Лоренцо смотрел на брата.
Все еще не мог поверить.
– Ты отдаешь себе отчет, что мы оплатили путешествие семисот греческих прелатов и мыслителей, дабы перенести епископальный собор из Феррары во Флоренцию! Надеюсь, у тебя имелись веские причины, чтобы сделать это, потому как, клянусь тебе, я не в состоянии понять причин такого расточительства. По моему разумению, мы слишком неоправданно рискуем на этот раз. – В голосе Лоренцо слышались недоумение и гнев. – Зачем нужны подобные траты и усилия? Только не говори мне, что ты и в самом деле веришь в возможность объединения Римской и Константинопольской церквей!
– Не все обстоит так, как видится тебе, – пристально взглянув на брата, ответил Козимо.
– Не говори загадками! Мне пришлось ехать в Феррару на аудиенцию к папе, дабы вести с ним по меньшей мере странные переговоры, умоляя его принять предложение, от коего даже безумец не смог бы отказаться; а теперь скажи мне, что у тебя есть более значительный проект, чем тот, о котором я только что упомянул! Только скажи мне об этом сейчас, поделись со мной своими секретами. Я этого заслуживаю! Хотя бы потому, что я твой брат…
Козимо вздохнул.
– Лоренцо, прошу простить меня. У меня и в мыслях не было обидеть тебя, я не вполне ясно изложил тебе свои соображения по одной простой причине – поскольку считал крайне важным действовать как можно быстрее. Ты прав! Однако мы не могли рисковать и потерять такую благоприятную оказию, как эта, понимаешь? Ведь речь идет о встрече, цель которой объединить католическую и православную церкви, приблизить греческую доктрину и культуру и римскую богословскую мысль. Такие люди, как Виссарион Никейский[60], относятся к последним гуманистам Византийской империи, понимаешь? Константинополь рискует оказаться в руках неверных османов, потому на этом церковном соборе, где будут обсуждаться принципиальные разногласия и возможные уступки, в действительности будет предпринята попытка навести мосты между культурами, которые позволят изменить ход истории, участниками чего мы являемся. Во всяком случае, отчасти.
Лоренцо покачал головой.
– Иногда мне кажется, что твоя вера в спасительную силу искусства слишком уж чрезмерна. А эта твоя страсть к коллекционированию манускриптов и древних рукописных книг: набить в такой огромной, что и представить себе невозможно, библиотеке все шкафы древними пергаментами и свитками – сие выше моего разумения. Я все время задаюсь вопросом: а любишь ли ты еще что-нибудь столь же сильно, как науки и искусства. Я не говорю, что тебе надлежит отказаться от них: знаю, насколько работы по реставрации и сохранению дворцов и церквей способствовали росту престижа и укреплению влияния нашей семьи… Однако, проклятье, семьсот человек, Козимо, семьсот человек – это же целая армия, ты это понимаешь?
В черных глазах Козимо вспыхнули искорки.
– Отлично сказано, брат! К чему тратить те же деньги, дабы финансировать войны и нанимать солдат? Неужели флорины должно расходовать только для того, чтобы сеять смерть и разрушение? И почему бы не сделать Флоренцию центром собора, который войдет в историю? Представляешь, насколько это сблизит нас с папой? Тебе отлично известно, что Мартин V вовсе не облегчил нам задачу. Теперь же, с Евгением IV, отношения с Папским Престолом стали тесными и доверительными.
– Еще бы, посмотри, сколько мы для него сделали!
– А по-твоему, мы должны были позволить собору состояться в Ферраре, где свирепствует чума?
– Разве я это сказал! Я бы даже в шутку себе такого не позволил. Я же не идиот! Невысокого же ты мнения о моих умственных способностях!
Козимо примирительно поднял руки.
