– Мы должны уничтожить Флоренцию, ваша милость, ждать больше нельзя. Медичи становятся слишком сильными и влиятельными, – настаивал Ринальдо дельи Альбицци. – То, что Козимо удалось перенести Вселенский собор в свой город, говорит о его недюжинных талантах. Он стремится упрочить союз с папой.

– Да уж, – подтвердил Никколо Пиччинино. – И если начистоту, я бы на вашем месте не доверял этому изворотливому, как змея, Франческо Сфорца. Этот человек коварен и только и ждет удобного случая, чтоб сменить знамя, под которым воюет; и клянусь Богом, коли вы продолжите заступаться за него, он обернется против вас же, мой господин.

– Молчать! – взвился Филиппо Мария Висконти.

Поднялся со своего деревянного стула с высокой спинкой и принялся мерять шагами зал. Он и только он являлся герцогом Миланским и уж точно не нуждался в советах тех, кто не удосужился начистить свои сапоги и кому следовало знать свое место, а значит – подчиняться его приказам или придерживаться его решений. Да как они смеют! Эти людишки существуют только потому, что он дозволяет это. Ему достаточно щелкнуть пальцами, и они исчезнут, а их место займут другие. Не говоря уже о том, что именно он платит этому идиоту Альбицци, о чем тот постоянно умудряется забывать. Герцог сверкнул глазами, глянул по сторонам: Райнхардт Шварц – вот кого не в чем упрекнуть! Никто не сравнится с ним на поле боя; и, как не раз говорил ему Пиччинино, чего-чего, а отваги швейцарцу не занимать; к тому же он не раздает советов и говорит, только когда его спрашивают. Чудесная привычка! Вот и сейчас наемник стоит в сторонке и молча разрезает огромным ножом яблоко.

Филиппо Мария кивнул швейцарцу так, словно в эту минуту более всего нуждался именно в этом фрукте.

– А вы, – обратился к нему герцог, – что вы думаете обо всем этом, мой добрый Шварц?

– Я? – спросил швейцарский наемник, более удивленный, чем раздраженный вопросом.

– Вы разве видите кого-то еще? Да, я разговариваю именно с вами, и мне угодно знать ваше мнение.

Шварц, не изменяющий своим привычкам, ответил не сразу. То, что вопрос ему задал сам герцог, не имело для него никакого значения. Прожевал кусок яблока, проглотил его. Потом заговорил.

– Думаю я, мой господин, что в словах Ринальдо дельи Альбицци есть доля истины. Есть она также и в том, что сказал мой капитан. Ни для кого не секрет, что Франческо Сфорца всерьез подумывает поддержать венецианские войска. А всем известно, насколько прочна дружба, связывающая Венецию и Медичи. Скажу прямо: я считаю, что однажды человек подходит в своей жизни к такому рубежу, когда последнее, решающее сражение, которое принесет победу одной стороне и поражение другой, откладывать более нельзя. Приходит час, ваше превосходительство, когда или убиваешь ты, или убивают тебя, выигрываешь или теряешь все, третьего не дано.

– И по-вашему, этот самый час настал? Именно сейчас?

– Точно не скажу. – Шварц замолчал. Что за каверзные вопросы задает нынче герцог? Как ему могло прийти в голову, что простой наемник в состоянии дать ответы? Шварц подумал, что Филиппо Мария, похоже, окончательно выжил из ума. И, судя по его виду, так оно и есть.

– А тогда, Шварц, я вас спрашиваю: зачем вы мне нужны? Говорите загадками, точно как моя отравительница! Но вы же, черт подери, солдат!

Райнхардт положил в рот еще одну четвертинку яблока.

Оно было вкусным и сочным.

Висконти спокойствие швейцарца выводило из себя.

И что хуже того, сверкнув глазами в сторону Ринальдо дельи Альбицци, он заметил, что тот готовился задать очередную порцию вопросов.

Тогда герцог решил его опередить.

– Что еще вы желаете знать? – злобно выкрикнул он.

