Козимо вышел из дома ранним утром. Хотя стояли холодные зимние дни, улицы Флоренции переполняла совершенно особенная энергия. Всего неделю назад, двадцать седьмого января, из Феррары с частью свиты прибыл понтифик. День объявили нерабочим: дабы позволить всем гражданам участвовать в пышных празднествах.

Для Евгения IV речь шла не об обычном визите, а о триумфальном возвращении в город, давно уже ставший для него вторым домом. Флоренция устроила папе грандиозный прием и теперь готовилась шумно приветствовать греческую делегацию патриарха Константинопольского Иосифа II, который должен был на днях прибыть в сопровождении тридцати епископов и всего Папского двора с более чем пятью сотнями солдат. После него ожидался приезд базилевса – императора Константинопольского Иоанна VIII Палеолога.

Чтобы оказать им достойный прием, Леонардо Бруни готовил торжественную речь на греческом языке.

Однако сейчас Козимо, которому благодаря ходатайству папы удалось добиться встречи с одним из выдающихся представителей греческой церкви, уже прибывшим в город, спешил в направлении Сан-Лоренцо.

Войдя в церковь, он без промедления направился к сакристии, где покоились его отец и мать. Козимо всегда, когда представлялась оказия, приходил сюда, чтобы рассказать им о том, что его волновало, потому как только здесь чувствовал, что в состоянии удержать прошлое, которое, даже несмотря на беспощадный ход времени, он никогда не сможет забыть. Еще не так давно он боялся, что из-за неумолимого течения дней память однажды начнет слабеть. Что образы отца и матери поблекнут, станут едва различимыми. Однако сейчас Козимо мог утверждать, что этого не случилось. Он не забыл их. Ни одной черточки. И сакристия, и фамильная гробница, расположенная прямо под алтарем, играли важнейшую роль в его желании сохранить память о них.

Войдя в сакристию, Козимо обнаружил, что тот, с кем он собирался встретиться, уже ожидает его. Облик греческого иерарха поразил старшего Медичи: возможно, потому, что, готовясь увидеть утонченного интеллектуала, служителя церкви, представлял его себе совсем иначе: высоким и худым. Однако Виссарион Никейский совсем не походил на тот идеальный портрет, который нарисовал себе Козимо, – архиепископ оказался внушительного вида мужчиной: статным, мускулистым, с широкими плечами. Одежда его состояла из темной рясы, отделанной золотой вышивкой и драгоценными камнями. Подбородок скрывала густая окладистая борода, которая расходилась двумя острыми, похожими на лезвие ножа, кончиками; вспыхивающие, когда видели что-то, заслуживающее их внимания, черные глаза походили на пуговицы из оникса.

Папа Евгений IV подвел Козимо к верховному иерарху и представил его как правителя Флоренции, человека образованного и мецената, подчеркнув, насколько щедр его вклад в то, что собор состоится в одном из самых прекрасных городов мира.

Для Медичи греческий священнослужитель являл собой одного из последних герольдов накопленных знаний и византийской культуры Восточной Римской империи. Виссарион Никейский приезжал в Феррару годом раньше в сопровождении кардинала Николая Кузанского. Говорили, что он сторонник так называемой партии объединения – горстки истинно верующих людей, которые все еще мечтали об унии между церквями и примирении латинян и византийцев, даже несмотря на то что на их родине с этой позицией категорически не соглашались монахи и большая часть представителей греческой церкви.

Час настал. Козимо, которому показалось, что архиепископ готов пристально смотреть ему в глаза ближайшие пару часов, так и не произнеся при этом ни слова, попытался разбить лед.

Заговорил на латыни:

– Ваша милость, ваше присутствие является невероятной честью для меня и нашего скромного города. Я всей душой поддерживаю дело, о котором вы так радеете, и питаю самые искренние надежды, что сей собор поможет сблизить наши церкви.

Виссарион улыбнулся: в его глубоких черных глазах заблестели приветливые искорки.

– Мой добрый друг, – отвечал он, – я чрезвычайно рад познакомиться с человеком, поддерживающим латинян в сей унии. Признаюсь, мне горько и больно видеть, что разногласия между Римом и Византией, препятствующие объединению наших конфессий, кажутся пока непреодолимыми.

Козимо опечалился, уловив горькие нотки в словах архиепископа Никейского. Ему захотелось узнать, что же происходит, и вместе найти – если это возможно – решение, кое позволило бы прийти к согласию или хотя бы наметило пути, ведущие к нему.

– Позволю себе спросить, ваша милость, что вынуждает вас так думать?

– Видите ли, разъединение наших церквей не столько связано с вопросами доктрин. В общем, не столько дискуссия на тему филиокве – добавления латинянами в никео-константинопольский Символ веры формулы об исхождении Святого Духа от Отца и Сына, – составляет истинную проблему всего диспута.

– В самом деле? – Козимо не очень разбирался в богословских вопросах, однако через своих информаторов пристально следил за тем, что происходило на соборе в Ферраре. И полагал, что краеугольным камнем разногласий и основной причиной бесконечных дискуссий между латинской и греческой церквями является утверждение, что Святой Дух исходит от Отца и Сына, внесенное в никео-константинопольский Символ веры.

