Мой дорогой Козимо,

надеюсь, сие послание застанет Вас в добром здравии и силе, коей отличается Ваш проницательный и прозорливый ум, который с возрастом, не сомневаюсь, делается все острее, потому как обогащается опытом и терпением, добродетелями еще более ценными, ибо куются в пламенной кузне времени.

Поелику уважение, кое, как Вам известно, я по-прежнему испытываю к Вам, безгранично, прошу Вас со снисхождением отнестись к моему посланию, каковое сейчас, в то время как сердце мое разрывается от горя, чертит моя рука. К несчастью, малое время назад получил я печальное известие, и посему строки, кои Вы читаете, полны горечи и сожаления, а содержание их отлично от того, что бы мне хотелось написать Вам.

Признаюсь, взятие Константинополя привело меня в такое уныние и подавленность, что я испытываю невероятное затруднение, пытаясь не только прийти в себя, а и осознать масштаб и все последствия подобной трагедии, – словно вместе с падением моего любимого города я навсегда потерял самого себя. И в некотором смысле опасаюсь, что так оно и есть, потому как ничто для меня уже не будет таким, как прежде.

Когда я думаю о рабстве, в каком оказались столькие и такие люди, а и хуже того – с каких вершин удачи и радости случилось им устремиться вниз, дабы погрузиться в глубокую и мрачную пропасть несчастья, то душе моей нет покоя.

И мое бегство – поелику именно сие слово кажется мне верным, – в коем уже несколько лет как нашел я прибежище в Западной Римской церкви, делает лишь острее сии душевное страдание и укоры совести, которая неминуемо величает меня трусом и предателем, ибо, думая лишь о личной выгоде, я навечно отдалился от того, что любил, – и потому сие спасение мое походит более на вечное изгнание. Знаю, что Вы поймете прекрасно то, о чем я Вам толкую, потому как пережили подобное много раньше меня – когда люди, сделавшие из обмана и предательства искусство, отправили Вас в изгнание и несправедливо отдалили Вас от Вашей любимой Флоренции.

Едва только вспоминается мне, даже всего лишь на миг, невыразимая словами красота церквей и дворцов Византии, удивительные строки, кои содержатся в рукописях и мемуарах, красота нашего языка, навсегда потерянного теперь, – душа моя и мысли возвращаются неизбежно к тем словам, кои мы произнесли около тринадцати лет назад во Флоренции, в Сан-Лоренцо, помните ли Вы их?

Мы были тогда исполнены надежд и чаяний, мы лелеяли мечту о долгожданном примирении между церквями и о большом союзе, готовом сплотить свои ряды противу казавшейся непобедимой силы мусульманского напора. А потом случилось то, что случилось, и никаких наших слов никогда не хватит, дабы стереть сию постигшую человечество трагедию, в коей нас почитают сообщниками, ежели не прямыми ответчиками.

Когда я думаю, что с падением сего центра политической и духовной власти пал и мой многострадальный народ и что с оным мы рискуем потерять книги и язык, каковые только и отличают нас теперь от варваров, тогда разум мой затуманивается, и я не нахожу слов, дабы выразить, какое смятение поселяется во мне, какая буря горьких мыслей обрушивается на меня.

Однако ж следует терпеть и, беря пример с Господа нашего, пытаться как можно скорей оставить сию грешную землю и устремиться к небесам, к хору небесному.

Простите, друг мой, сие странное излияние, в коем тем паче нет пользы, что повернуть вспять колесо времени или изменить ход истории никому не дано, ибо все уже произошедшее с нами без промедленья заносится в большую книгу памяти и приготовляется к тому, чтоб обратиться в пыль, как изъеденный камень разрушенного войной замка; и все же тешу себя надеждой, что однажды прочту Ваши дружеские слова и смогу извлечь из них утешенье, кое мои пошатнувшиеся убеждения найти более не в силах.

Благодарю Вас за Ваше щедрое внимание и засим прощаюсь с Вами.

Пусть мое дружеское объятие коснется Вас. Бесконечно признательный,

Козимо оторвал взгляд от письма. Слеза, скатившаяся по его лицу, упала на бумагу, и только что прочитанные строки начали расплываться. Слова друга заключали в себе не только безмерную горечь, но и указывали на крушение всех чаяний и надежд, которые всего несколько лет назад так воодушевляли их и казались такими достижимыми. И в этом столь явном и очевидном сейчас провале Козимо со всей ясностью видел слабости и лакуны, отличавшие время, проведенное в спорах и разногласиях, которые, к его величайшему огорчению, выходили за рамки его влияния и возможностей.

Он сидел в своем кресле в библиотеке. Через едва приоткрытые ставни, защищавшие большие окна виллы от яркого сентябрьского солнца, внутрь проникали солнечные лучи. Однако яркость эта была обманчивой и, несмотря на ослепительный свет, утро выдалось прохладным, а от дуновений легкого ветерка бумаги, лежащие на большом столе, за которым Козимо любил проводить большую часть дня, время от времени шелестели.

После долгих лет, проведенных в политике и управлении делами банка, пришло наконец время для отдыха, чтения и таких милых его натуре философских размышлений. Козимо удалился в Кареджи, на их реставрированную Микелоццо виллу, и здесь проводил большую часть своего времени.

Для него она являлась locus amenus[62], живым воплощением памяти, потому как именно на этой вилле не стало его любимого брата, и именно в те печальные и безутешные дни Козимо решил постепенно удалиться от дел, чтобы посвятить себя близким. Однако в то же время это место было и источником отдохновения и покоя, столь необходимого человеку его возраста, который в эти дни окончательно передал бразды правления банком своему младшему сыну Джованни и почти отошел от политической жизни.

