Она ждала его весь день. Наконец он приехал. Лето только началось, однако жара уже стояла невыносимая: палящее июньское солнце раскалило не только воздух, но и массивные каменные стены замка.

Лаура помогла Райнхардту снять покрытые пылью, смешанной с кровью и потом, доспехи. Заранее приготовила теплую, но не слишком горячую ванну: как ему нравилось.

Когда он с наслаждением погрузился в ласкающую прохладой прозрачную воду, она расстегнула платье, и теперь, обнаженная и прекрасная, стояла перед ним.

Кожа цвета корицы в красных лучах багрового солнца, проникающих через огромные окна, отливала всеми оттенками коричневого; а на стройной мускулистой ноге виднелся светлый, похожий на неровную нить шрам.

Лаура посмотрела ему в глаза и поняла: что-то в нем переменилось безвозвратно. Казалось, его снедали, точно крысы в тесной клетке, два чувства – ярость и мука; и, вероятно, даже ей не удастся успокоить его.

Она решила пойти навстречу этой боли так, как всегда поступала в жизни, – с открытым лицом.

Вошла в ванну и села рядом с ним.

Она даже не успела дотронуться до Шварца. Он не мог ждать более ни минуты, точно молчание ранило его и причиняло столь невыносимые страдания, что терпеть их не было никакой мочи. И вот теперь в один миг правда, которую он пытался забыть и которую он хранил в самых дальних уголках памяти, вырвалась наружу, сметая на пути все преграды.

Он нашел наконец в себе мужество поговорить с Лаурой, снять с души этот камень, эту постыдную ношу, которая сопровождала его все эти годы, – плата за ложь и нечестную игру, благодаря которой он надеялся выиграть партию под названием жизнь.

И вот сейчас казалось, что сам дьявол явился, чтобы предъявить наконец швейцарцу счет за эту взятую взаймы – будто украденную у кого-то – жизнь, в которой он так долго скрывал, кем является на самом деле.

Он начал рассказывать полагавшей, что догадывается о его тайне, Лауре свою историю. Однако то, что ей предстояло услышать, не могло привидеться даже в самом кошмарном сне.

Райнхардт говорил; от боли и стыда голос его срывался. Каждая произнесенная фраза становилась очередной точкой невозврата, вехой в этом путешествии в мир зла и лжи.

– Я понял, что они идут за мной по пятам. Бросился бежать, однако было слишком поздно… – Он остановился, точно, глядя в настороженные глаза Лауры, не решался продолжить.

Она смотрела на Райнхардта так, словно предчувствовала то, что он собирается произнести. В некотором смысле они оба выглядели так, будто всегда знали, что соединявшая их странная, необъяснимая магия однажды разрушится и это причинит им обоим нестерпимую боль.

– Охотиться без разрешения – конечно, было не лучшей идеей, однако я был зверски голоден, ранен после того, как угодил в засаду, и к тому же меня укусила лисица. Как она умудрилась это сделать – так и осталось для меня загадкой. Для такого маленького зверька она оказалась слишком воинственной. В общем, единственное, в чем я не сомневался, так это в том, что ее хотя и маленькие, но острые, словно клинки, зубы впились в меня. С той минуты, как это произошло, мне нездоровилось. Пару дней кружилась голова, телом овладевали странные судороги, а внутри словно разгорался адский костер – и меня пожирал его нестерпимый жар.

– Почему сейчас?.. – спросила она.

– Я не закончил. Это походило на болезнь, которая снедала и затуманивала мой разум. Не чувство вины, как нередко случается, а телесный недуг. И конечно, изорванная в клочья форма швейцарского наемника не могла наладить моего плачевного положения. Желудок вопил, требуя пищи, а я нуждался в укрытии. Вместо этого сопровождаемый разносившимися по округе криками и улюлюканьем, я, словно загнанный зверь, бежал с добытым на охоте оленем на плечах по мрачному лесу, спасаясь от охотничьих собак, которые шли по моим следам. В какой-то момент, поняв, что сил больше нет, я решил остановиться и переждать.

– Почему ты мне это рассказываешь? – Голос Лауры походил на сдавленный хрип. – Хочешь лишить меня всего?.. – Она произнесла это еле слышно, словно извиняясь, будто, если бы она говорила громче, боль стала бы еще невыносимее.

Однако что-то хуже и больнее того, что она переживала в эту минуту, трудно было бы представить. Даже при большом желании.

– Потому что хочу, чтобы ты знала, что я за человек, – продолжил Шварц. – Когда свора гончих псов показалась на опушке, один, вырвавшись вперед, бросился на меня, пытаясь вцепиться мне в горло. Я, стараясь сохранять хладнокровие, отклонился в сторону и всадил ему в грудь кинжал. Потом добил еще двумя ударами. Избавившись пинком от второго пса, я вынул из ножен шпагу и приготовился дорого продать свою шкуру. Но тут появились два вооруженных человека, очевидно лесничих, нанятых следить за неприкосновенностью земель, где я оказался, и положение мое от этого точно не стало лучше. Одежда этих двоих состояла из кожаных ярких казакк с эмблемой – шесть красных шаров на золотом фоне.

