Контессина заметила, как он устал.

И хуже того: ей показалось, что он подавлен.

Да, Козимо ласково смотрел на нее и улыбался – как делал всегда, когда хотел успокоить ее, – однако на этот раз она чувствовала, что опасность поджидает их у дверей: она совсем рядом и так велика, что способна смести их, разрушить их жизни. Война с Миланом могла стать действительно фатальной. Контессину охватило мрачное предчувствие.

– Поклянись мне, что вернешься, – со слезами на глазах обратилась к мужу. – Не было никакой нужды ввязываться в эту войну! Зачем ты это сделал? Почему вы с Лоренцо хотите снова причинить нам боль? Неужели мы недостаточно страдали, находясь в разлуке, когда вас изгнали из Флоренции? А когда ты находился в Альбергетто, полагаешь, знать, что ты в руках врагов, в шаге от смерти, – этого недостаточно? Почему Медичи должны всегда испытывать судьбу? Или нет – не испытывать, а, как ты сказал, пытаться, порой безуспешно, направлять ее туда, куда им хочется?

Вопросы, вопросы… Они срывались с губ Контессины, точно грозное, неуправляемое войско: бурный, стремительный поток «почему» и «зачем», которые шли из глубин ее исстрадавшейся души и требовали объяснений этому новому испытанию, к которому ее вынуждали. Конечно, сомнений нет: она будет в молитвах и посте ждать мужа и просить Господа быть с ним милостивым. Однако почему их жизнь всегда должна висеть на волоске, который к тому же, казалось, вот-вот готов оборваться.

Однако Контессина понимала: Козимо не остановить. Не в этот раз. Не после того, что случилось за последние десять лет. Разве мог он оставить безнаказанной очередную – она уже сбилась со счета которую – попытку Ринальдо дельи Альбицци захватить Флоренцию?

Козимо будет воевать. И вместе с ним Лоренцо. Контессина давно предчувствовала, что этот час близок. Знала, что, сколь бы она этому ни противилась, он все равно придет. И то, сколько церквей построил Козимо, сколько произведений искусства создано на его деньги или сколько филиалов банка ему удалось открыть, работая самозабвенно и не покладая рук, не имело значения.

Пока Ринальдо дельи Альбицци и Филиппо Мария Висконти сильны, Флоренции не приходилось мечтать о мире.

– Я должен покинуть тебя, любовь моя. Не могу остаться, не могу бросить своих солдат, не в этот раз. Мое место на поле битвы. Вместе с Лоренцо. Вместе с моим двоюродным братом Бернадетто, который стоит во главе наших людей. Хочу, чтобы все видели: я не боюсь возложенной на меня ответственности и не устранюсь от командования войском.

– Однако то, что ты делаешь, лишено смысла! Сражаться полагается солдатам!

– Я не намереваюсь вести себя как безумец, идя в атаку в первых рядах. Я не военный! Однако желаю находиться рядом с солдатами, которые сражаются на нашей стороне. Они должны видеть меня и понимать: я верю в нашу лигу и поддерживаю сей союз против Филиппо Марии Висконти, понимаешь? Иначе все мои обещания и уверения покажутся пустыми разглагольствованиями, годными лишь для того, чтобы сотрясать воздух. А этого я позволить не могу.

Контессина наклонила голову, обняла мужа и приникла к нему, позволив утереть ей слезы.

– Пообещай мне, что не полезешь в самую гущу сражения, – едва слышно произнесла она.

– Я слишком дорожу моими близкими, дабы позволить гневу ослепить меня. И знаю свои возможности. Знает их и Лоренцо.

С этими словами, поцеловав на прощание жену, Козимо вскочил в седло и направил коня к дожидавшемуся его брату; вместе они поскакали в сторону городских ворот.

И пока, свернув в узкую улочку, они не скрылись из вида, Контессина смотрела им вслед.

Потом перевела взгляд на великолепную статую Давида. Муж заказал ее одному из своих самых любимых скульпторов – Донателло: хотел украсить двор палаццо Медичи. Долго не сводила глаз с мраморной фигуры с ангельским лицом и мускулистым телом. Подумала, что во взгляде юноши таится что-то трудно выразимое словами. Будто и в самом деле, работая над статуей, скульптор хотел сделать так, чтобы никто так и не смог понять до конца, что им двигало, о чем он думал, и еще меньше – о чем думал мраморный юноша, который пристально и дерзко смотрел на нее с пьедестала.

Точно так, как Козимо этим утром, когда они прощались. Его обычно спокойный взгляд словно затянуло пеленой, за которой скрывались вызов и решимость.