– Видите ли, ваша милость… – снова принялся за свое Альбицци, – то, что Козимо Медичи собирается с помощью Флорентийского собора поспособствовать объединению церквей, дабы заручиться поддержкой Евгения IV, является фактом; а понтифик, даже несмотря на последние разногласия с Базельским собором и императором Сигизмундом Люксембургским, стремительно завоевывает влияние и поддержку. Придет день, когда папа вернется в Вечный город, – сие всего лишь вопрос времени, – и дружба, связывающая его с Медичи, окажется еще более губительной для вас. Потому я позволю себе посоветовать вам нанести удар сейчас, пока еще они не достигли того положения, когда с ними уже будет нельзя справиться.

Ринальдо произнес свою тираду, тщательно подбирая слова, – за последние годы он научился взвешивать каждую фразу, которую собирался произнести. Или, во всяком случае, надеялся, что научился. Человеку, который так давно ведет жизнь изгнанника и заговорщика, непозволительно выказывать пренебрежительное отношение к тому, кто предоставляет ему кров. Долгие годы ожидания не сломили Ринальдо, однако дерзости и нахальства в нем поубавилось, и потому теперь его требования более походили на мольбы простого смертного. Он не оставил мечты вернуться во Флоренцию, однако ежечасное плетение интриг, требовавшее выдержки и спокойствия паука, затаившегося в ожидании своей жертвы, до крайности изматывало его. Он устал и был близок к отчаянию. Чем больше он старался ухватить свою мечту, тем больше ему казалось, что она ускользает от него и руки его сжимают воздух. Даже взгляд Ринальдо – когда-то твердый, вызывающий – переменился, сделался безжизненным и унылым.

– Дорогой мой Альбицци, – неожиданно спокойно произнес герцог, – хотите верьте, хотите нет, высказанные вами опасения беспокоят меня не меньше вашего. Посему, полагаю, вы будете довольны узнать, что ваш час наконец пробил. Вы возьмете реванш за ваше поражение, можете в этом не сомневаться; однако вам не должно забывать, кому вы обязаны служить верой и правдой и быть благодарным. За эти годы вы научились сдержанности. Я помню, как вы приехали сюда с поджатым хвостом и при этом изрекали на каждом шагу нравоучения. Признаюсь, что ваше теперешнее поведение кажется мне более подобающим. И тем не менее ежели вы… а также вы, Пиччинино, полагаете, что вам дозволено диктовать мне, как и когда атаковать, – вы крупно ошибаетесь. Решение остается за мной всегда и при любых обстоятельствах. И я, герцог Миланский, имею сообщить вам следующее, – сию кампанию должно продумать и подготовить в малейших деталях, не оставляя ничего на волю случая: именно это позволяло мне давать отпор врагам, а и нередко одерживать над ними верх. Потому сейчас я приказываю капитану моего войска объединиться с Джанфранческо Гонзагой и направиться в Венето, дабы выступить против Гаттамелаты и Бартоломео Коллеони и остановить наконец Венецию, которая слишком продвинулась вглубь прилегающей к побережью территории. После же, капитан, приказываю вам пересечь реку По и идти на Флоренцию. Я желаю, чтобы вы – вместе с Альбицци и всеми теми, кого удастся собрать Ринальдо, – взяли город. Разумеется, мой дорогой Шварц, сказанное касается и вас тоже. Понимаю, сию же минуту сделать этого не получится, и именно поэтому вам следует незамедлительно приступить к осуществлению плана.

Швейцарский наемник молча кивнул.

– Понадобятся деньги, мой господин, – заметил Пиччинино.

– Капитан, что касается денег, у вас их предостаточно. Удовлетворяйте аппетиты ваших людей добычей – трофеями, которыми наверняка сможете поживиться. Грабьте, насилуйте, убивайте – желаю, чтобы, заслышав ваше имя, люди дрожали от ужаса. Кое-кто некоторое время назад посоветовал мне проявлять сострадание к побежденным, однако такая стратегия не по мне: я верю в страх и вытекающее из него уважение и предпочитаю, чтобы меня боялись, нежели относились со снисхождением.

Ответ не очень-то пришелся по вкусу Пиччинино. Он надеялся вытрясти из Висконти хоть немного дукатов, а потому попытался настоять на своем.