Лаура расплакалась. Мысленно вернулась в ту ночь, к мужчине с желтыми глазами. Всего за один миг она с невыносимой ясностью осознала, что вся ее жизнь была обманом и что той женщиной, коей являлась сейчас, она стала по обычной прихоти судьбы.

Однако Лаура не проронила ни слова. Да и вряд ли бы смогла это сделать. Слезы душили ее. А от всхлипываний и рыданий, сотрясающих ее, казалось, выскочит из груди сердце.

– Увидев, что один пес валяется у меня в ногах с распоротым брюхом, а другой беспрестанно скулит, ступая на сломанную лапу, они недолго думая выхватили шпаги и бросились на меня, полные решимости поквитаться. Однако все пошло не так, как они представляли себе. Когда первый клинок засвистел в воздухе, мне удалось нагнуться – как раз вовремя. Шпага со свистом рассекла воздух у меня над головой. И пока потерявший равновесие после неудачного выпада лесничий оставался с незащищенным торсом, я ударил его снизу, и каким-то чудом мой клинок попал ему прямо в живот, пронзив его насквозь. Первый лесничий, выронив шпагу, рухнул на колени. Второй, увидев, как обернулось дело, ненадолго замешкался, и это секундное промедление ему дорого обошлось. Не теряя времени, я воткнул кинжал ему в ногу, буквально пригвоздив к земле. Раздался глухой звук, потом крик. Не дожидаясь, пока лесничий придет в себя, я перерезал ему шпагой горло. Жалобно поскуливавшие гончие отступили, испугавшись внезапного и безудержного приступа обуявшей меня ярости. Не медля ни секунды, я снял казакку со второго убитого и надел ее. Взял и его сапоги. А порывшись в их сумках, нашел с десяток флоринов.

Лауре казалось, что она умирает. Она до последнего надеялась, что Шварц не произнесет эти слова, однако это случилось.

Она медленно вышла из большой ванны. От одной лишь мысли о том, чтобы находиться рядом с ним в эту минуту, ее едва не выворачивало наизнанку. Лаура не винила Райнхардта, однако справиться с естественным чувством отвращения, которое ее тело диктовало прежде, чем его осознавал разум, ей не удавалось.

Шварц казался далеким, неспособным остановить рвущийся из него поток слов, которые ранили больнее тысячи шпаг.

– Усталый, измученный, я взвалил на плечи оленя и пустился прочь от того места; бежал до тех пор, пока, обессилев, не рухнул у входа в какой-то грот. Я заполз внутрь и провалился в забытье. Не знаю, сколько я находился в горячечном бреду. Когда понял, что в состоянии удержаться хотя бы на коленях, я разжег огонь, разделал оленя, поджарил кусок мяса и съел. Почувствовал я себя лучше к концу, наверное, – согласно моим приблизительным подсчетам, – третьего дня; хотя галлюцинации и судороги так и не прекратились. Глаза горели. Когда мне наконец показалось, что смогу держаться на ногах, я выполз из грота. Положил в мешок немного мяса и пустился в дорогу. Я чувствовал, как внутри пылает, пожирая меня, нестерпимый огонь, а неутолимая жажда иссушает каждую клеточку, причиняя почти что телесную боль. Я должен был дать выход этому дьявольскому пламени. Однако не знал как. Еще накануне, очнувшись от забытья, я ощутил это острое, неудержимое желание. Выйдя из леса, я очутился на дороге и брел по ней, пока не увидел вдалеке повозку. Вечерело. Подойдя ближе, я обнаружил двух распряженных, стреноженных лошадей. Хозяин, верно, находился далеко. Я забрался в повозку. Хотел найти какую-нибудь одежду, чтобы заменить изорванную и слишком броскую казакку. В этой повозке я увидел невероятной красоты девушку с черными волосами и зелеными глазами. То, что случилось потом… тебе слишком хорошо известно. На твоем теле до сих пор есть отметины.

Лаура не произнесла ни слова. Она окаменела. Посмотрела на Шварца в последний раз и ощутила, как кольнуло в сердце. И горечь – едкую, жгучую, наполнявшую душу.

Слезы высохли, и она испытывала лишь неописуемое, безмерное чувство пустоты.

Молчала, избегая смотреть в его сторону.

Швейцарец вышел из ванны; Лаура слышала, как он вытирается, надевает одежду.

– Уходи, – ровным голосом произнесла она, – и никогда больше не пытайся искать встречи со мной. Если вдруг случайно встретишь меня снова – лучше не смотри в мою сторону, потому как я не могу поручиться, что не убью тебя.

Он так и сделает.

Никогда больше не увидит ее.