– Хорошо, хорошо. Ты прав. Тогда поразмысли вот о чем… – не отступался он. – Ты представляешь, насколько расходы, которые мы понесем, умножат в ближайшее время нашу выгоду? Попробуй подумать не только об индульгенциях, а и о значении, кое будет иметь через месяц, год или, может, два тот факт, что мы принимали в нашем городе не только папу – такое уже случалось, – а и верховных иерархов греческой церкви, и что благодаря нам состоялась встреча двух культур и проведению собора ничто не препятствовало! Ты осознаешь, какую службу это нам сослужит? Я скажу тебе, дорогой брат! Когда настанет час пойти войной на герцога Миланского, который отправляет своих хищных псов Никколо Пиччинино и Ринальдо дельи Альбицци жечь и опустошать наши земли, на нашей стороне будут не только Сфорца и Венеция, а также и армия понтифика. И, учитывая, до чего довел нашу Республику этот проклятый Филиппо Мария Висконти, позволю себе заметить, что поддержка папы Евгения IV будет иметь решающее значение! Теперь ты понял? Потому прости, коли я вел себя загадочно, сожалею и прошу прощения, однако, как видишь, нельзя было терять ни минуты!
– Не думаю, что сие в достаточной мере оправдывает… – возразил Лоренцо.
– Ты прав, действительно, это только то, что лежит на поверхности. А ты задумывался о том, кто сейчас, пользуясь выходом к морю, извлекает выгоду из торговли с Византией, а следовательно, и со всем Востоком?
– Венеция и Генуя, – тотчас ответил Лоренцо.
– Именно так! Торговцы! Или, может, правильней будет сказать – пираты! Люди настолько изворотливые и беспринципные, что, не колеблясь, обескровят наш город, да что я говорю – всю Тоскану! И ты в самом деле полагаешь, что я стану сидеть сложа руки и наблюдать за этим? Что мы будем сидеть сложа руки? Ну уж нет! Наш город сейчас имеет достаточное влияние на Пизу, и мы можем получить желанный выход к Средиземному морю. Ты же не думаешь, что, наладив морские пути с далеким Востоком, мы повредим нашим торговым делам? И, возвращаясь к тому, с чего я начал, ты считаешь, что оставить Византию Османской империи, позволив мусульманам получить контроль над проливами, это и правда умный ход, который позволит сохранить наш построенный с таким трудом западный мир? Единственная действительно серьезная проблема – это то, что западные королевства и синьории, герцогства и монархии разрозненны, разобщены, раздроблены. И потому нуждаются в объединении!
Произнося эти слова, Козимо смотрел прямо в глаза брату, словно бросая вызов: пусть попробует утверждать обратное.
В библиотеке, где происходил этот разговор, воцарилась звенящая тишина.
Лоренцо несколько мгновений молчал. Выжидал, перед тем как ответить: он наконец осознал, что задуманное братом не только направлено на общее благо и принесет пользу и выгоду всей семье, но и, несомненно, требует огромной силы духа и необычайной быстроты принятия решений. Учитывал Козимо и внешние обстоятельства: Франция и Англия оправляются от длившейся бесконечно долгие сто лет войны. Германия, раздробленная на множество королевств, княжеств, графств и вольных городов, не представляет собой надежной политической силы. Войны – без особенного успеха. да и то лишь друг с другом за контроль над торговыми путями – в состоянии вести только Генуя, Милан, Венеция, Флоренция, Рим и Неаполь. В общем, все настолько заняты междоусобицами, что даже не осознают, насколько серьезной стала угроза со стороны Османской империи, способной положить конец Восточной Римской империи, если ей удастся захватить Константинополь.
– И что? – внезапно нарушил тишину Лоренцо. – Что ты намереваешься делать? Поддержать крестовый поход?
– Да, если будет нужно. Однако пока я хотел бы лишь заручиться поддержкой папы в войне против Милана и, как следствие, убедить его назначить дружественного нам епископа в Тоскане: кого-то, кто стал бы идеальной духовной скрепой между Флоренцией и Римом. У тебя есть лучшие предложения?
Глубоко вздохнул.
– Хорошо. Я понял, – улыбнулся Лоренцо, протянув брату руку. – Ты все сделал правильно, только… Мне бы хотелось участвовать в принятии решений. Ты знаешь, сколь велика моя вера в правильность твоих действий, я и сам отдаю всего себя, дабы семья наша процветала, потому прошу тебя: всегда, когда возможно, делиться со мной своими планами. Я провел переговоры, доверившись тебе, и без колебаний сделал бы это снова, однако прошу тебя – в следующий раз ставь меня в известность о соображениях, которыми ты руководствуешься.