Козимо и Лоренцо отправились в расположение флорентийского войска, чтобы примкнуть к Бернадетто Медичи, Микелетто Аттендоло и Людовико Мочениго.

Им предстояло встретиться в бою с солдатами Никколо Пиччинино, которые расположились в окрестностях Борго-Сансеполкро.

Этот полководец казался непобедимым: за последние годы никому не удалось одолеть его.

И это, конечно, лишь усиливало ее тревогу.

Произнесла про себя молитву. Потому как ничего более ей не оставалось делать.

Райнхардт Шварц прекрасно понимал, что задумал Никколо Пиччинино. Они уже давно сражались бок о бок, и швейцарец хорошо изучил капитана, возглавлявшего миланское войско.

Второго такого интригана и приспособленца трудно было сыскать. И возможно, именно это являлось секретом его популярности у наемных солдат. Он и сейчас остался верен себе. Прибыл в Перуджу с разрешением от папского наместника, вошел во главе пятисот кавалеристов через Порта Сант-Анджело в город и спешился возле палаццо делла Синьория. Велел своим людям посадить в тюрьму главного казначея Микеле Бенини, обвинив того в казнокрадстве, убедил наместника понтифика, архиепископа Неаполитанского, покинуть город, передав с ним послание для Евгения IV. Затем распорядился вручить себе восемь тысяч дукатов – вернее сказать, попросту их конфисковал, – после чего вернулся в лагерь много богаче, чем когда его покидал.

И это всего один из бесчисленных хитроумных маневров Пиччинино!

Потом он направился в Муджелло и там хитростью и обманом грабил и наживался, опустошая окрестные земли; так продолжалось, пока Филиппо Мария Висконти не сказал, а точнее, не приказал напасть на Флоренцию. Герцог Миланский рвал и метал: набивая себе карманы и бесчинствуя, Пиччинино слишком долго откладывал наступление, и потому теперь Филиппо Мария требовал от него немедленной и образцовой победы. Самой жестокой, самой престижной. И самой трудной.

Именно потому тем вечером капитан решил расположиться со своими солдатами в Сансеполкро, что раскинулся в верховьях Тибра на склонах горной цепи, разделяющей долины Альта-Валь-Тиберина и Валь-ди-Кьяна.

К его войску из тысячи кавалеристов примкнули еще две тысячи местных жителей. Надеялись поживиться легкой добычей, потому как слава о безжалостности и неустрашимости Пиччинино казалась им самым верным залогом победы. И к тому же капитан, как всегда, сделал беспроигрышную ставку на ненависть и зависть – чувства, которые переполняли население Сансеполкро, когда речь заходила о соседнем Ангьяри, небольшом городке, находящемся чуть более чем в двух милях от них.

Был задуман очередной хитроумный ход: атаковать и разорить Ангьяри, чтобы потом оттуда налететь, как стая воронов, на город Медичи. Однако не являлось секретом и то, что рядом с маленьким тосканским городком, на виду у всех, расположились лагерем солдаты антигерцогской лиги. Их шатры темнели на склонах холма, на котором раскинулся городок. Кого тут только не было: генуэзцы, венецианцы, отряды понтифика; даже флорентийцы и те уже добрались до лагеря. Ибо предстояло сражение, исход которого – каким бы он ни оказался – определил бы новую расстановку сил между государствами. И потому солдаты лиги с неусыпным вниманием ждали, когда Пиччинино отдаст своим людям приказ выступать.

А люди герцога перед решительной битвой находились не в лучшей форме. Их беспорядочные, похожие на нашествие саранчи набеги на мирные городки Тосканы, без ясной цели и с напрочь отсутствующей стратегией, являлись худшим способом подготовки к сражению. И не в последнюю очередь потому, что на эффект неожиданности, учитывая происходящее, они рассчитывать уже не могли, да и в численности, даже несмотря на две тысячи солдат, пополнивших их ряды в Сансеполкро, миланское войско явно уступало флорентийцам.

И вот сейчас отъявленный проходимец Пиччинино смотрел на Шварца, собираясь предложить какое-то чудесное решение, которое позволило бы выиграть битву.

Только безумец мог питать надежды в такой ситуации, особенно если учесть, что больше всего подстрекал и науськивал капитана Альбицци, доказавший за тот месяц, что находился в отряде, свою полную несостоятельность и ущербность.

Шварц знал, что Ринальдо нет равных в искусстве заговора, однако не представлял себе, насколько тот труслив. В эти последние дни он открыл в своем бывшем хозяине все самое худшее. Альбицци, отчаявшийся и разочарованный чередой поражений, пополнивших его коллекцию за последние годы, ставший неуверенным и гневливым от постоянного ожидания – с таким узник ждет заранее объявленной смертной казни, – превратился в тень того, кем был раньше. И если бы не его подлость и жестокость, почти что вызывал жалость.

