содерини.

Лоренцо чувствовал, как под ним играют мощные мышцы коня; забрызганная грязью попона свистела на ветру. Выставил копье. Содерини только тронулся с места, а Лоренцо, мчась на полной скорости, преодолел почти половину дистанции. Поднял щит в надежной защите и крепко сжал длинное копье с ясеневым древком, готовясь нанести удар.

Толпа затаила дыхание.

С высокого деревянного помоста Лукреция неотрывно следила за Лоренцо. В ее взгляде не было ни страха, ни тревоги – лишь желание запечатлеть в памяти эти мгновения. Она знала, сколько сил ее возлюбленный вложил в подготовку к турниру, и была уверена в его выдающейся неоднократно проявленной доблести. Хотя Лоренцо и был помолвлен с Клариче Орсини, римской аристократкой, что выбрала его мать, сегодня это не имело никакого значения. Она даже не пыталась скрыть свои пылкие чувства к нему.

Флорентийцы, наблюдавшие за влюбленной парой, смотрели на их связь не просто снисходительно, а даже с одобрением и радостью. Город не желал смириться с тем, что будущий глава синьории по настоянию матери собирался жениться на римлянке, пусть и знатного происхождения.

Однако в тот день не оставалось времени на подобные размышления. Раскаленные ноздри коней извергали сизые клубы пара в морозный воздух. Отполированная сталь доспехов ослепительно сверкала, а трепещущие вымпелы и стяги превращали ристалище в огненную феерию.

И – наконец! – послышался лязг удара.

Прогремел громовой раскат – столкновение дерева и стали. Копье Лоренцо нашло невидимую брешь в защите Пьера Содерини и пробило нагрудную пластину доспехов. Ясеневое древко разлетелось в щепки, и мощный удар отбросил Содерини назад, выбив его из седла.

С оглушительным грохотом Содерини рухнул на мостовую, но Лоренцо не остановился. Неукротимый Фольгоре промчался до самого края ристалища, затем встал на дыбы – копыта взметнулись в воздух, победное ржание прокатилось над толпой.

Когда Лоренцо достиг края арены, из толпы – с небольшой задержкой – донеслись крики изумления. Казалось, Фольгоре своей сказочной резвостью украл у нее доли секунды. Но уже в следующий миг площадь взорвалась ликованием: сторонники Медичи вопили во все горло, прочие мужчины громко аплодировали, а женщины, заливаясь румянцем, восхищенно вздыхали и расплывались в улыбках.

Лоренцо все еще не мог поверить в победу. Он даже не успел осознать случившееся – не ожидал, что все произойдет с такой головокружительной скоростью. Слуги и оруженосцы уже спешили к Пьеру Содерини, но помощь, судя по всему, не требовалась – он оставался цел и невредим и самостоятельно поднимался на ноги. Сорвав шлем, Содерини явил толпе багровое от ярости лицо, мотая головой – то ли от досады, то ли от недоумения.

Удар пришелся в самое яблочко!

Лукреция прижала руки к груди, и ее прекрасное лицо озарила ослепительная улыбка.

Лоренцо снял шлем и стальные перчатки. Почти инстинктивно коснулся шарфа – и вновь почувствовал ее аромат: опьяняющий, легкий, полный обещаний.

Он пылал к Лукреции пламенной, всепоглощающей страстью, которую тщетно пытался выразить в неуклюжих строфах своих сонетов. Многие восхищались произведениями Лоренцо, считая их совершенными, но он-то знал: ни один язык мира не в силах передать то, что бушевало у него в груди.

Вот и в тот момент он чувствовал себя по-настоящему живым. Когда взгляд Лукреции – длинные ресницы цвета оникса и глаза, словно окутанные ночным сумраком, – останавливался на нем, ему казалось, что он получал благословение. Прекраснее этого не было ничего. Ничего, что могла бы сохранить его память.

Публика, подметив эту тонкую игру взглядов и жестов, взорвалась бурными аплодисментами, еще более оглушительными, чем прежде.

Флоренция боготворила Лоренцо. Как и Лукреция. Она одарила его лишь мимолетным взглядом – но в этом взгляде, вобравшем вечность, Лоренцо утонул безвозвратно и все осознал. Он понял, что будет любить только ее. И даже если мать выбрала ему римскую невесту – аристократку, чей брак обещал выгодный союз и связи для семьи, – его сердце навсегда будет принадлежать одной-единственной женщине, Лукреции.

Все еще погруженный в сладостные мысли, он услышал, как герольд огласил исход поединка.

Убедительная победа принесла Лоренцо титул триумфатора турнира. Знатные друзья и сановники, казалось, только этого и ждали. Браччо Мартелли первым поспешил поздравить Лоренцо: соскочив с трибуны, он направился туда, где оруженосцы уже помогали победителю спешиться, снимая нагрудную пластину и поножи, чтобы позволить ему принять заслуженные овации восторженной толпы.

Браччо ликовал так искренне, что невольно начал выкрикивать имя Лоренцо.

Толпа подхватила, и вскоре вся площадь скандировала его.

С верхнего яруса трибун улыбался Джулиано де Медичи – его младший брат. Высокий и статный, с врожденными манерами аристократа, он отличался утонченной внешностью, которая резко контрастировала с резкими чертами и брутальным видом Лоренцо.

Лукреция не смогла сдержать восхищенного возгласа и, будто нарочно усугубляя скандальную ситуацию, послала своему герою воздушный поцелуй и бросила изящный льняной платок.

Лоренцо поймал кусочек ткани, и аромат васильков окутал его сладостным дурманом. В этот миг весь город словно заключил в объятия своего любимца.

Но среди всего этого ликующего моря людей выделялась одна подозрительная фигура, которая покачивалась, словно усы насекомого, пытаясь уловить настроения.

На вид – юноша вполне привлекательной наружности с подвижными чертами и изменчивым выражением лица. Однако в его облике, в кривой усмешке, искажавшей тонкие кроваво-красные губы, чувствовались некий диссонанс и скрытая угроза.

«Скоро, – думал молчаливый наблюдатель, – вся эта идиллия обратится в прах».