– Разумеется, вы правы, мой господин. Однако же, с другой стороны, солдаты устали. Зима выдалась холодная, поля и реки замерзли. Я уже не говорю о несметном числе происходящих из этого трудностей: дороги находятся в таком состоянии, что перевозка припасов для войска оказывается крайне затруднительной или даже, осмелюсь сказать, вовсе невозможной. Мои люди жестоко страдают от болезней и лишений в зимних лагерях Ривьеры-ди-Сало, однако, несмотря на это, сражаются, препятствуя продвижению венецианской флотилии. Мне нужно дать им хотя бы что-то. Обеспечить весомый аргумент, ради которого имеет смысл идти вперед. К несчастью, бездействие убивает их более, чем холод. Посему прошу вас, помогите мне. В противном случае я за них не отвечаю.

Филиппо Мария недовольно фыркнул, не в силах скрыть раздражение. Его люди делались все более алчными и продолжали опустошать и так порядком истощившуюся казну. С другой стороны, он знал, что ежели кто-то и пытался удовлетворить жажду наживы военными трофеями, так это Пиччинино. И потому просьба его, по всей видимости, имела основания. И то, что положение именно такое, каким он его описал, тоже казалось правдоподобным.

Желая окончательно удостовериться в этом, Висконти обратился к Шварцу.

– И вы тоже, Райнхардт… Вы тоже подтверждаете то, что говорит мой заслуженный капитан?

Конечно, недоверие герцога к Пиччинино, который сражался под знаменами с его гербом, выглядело странным. С другой стороны, все знали, что Филиппо Мария снедаем подозрениями и страхами, что его предадут. Он уже давно жил за замками и засовами, почти что забаррикадировавшись, в крепости Порта-Джоя и покидал ее крайне редко. Подозревающий всех и вся Висконти окружил себя плотной сетью шпионов и соглядатаев, которым велел наблюдать за своими приближенными, так что временами случалось, что одни следили за другими, о чем герцог иногда пробалтывался по неосторожности. Все доносили на всех. Одним из излюбленных времяпрепровождений Висконти было, запершись в башне, вести долгие беседы со своими соглядатаями и выслушивать подробные отчеты о том, чем занимались его приближенные в то время, когда им полагалось служить своему господину. Взобраться на крутую вершину его немногих, покрытых завесой тайны предпочтений удавалось далеко не всякому, и все же каждый стремился взойти на нее, пытаясь показать себя преданнее и сговорчивее других. Именно таким Филиппо Мария более всего не доверял.

За время пребывания при дворе герцога Шварц уяснил, что наилучший способ выбраться живым из этой паутины маний и навязчивых идей – это говорить прямо и простыми словами именно то, что думаешь, поскольку сама мысль обмануть этого человека казалась ему невероятной.

– По моему мнению, ваша милость, с тем, что говорит мой капитан, дьявольски трудно поспорить. Я не припомню более суровой зимы, чем эта; и тех из наших людей, кого не ранили и не убили в последних боях венецианцы, теперь добивают холод и снег. Спору нет, они солдаты и знают, на что идут, однако вынужденное бездействие, виной чему стали неожиданно сильные заморозки, и вытекающее из этого отсутствие денег подвергают тяжкому испытанию их боевой дух. По правде говоря, я боюсь, что, несмотря на авторитет и влияние, которым пользуется капитан, значительная часть отряда может покинуть ряды вашей милости.

– Ради всего святого, Райнхардт, они всего лишь наемники, неужели мы не сумеем набрать новых! – гневно рявкнул герцог Миланский.

– Конечно, ваше превосходительство, вы совершенно правы, однако замечу, если позволите: не думайте, что найти замену – простое и само собой разумеющееся дело: с приходом новых людей правила и порядки, сложившиеся в отряде, нарушатся, и наладить их заново мне представляется затруднительным. Потому полагаю, что лучший способ, дабы получить много больше завтра, – это дать хоть что-то сегодня.

– Проклятье, будь по-вашему! Вам выдадут пять тысяч дукатов – разогнать это уныние и поднять боевой дух, но ни одним золотым больше! И учтите, снег или не снег, я желаю, чтоб вы как можно скорее выступили в направлении Вероны и Соаве: нужно прогнать из лагуны этих проклятых венецианцев. После чего ваша цель – Флоренция, все понятно? Да, вот еще, возьмите с собой Ринальдо дельи Альбицци, коли ему так не терпится покинуть сей замок! Полагаю, немного поразмяться в сражениях перед тем, как победно войти в свой город, пойдет ему только на пользу. Все понятно? А теперь вон! Все трое! – загремел на весь зал герцог, который не мог дождаться минуты, когда избавится наконец от этих трех пиявок.