И все равно они пойдут в атаку.

Несмотря на то, что все предвещало скверный исход.

Шварц скакал весь день и, по правде говоря, очень надеялся, что ему удастся хотя бы несколько часов поспать. После последнего набега на Монте-Кастелло-ди-Вибио, где отряд Никколо зверски расправился с местным населением, в ушах у Райнхардта все еще звучали душераздирающие крики, стоны раненых на улицах, вопли моливших о пощаде женщин, которых насиловали прямо на столах в разграбленных и преданных затем огню домах, плач детей. И взгляд – обезумевший и нездоровый – Альбицци, который, казалось, наслаждался, наблюдая, как пылают здания и истребляют жителей.

Солдаты угоняли даже скотину.

Однако Шварц чувствовал, что Никколо по-прежнему оставался недовольным, словно ему никак не удавалось удовлетворить все свои гнусные прихоти.

Потому присутствие войска антигерцогской лиги казалось прекрасным поводом, чтобы утолить его неукротимое желание проливать кровь, и отличной причиной пойти в атаку прямо на следующий день. Потому как, судя по всему, дерзкая и неуемная жажда действий, свойственная Пиччинино, делалась все неукротимее там, где задача усложнялась.

– Мой дорогой Райнхардт, – произнес капитан, демонстрируя острые, похожие из-за своих размеров на звериные, клыки, которые не могли скрыть даже его густые темные усы, – завтра я намерен атаковать Ангьяри, рассчитываю как следует поживиться и увезти с собой много трофеев. Кроме того, герцог полагает, что Ангьяри станет дверью, которая откроет нам путь во Флоренцию. Признаюсь, первый раз его соображения видятся мне разумными и безупречными. А посему мы так и поступим. Отряд в атаку поведешь ты. Сделаем вид, что наше войско возвращается в Романью, однако, добравшись до Понте делле Форке, разделимся: легкая кавалерия, отвлекая внимание, продолжит следовать по дороге на Читерну, ты же, во главе тяжелой кавалерии и пехоты, переправишься через реку и нападешь на Ангьяри, застав тем самым врасплох войска антигерцогской лиги.

«Однако какая замечательная новость», – подумал Шварц. Глубоко вздохнул.

– Знаю, ты предпочел бы что-нибудь попроще, однако в шатре тебя ожидает сюрприз. В качестве частичного вознаграждения за то, о чем я тебя прошу. И коли я не ошибаюсь, думаю, что по большому счету он для тебя самый желанный.

– Я так понимаю, Ринальдо дельи Альбицци и остальные синьоры, разодевшись в пух и прах, будут дожидаться исхода битвы на безопасном расстоянии.

– Ты все правильно понимаешь.

– И, как я опять же понимаю, приказы не обсуждаются.

– Твоя прозорливость уступает только твоему мужеству.

– Тогда, раз ничего нельзя изменить, я бы позволил себе выспаться.

– Дай отдых телу. Мы выступаем сразу, как взойдет солнце. Я намереваюсь атаковать в самое жаркое время дня, когда солнце в зените, – этого противник меньше всего ожидает. Только умалишенный отважится напасть в этот час.

– Да уж, – коротко ответил Шварц, смирившийся с тем, что его капитан не отступит от принятого решения, и направился к шатрам.

Разумеется, он догадался, кто его ожидает, и в глубине души испытал страх. Перед самим собой и, разумеется, перед своей трусостью. Он безвозвратно разрушил жизнь Лауры, которую эта самая жизнь и так не баловала, не пожалев от щедрот своих разве что лжи и жестокости. И главной причиной тому являлся он.

Эти тягостные мысли, неотступно преследовавшие в последнее время Шварца, стали настоящим наваждением; швейцарцу даже пришло в голову, что они добьют его во время сражения, если, конечно, солдатам лиги не удастся сделать это раньше.

Потому решил, что не готов сейчас встретиться с Лаурой. Ведь, конечно же, именно она ожидала его в палатке – Райнхардт в этом не сомневался.

И ненавидел себя.

Собрав в кулак всю свою волю, развернулся и пошел в другую сторону. Направился на заброшенный сеновал. Там он отдохнет, и мрачные мысли не будут его тревожить.

Если ему удастся выжить в сражении, Лаура сможет высказать ему все, что пожелает, или, если сочтет такой исход справедливым, даже убить его. А против того, что это казалось справедливым, возразить было нечего. Однако сейчас думать ему надлежит лишь о том, как спасти свою шкуру.

Завтра будет бойня, и ему понадобятся все силы, чтобы выстоять до конца.