Ведь и время Козимо уже вышло.

Его заклятые враги, Ринальдо дельи Альбицци и Филиппо Мария Висконти, давно уже умерли. Самому главному соратнику, Франческо Сфорца, удалось наконец завоевать Миланское герцогство, и теперь они официально скрепили союз, который хотя и отдалил Флоренцию от Венеции, тем не менее утвердил ее в роли протагониста, имеющего еще более могущественного партнера.

Папа Евгений IV тоже покинул этот мир. Это стало тяжелым ударом для Козимо, который испытывал глубокую привязанность к понтифику. С новым папой, Николаем V, разделявшим взгляды и убеждения Альбицци и Строцци, понимания и близости не было, к тому же, по мнению Козимо, именно на нем лежала ответственность за слишком уж вялую поддержку Константина XII Палеолога, императора Византии, в борьбе с турками. А потому слова скорби, произнесенные понтификом по случаю падения Константинополя и являющие разительный контраст с реальной, почти не оказанной поддержкой, звучали особенно лицемерно и даже фальшиво.

И в свете всего этого справедливые слова Виссариона Никейского ранили еще больней.

Конечно, Константину XII не удалось заставить православную церковь провозгласить торжественно объявленную на соборе во Флоренции в 1439 году унию, и сие являлось препятствием. Однако разве могло это служить оправданием безразличного отношения нового папы, который, как теперь уже стало понятно, поставил под угрозу весь западный мир?

Тряхнув головой, словно желая прогнать невеселые мысли, Козимо подумал, что ответ на этот вопрос искать, вероятно, будут другие, потому как после стольких сражений и опасностей, после изгнаний и конфликтов для него настало время посвятить себя семье и насладиться долгожданным миром.

Он отодвинул шторы и посмотрел на великолепный сад, который начал менять свой наряд, одеваясь в золото и багрянец осенних красок.

Сад, который так любил его брат.

Это время года сродни той поре жизни, в которую он вступил. Увядающий, готовый отдавать, делиться опытом и играть с внуками. Во всяком случае, Козимо на это надеялся, потому как его мир, каким он его знал, бесконечно переменился, если не вовсе перестал существовать. И тем, что теперь более всего имело значение, являлись любовь к семье, спокойствие и процветание. Счастье по-прежнему быть рядом с Контессиной. Удовлетворение, которое давали сыновья, взявшие на себя ответственность за будущее Медичи.

Козимо гордился Джованни и, положа руку на сердце, переживал из-за Пьеро, который страдал – как и сам он – подагрой и не имел талантов к политике, а посему похвастаться ничем особенным не мог. Положение партии Медичи в городе являлось более чем прочным, однако отнести сей факт на счет выдающихся качеств Пьеро у него не повернулся бы язык.

Он посмотрел еще раз в окно на уже не такие сочные краски осеннего сада.

Его раздумья прервал звонкий голосок, который доносился из ведущего в библиотеку коридора.

Козимо не успел сделать даже шага, как дверь приоткрылась, и в проеме показалась маленькая фурия с каштановой шевелюрой.

– Дедушка, дедушка, – позвал малыш, на лице которого светилась заразительная улыбка, а в смышленых глазах сверкали озорные искорки, – наконец я тебя нашел! Куда ты запропастился?

Маленький Лоренцо устремил на Козимо пытливый, не по годам взрослый и внимательный взгляд – разве можно что-нибудь утаить от этого любознательного озорника, способного, казалось, уловить малейшие перемены в настроении деда, ускользающие порой даже от людей опытных и умудренных жизнью.

Он улыбнулся. Вот почему, несмотря ни на что, ему следовало благословлять своего сына Пьеро: именно он подарил Козимо этого удивительного, искрометного непоседу; полный жизни, фонтанирующий идеями и наделенный острым умом внук был его любимцем.

– Я все время был здесь, Лоренцо. А ты думал, где я? – ответил Козимо с нежностью в голосе.

– Поклянись, что не обманываешь! – не отступал маленький Лоренцо.

И дедушка, который этому ребенку прощал любую дерзость, сделав вид, что сокрушается, кивнул.

– Клянусь, что говорю правду и что сейчас, коли ты захочешь, мы пойдем в сад.

– Да! – радостно закричал маленький егоза, который не мог дождаться минуты, когда ему позволят поноситься между стройными рядами фруктовых деревьев. – В сад! В сад! – повторил торжествующе.

– Только, если ты и в самом деле хочешь, чтобы мы пошли гулять, пообещай пожалеть мои ноги и давать им отдых. Дедушка давно уже не тот полный сил юноша, каким был когда-то. Обещаешь? Обещаешь, что дашь мне минутку покоя?

– Обещаю, – выпятив грудь, с серьезным видом подтвердил маленький Лоренцо.

– Тогда договорились. Дай мне буквально секунду, и я тебя догоню.

– Значит, я пойду впереди? – спросил малыш, напустив на себя воинственный вид.

– Веди меня, мой отпрыск. Дождись внизу лестницы.

– Ура! – издал еще раз радостный клич Лоренцо, возбуждение которого достигло апогея. После чего, не говоря ни слова, пулей вылетел из двери библиотеки.

Видя, как быстро он выскочил – собственно, как и появился, – дедушка Козимо не смог сдержать улыбки.

«Поторапливайся, – сказал он себе, – пошевеливайся, дорогой мой, иначе – так же верно, как то, что тебя зовут Козимо, – ты разочаруешь своего внука».

А такого позора, подумал, он никогда не смог бы вынести.