В соборе яблоку было негде упасть. Справа – католические кардиналы и епископы, слева – состоящее из архиереев и монахов высшее духовенство греческой церкви. И те и другие в длинных облачениях: красные с золотом у первых и черные с серебром у вторых.
На главном алтаре в парадном одеянии стоял понтифик Евгений IV. Перед ним лежал написанный на тончайшем пергаменте текст, провозглашающий примирение и унию двух церквей – западной и восточной.
Рядом с папой, под сводом величественного купола Брунеллески, находился кардинал Джулиано Чезарини: он зачитывал составленный по общему согласию и одобрению декрет, где провозглашалось воссоединение церквей и скреплялся союз, который открывал дверь политическим и даже военным соглашениям, направленным на защиту христианского мира от османов, и намеревался разрушить последние преграды, разделяющие Византию и западные королевства.
Козимо обратился в слух. Он сидел на одном из первых рядов: ему в виде неслыханного исключения позволили присутствовать на этой торжественной церемонии.
Слова декрета являлись плодом горячих обсуждений и жарких споров, длившихся только во Флоренции многие месяцы, не говоря уже о годах, проведенных в бесконечных дебатах сначала в Базеле, а потом Ферраре; всем, кто присутствовал в соборе, они казались живительным бальзамом, проливающимся на их сердца.
– Греки утверждают: говоря о том, что Святой Дух исходит от Отца, они не имели намерения исключать Сына; латиняне, с другой стороны, подтвердили, что, заявляя, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына, они никоим образом не хотели исключить то, что Отец есть исток и начало всякой божественности, а следовательно, и Сына и Святого Духа; и также не считают, что существуют два начала или два исхождения. Едино начало и едино исхождение Святого Духа. Следовательно, отсюда проистекает единый и неизменный смысл истины, а посему следствием вышесказанного является ясная и неоспоримая формула святого и угодного Богу союза.
Ни от кого не ускользнула значимость сказанного. И тем более от Козимо, который осознавал его истинную важность и глубинный смысл, особенно в свете того, что поверил ему месяцем ранее Виссарион Никейский.
В голове Козимо обретал формы план – настолько грандиозный, что он боялся признаться в этом самому себе, – даже если, слушая эти слова, чувствовал, что все задуманное может стать явью.
Знал, что на нем лежит большая ответственность. Знал, что теперь ожидания высоки. Никому прежде не удавалось достичь подобных заоблачных высот. И все же антигерцогская лига имела все шансы стать светской институцией, гарантирующей, как гласил зачитанный Декрет, святой и угодный Богу союз.
А вдруг он, Козимо, всего лишь безумец-идеалист? Лоренцо, который и в эту минуту находился с ним рядом, казалось, придерживался другого мнения. Он много раз не упускал случая подчеркнуть, что этот союз являлся настолько хрупким, что развалился бы при первом порыве ветра.
И все-таки, насколько было известно Козимо, мечтать никому и никогда не возбранялось и не приносило вреда. Напротив, именно самые невероятные и, казалось бы, несбыточные фантазии порой воплощались в головокружительные проекты.
– Во имя Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, с одобрения этого Флорентийского Вселенского собора, распоряжаемся, дабы сию догму приняли и почитали все христиане; таким образом, все должны исповедовать единоначалие, а значит, что Святой Дух всегда исходит от Отца и Сына, и что в вечности исходит от одного и от другого, как от единого начала и от единого источника; и заявляем, что утверждение святых отцов и ученых мужей – что Святой Дух исходит от Отца через Сына – стремится к трактовке, что Сын, как и Отец, – есть причина, согласно грекам, и начало, согласно латинянам, существования Святого Духа…
Слушая эти слова, Козимо закрыл глаза. Великое чудо объединения двух церквей свершилось. Теперь долгие месяцы соборных диспутов и заседаний принесут свои плоды. Улыбнулся при мысли, что такое важное событие происходит в Санта-Мария дель Фьоре.
Возможно, это чудо архитектуры станет храмом успехов и достигнутых целей. Еще несколько мгновений он оставался с закрытыми глазами, словно убаюкивая себя последними словами, произнесенными Джулиано Чезарини.
– Верно ли то, о чем говорят?
Козимо, изучавший закладной вексель, поднял глаза.
Стоявшая перед ним Контессина потемнела в лице. Гневно нахмурила брови, крепко сжала губы – по всему казалось, что это не было простой сиюминутной вспышкой плохого настроения. Всю неделю Козимо чувствовал, что она вынашивает что-то, и – как всегда поступал в таких случаях – дожидался, чтобы ярость Контессины прошла сама по себе. Однако, совершенно очевидно, этого не случилось.