– Видите ли, по этому вопросу, говоря по правде, никто не намеревается возражать, при условии что не изменится формальное примирительное выражение никео-константинопольского Символа. Однако, друг мой, то, что на самом деле меня удручает в формальном объединении двух церквей, – это остающийся за рамками заседаний вопрос, который включает в себя сложнейшие политические и культурные аспекты, уходящие своими корнями в глубину веков.

Изумление Козимо нарастало. И он решился говорить откровенно.

– Я полагал, что причины диспута не связаны с политикой.

– Друг мой, конечно же, догматические дискуссии имеют большое значение. Тем паче что к уже упомянутому мною вопросу добавляется еще один: ежели римская церковь может в одностороннем порядке изменить общий для всех христиан Символ веры, одобренный Вселенскими соборами, вставив филиокве, то тогда она дойдет до утверждения де-факто своего главенства, что, совершенно очевидно, является неприемлемым. А как следует относиться к тому, что Запад оставил на произвол судьбы и даже, хуже того, разрушил за последние века, в особенности своими крестовыми походами, такой город, как Константинополь, так и не защитив последний оплот Восточной Римской империи от берущих его в кольцо османов? По-вашему, разве эти причины не являются более чем достаточными, дабы оправдать чувство отторжения, если не сказать более – ненависти, питаемое многими монахами, иерархами и архонтами, живущими в наших землях? Человек, который сейчас говорит с вами, относится к тем, кто более всего стремится к объединению. Без сомнений, Византия допускала ошибки: она изолировалась и истово защищает автономию, которая со временем превратилась в бессмысленную гордыню и самонадеянность; и это не говоря уже о повсеместно распространившейся в последнее время коррупции, о никчемности и бездеятельности некоторых византийских императоров. И упомянутые просчеты никак не назовешь мелкими. Однако верно и то, что, когда после крестовых походов и набегов вывозились сокровища Византии, когда генуэзские и венецианские торговцы в своих сомнительных сделках использовали ее территории, как земли для разграбления, – отстаивание автономии и высокомерная политика изоляции казались нам единственным путем выживания. И несмотря на все это, говорю я вам со всей искренностью, сегодня император Константинопольский собственной персоной прибыл в ваш город, дабы просить помощи у западного мира. Того, который многие века бросал нас в беде, грабил, оскорблял наше достоинство. Как вы понимаете, мое сердце кровоточит, когда я произношу эти слова. И потому стремление к объединению церквей связано также с надеждой на то, что нам удастся сохранить культуру, кою мы рискуем потерять под османским игом.

Слушая архиепископа, Козимо чувствовал в его словах глубокую печаль. И в очередной раз ясно осознал, что собор являлся не только попыткой примирения по вопросам исхождения Святого Духа и главенства римского папы как наследника святого Петра во вселенской церкви, – но и попыткой сохранить единственный оставшийся мостик меж двумя культурами, дабы не позволить погаснуть последней искре христианства на Востоке. Конечно, это стало бы концом главенства римской церкви, однако падение Византии означало бы отмену тысячелетней истории и уничтожение памяти.

– Ваша милость, то, что вы говорите, видится мне настолько неутешительным, что я с трудом нахожу слова, чтобы выразить это; понимаю я также и то, сколь много ошибок совершено нами. Знаю наверняка, что раздробленность Запада, многочисленные синьории и герцогства, составляющие его, вовсе не способствуют тому, чтобы иметь единую позицию, которая помогла бы примирению наших церквей. Однако именно такую цель поставил себе этот собор, и моя задача – образовать союз, который, через нашего понтифика, объединил бы противоречивые позиции, дабы папе – вместе с христианскими суверенами и владыками – удалось как можно скорее назначить новый крестовый поход и вернуть Константинополь под свое крыло и защиту. Мы должны сохранить и распространить ростки такой важной для нас культуры, потому как все мы – ее дети. Посмотрите на наши церкви, палаццо; посетите, ежели удастся, наши библиотеки; Бог свидетель тому, сколько усилий мы прикладываем во Флоренции, дабы достичь сей благой цели. И ваше присутствие здесь, как и многих других интеллектуалов и гуманистов, каковые прибыли в наш город, может явиться той путеводной звездой, тем лучом света, который решительным образом всколыхнет в людях подобное чувство и остроту восприятия!

– Мой дорогой Козимо, при этих ваших словах сердце мое устремляется к небесам. Папа Евгений IV возлагает большие надежды на ваши необычайные способности, и позволю себе сказать, что подобная уверенность полностью подтверждается словами, кои я только что услышал. Как вы наверняка поняли, объединение зиждется на политическом и культурном сближении наших миров. Потому я приложу все силы, дабы с наибольшей пользой употребить предоставленные мне возможности, и постараюсь получше узнать ваш удивительный город. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию и стать моим проводником: кому, как не вам, известно, какие тайны и сокровища хранит Флоренция. Не думаю, что мне выпала бы большая удача, нежели провести эти дни в вашем обществе.

Сказав это, Виссарион приблизился к Козимо и обнял его. Правитель Флоренции настолько растерялся от этого сколь внезапного, столь и искреннего проявления чувств, что ему понадобилось несколько секунд, дабы осознать происходящее и ответить на дружеский жест; однако, придя в себя, он со всей теплотой и сердечностью, на какие был способен, обнял архиепископа.

Когда они прощались, Виссарион посмотрел ему в глаза. В его взгляде Козимо прочел не только искренность и умение прощать, но силу и твердость духа; обмануть ожидания такого человека ему ни в коем случае не хотелось бы.