Альбицци, Пиччинино и Шварц поклонились и, не осмелившись вымолвить ни слова, вышли.

Оказавшись за дверью, Шварц сразу направился в ту сторону, где находились апартаменты Лауры Риччи, а Никколо и Ринальдо, укрывшись в небольшой нише неподалеку от входа в зал, остались секретничать.

Чтобы попасть в восточное крыло, где обитала та, что стала личной отравительницей герцога, Райнхардту пришлось спуститься по лестнице и пройти через главный двор; и все это время его одолевали мрачные мысли.

С того самого дня, как их господином стал Филиппо Мария Висконти, минуты, проведенные с Лаурой, делались все более редкими и в некотором смысле горькими. Секрет, который так давно носил в себе Райнхардт и которым он ни с кем никогда не делился, казалось, вот-вот готов был сорваться с его губ.

Шварц не мог объяснить, что им двигало, не сумел бы сказать, почему именно сейчас. Возможно, причина крылась в том, что он слишком долго хранил эту тайну и, несмотря на то что не хотел в этом признаться, в самом деле дорожил Лаурой.

Как иначе объяснить то, что он, рискуя жизнью, вызволил ее из мрачной тюрьмы Поцци? Однако не понимал, почему не сбежал с ней. В некотором смысле ему казалось, что он сделался пленником того себя, каким стал. Райнхардт ненавидел ремесло наемного солдата, однако ничего другого не умел, да и, в общем-то, не вошла Лаура в его сердце настолько, чтобы он решился бросить все и посвятить себя только ей.

А может, он был всего лишь трусом?

Или же в глубине души считал, что не заслуживает счастья. Ведь то, что забыться, чувствовать себя радостным и спокойным ему удавалось только с одной-женщиной, не вызывало ни малейших сомнений.

Однако столь жестокой была эта внутренняя борьба между необходимостью поделиться и страхом ранить Лауру, что Шварц рвался в бой и искал сражений с одной лишь целью – иметь достойный предлог, чтобы не встречаться с ней или делать это как можно реже, несмотря на то что сердце его кровоточило. И все же не мог позволить, чтобы мучительный секрет, хранящийся в самом потаенном уголке его души, причинил ей страдания. Думал, ему удалось стереть из памяти те страшные воспоминания, однако спустя годы – может, из-за особенной жестокости последних сражений – они вдруг вновь нахлынули: острые и болезненные, извлекая из небытия все, что казалось давно похороненным; прошлое, словно призрак, неотступно преследовало его, не давая покоя его израненной душе.

Дни Шварца теперь сделались мрачными и однообразными, встречи с Лаурой – все более редкими; минуты поблекшей страсти превратились в тоскливое ожидание неизбежного конца.

В некотором смысле ему казалось, что коварное время просто выжидало, готовило объяснение, которое рано или поздно должно было меж ними произойти. Может, даже нынче вечером.

С того самого дня, когда Лаура прибыла ко двору Висконти и узнала, какое будущее ее ожидает, она безропотно приняла то, что уготовила ей жизнь; да и, собственно говоря, новостью это для нее не являлось. Но вопреки всему – делавшимся все мрачней и безрадостней будням, тягостным ожиданиям редких минут близости – со временем она стала нуждаться в Райнхардте, как в воздухе.

Теперь, когда они встречались, та его буйная часть, которую ему и раньше с трудом удавалось сдерживать, вырывалась наружу: точно так, как в ту ночь, много лет назад.

Терзаемый этими невеселыми мыслями Шварц, так и не дойдя до апартаментов Лауры, решил все же отложить разговор. Повидает ее в следующий раз. Он не готов.

А будет ли когда-нибудь?

Во всяком случае, то, что ему придется это сделать, сомнений не вызывало.

Однако не сегодня.

И, точно ухватившись за спасительную соломинку, Райнхардт повернул назад.

Он отправится к своим солдатам и похоронит мрачные мысли под ледяной коркой, покрывшей поле, где разбит их лагерь.