– И о чем говорят? – решился он спросить.
Контессина в недоумении покачала головой.
– Я тебя более не узнаю! – с горечью в голосе произнесла она. – Раньше ты по меньшей мере доверился бы, потрудился бы хоть шепнуть мне о своих сомнениях, о своих планах. Теперь же все меж нами сделалось тщетным, бесполезным и чужим. Разве не так? – Козимо не знал, что ответить. – Пиччинино захватил Верону и идет на Падую. Его солдаты добрались до Венеции, и даже если твой близкий друг Франческо Сфорца, с которым вы так долго переговаривались, кажется, сдерживает его, складывается впечатление, что он решительно настроен рано или поздно оказаться на подступах к Флоренции. Лоренцо утверждает, что весь этот собор – оставим в стороне обещания и договоренности, направленные на объединение двух конфессий, – на самом деле лишь очередной твой ход, дабы привлечь на нашу сторону папу и его армию. И теперь я спрашиваю тебя: когда ты собирался мне об этом рассказать?
Козимо изумленно поднял брови. Разве он должен был это сделать? Однако этот жест только лишь распалил Контессину.
– Тебя удивляет подобная просьба? После всего, что я сделала для тебя? За все эти годы? – продолжила она, не давая ему передышки. – Оставаясь всегда, повторяю, всегда рядом с тобой? Даже когда все, казалось, обернулось против нас! И сейчас, по-твоему, после изгнания, подкупа, ожидания, расставания я должна сидеть тихо и помалкивать, чтобы в один прекрасный день узнать, что ты покинешь меня и отправишься сражаться и, может, даже погибнешь, так и не сказав мне правды? Нет, в самом деле, любовь моя. Если ты так обо мне думаешь…
– Я о тебе думаю все самое хорошее, что только способно прийти на ум. С самого первого дня, увидев тебя, я всей душой возжелал стать для тебя лучшим из мужей. Я надеялся и пытался быть таким для тебя, для нашей семьи. Возможно, сие у меня не всегда получалось. Касательно причин, подтолкнувших меня предложить собору перебраться во Флоренцию, – ну так в Ферраре свирепствовала чума… Что я, по-твоему, должен был делать? И да, действительно, я намереваюсь заручиться поддержкой папы и обеспечить нам все необходимые послабления. Я плохой муж, потому как забочусь о своей семье? И чем мне платят люди, которые являются частью моей семьи? Ты и мой брат временами ведете себя одинаково! Я вас в самом деле не понимаю. Да, согласен, я должен бы был больше советоваться с вами, во всяком случае принимая решения, что касались собора; однако существуют обстоятельства, когда обсуждения и разговоры являются бесполезными тенетами и промедлениями. И потом, я не понимаю: почему такую важную возможность, как объединение двух конфессий, нужно непременно сводить к обычной политической интрижке, цель которой – заручиться союзником в войне. Вопрос много сложней, и я бы попросил доверять мне, когда говорю, что все, что я делаю, имеет единственной целью обеспечить тебе и нашим сыновьям самое лучшее и достойное существование!
Контессина приблизилась к нему. Взгляд едва заметно смягчился. Это, конечно, не бог весть что, однако все же лучше, чем ничего.
Козимо посмотрел ей в глаза. Годы шли, а красота жены не померкла. Зеленая гамурра, расшитая серебром и украшенная жемчугом и бриллиантами, подчеркивала матовую белизну и удивительный свет, который исходил от ее кожи. Контессина была на редкость хороша. Он взял ее за руки.
– Я не хочу исключать тебя, любовь моя, – произнес он ласково, – я хочу защитить тебя. Ужели в этом есть что-то предосудительное?
– Нет, – ответила она, не отводя взгляда, – однако ты знаешь, что я не нуждаюсь в защите, а даже ежели бы и нуждалась, то уж точно не более, чем ты. Мне страшно, Козимо, понимаешь? Эти бесконечные игры – союзы, политические расчеты, реформы, твои люди, заседающие в палаццо делла Синьория, отношения и связи, которые ты поддерживаешь с Евгением IV, советы с офицерами венецианской армии – из-за всего этого и многого другого ты слишком подвергаешь себя опасности. Твои враги множатся и строят против тебя заговоры. И, несмотря на все это, кажется, что тебе не терпится найти себе еще врагов, – будто тех, что уже есть, недостаточно! Бывают дни, когда ты и в самом деле пугаешь меня. Возможно ли, наблюдая за этим, не волноваться? А теперь, положа руку на сердце, ты можешь утверждать, что я не права?
Он коснулся губами ее точеного лба. Она была такой хрупкой и такой сильной, словно цветок, который противостоит ветру, и суровой – такой, как выдалась последняя зима. Он любил жену, любил сильно. Аристократичная гордость соединялась в ней с необычайной выдержанностью. И уж если она гневалась, всегда имелась очень веская и совершенно определенная причина. Козимо и впрямь повезло в супружестве.
Он улыбнулся.
– Сдаюсь. Я понимаю: ты права, я действительно не упускаю случая и стараюсь заключать все новые и новые союзы, так ведь, с другой стороны, по моему разумению, лучше действовать, чем выжидать. Вспомни, что произошло в последний раз, когда мы решили не торопить события… Я оказался в Альбергетто, и нам едва удалось спастись. А потом еще пришлось провести в разлуке целый долгий год.
– И я не намереваюсь более жить в подобной муке, – с нажимом произнесла Контессина. – Никогда более.
– Я тоже, любовь моя. И именно поэтому я желаю положить конец этой изматывающей партии.
– Что ты имеешь в виду?
– Буду откровенен. Потому как поступить иначе с женщиной, которую люблю, не могу. Ринальдо дельи Альбицци всегда был трусом, он предал город, который всего несколько лет назад поднял его на самую высокую ступень во властной иерархии, и никогда не перестанет кусать себе локти, сожалея о том, что его выгнали отсюда. Вот уже много лет – полагаю, не стоит даже говорить об этом, – этот изворотливый змей строит козни, дабы вернуться во Флоренцию. Филиппо Мария Висконти, герцог Миланский, с нетерпением ждет удобного случая, он поручил своему капитану Никколо Пиччинино продумать план нападения. Об этом донесли наши шпионы. Однако Пиччинино допускает серьезную и даже фатальную ошибку – точно такую, какую несколько лет назад совершил я сам. Он выжидает. Слишком долго. Не имеет значения, что в попытке вызвать недовольство или завуалированно угрожать Флоренции, он продолжает завоевывать – чтобы потом потерять их – замки, не имеющие стратегического значения. Потому как, поступая подобным образом, капитан миланского войска дает нам возможность подготовиться. И ты права, когда говоришь, что желание упрочить связи с папой Евгением IV направлены и на это тоже. Однако то, что тебе придется понять, любовь моя, – избежать этого столкновения не удастся. Приходит час, когда уготовленное судьбой должно свершиться, а значит, рано или поздно это произойдет – ни ты, ни я не в силах этому помешать. Потому все, о чем я тебя прошу, – еще раз набраться мужества. Не знаю, сколько понадобится времени, я уверен в одном: день этот настанет, и когда он настанет – надеюсь, ты будешь рядом.
– Как всегда, – произнесла Контессина, по пылающим щекам которой катились слезы.
Козимо обнял ее.
– Как всегда, любовь моя. Я молю простить меня. Знаю, что требую многого, однако обещаю: это в последний раз. Последнее препятствие, отделяющее нас от мира и процветания. К несчастью, судьба не всегда нам благоволила, и сам я совершил немало ошибок. Однако судьба – это и то, что человек строит для себя и для своих близких. Я чувствую: то, что вот-вот случится, положит конец выпавшим на нашу долю испытаниям, и в нашем любимом городе воцарятся наконец спокойствие и красота.
– Надеюсь, любовь моя, – в словах Контессины по-прежнему звучала неуверенность, – однако в глубине души боюсь того дня, когда свершится то, что уготовила нам судьба, потому как не всегда все идет так, мы желаем или запланировали. Скажу со всей откровенностью: надеюсь, этот день не настанет никогда.
Козимо, не говоря больше ничего, обнял ее.
– Как бы мне хотелось провести так всю мою жизнь, – с грустью в голосе произнесла Контессина, – однако сие невозможно. Обними меня крепче, любовь моя, потому как судьба еще раз собирается разлучить нас. Я чувствую.
И хотя слезы ее высохли, она прижалась к мужу и замерла в его объятиях, словно желая, чтобы это мгновение длилось вечно. Сердце ее сжималось от какого-то странного и мрачного предчувствия, однако она повторяла про себя, что не следует об этом думать и что все будет хорошо. Даже понимая, что все это не более чем самообман.