Козимо обнял его.
– Ты не представляешь, насколько спокойнее я чувствую себя, слыша от тебя слова прощения, – обратился он к брату. – Никогда, даже на долю секунды, мне не приходило в голову действовать в одиночку, не посоветовавшись с тобой, однако события развивались так стремительно, что я не располагал временем для обсуждений и объяснений. Мы не могли ждать, и ты провел огромную работу в Ферраре. И не сомневайся: я прекрасно понимаю, как велик твой вклад в успех этого дела, и я далек от того, чтобы недооценивать это.
– Даже когда ты занят беседами с твоими любимыми художниками и скульпторами? – с улыбкой спросил Лоренцо.
– Даже тогда, – подтвердил Козимо.
– И сейчас? – спросил Лоренцо.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ну как что: сейчас, когда Флоренция стала местом проведения церковного собора…
– Мы будем присутствовать везде, где получится.
– Одна-а-ко… Ты же знаешь, что я ничего не смыслю в этом.
– Неправда. И в любом случае с нами будет Марсилио Фичино[61]. Трудно найти человека, который знал бы греческий и латынь лучше, чем он.
– Если мне не изменяет память, ты тоже неплохо владеешь латынью.
– Мне до него далеко.
– Хорошо, сдаюсь. Я уже понял. Буду там в качестве наблюдателя.
Никколо Пиччинино скакал во весь опор, словно за ним по пятам гнался сам дьявол. Шпага сверкала на солнце; а на лице капитана всякий раз, когда он настигал противника, появлялась жестокая ухмылка: ему доставляло наслаждение наблюдать за тем, как сраженный солдат падает на землю, а после топтать его копытами своего коня. Этот человек был настоящим капитаном удачи, и Райнхардт Шварц не сомневался: даже в аду ему не нашлось бы места.
А что более всего поражало, так это с какой легкостью и безропотностью подчинялись ему солдаты. Пиччинино, сбежавшему после осады Вероны, удалось организовать своих людей, и за одну только ночь они выстроили мост из лодок, который связал берега реки Адидже. Так что при необходимости капитан смог бы обеспечить себе пути отхода или дождаться подкрепления и пополнения запасов.
А сейчас он устроил кровавую бойню венецианским морякам, которые из-за образовавшихся на поверхности реки ледяных торосов оказались в положении живых мишеней. У галеонов, застрявших ниже по течению и лишенных возможности маневрировать, не было никаких шансов обеспечить своим солдатам прикрытие огнем, используя пушки, дальности которых не хватало даже на то, чтобы царапнуть противника. Удача? Однако, как известно, удача улыбается смелым. А Пиччинино смелости было не занимать. Он не прятался за чужими спинами и храбро бросался в атаку, глядя смерти в лицо. И его солдаты шли за ним, получая после нередко случавшихся набегов богатую добычу, которую капитан, впрочем, большей частью присваивал себе.
Стрелки беспощадно истребляли находившихся в лодках моряков, поливая их свинцом из своих ружей; с теми, кто уже высадился на берег Адидже, Пиччинино намеревался покончить с помощью кавалерии. И хотя он отдал приказ оставить некоторых венецианцев в живых, холодные воды реки уже алели от крови.
Райнхардт услышал свист пролетевшей рядом стрелы. Атаковал лучника, пытавшегося застать его врасплох, отрубив ему шпагой руку, в которой тот держал лук. Из культи фонтаном брызнула кровь. Венецианец издал отчаянный крик. Шварц продолжил скакать. Потом резко натянул поводья и остановил коня. Тот встал на дыбы, перебирая передними ногами в воздухе. А едва его копыта вновь коснулись болотистой земли речного берега, Шварц повернул назад и снова пустил коня галопом.
Венецианец, зажимая левой рукой культю, упал на колени. Увидел стремительно приближающегося всадника.
Закрыл глаза, покорно дожидаясь смерти.
Конь скакал все быстрей, и в ту минуту, когда он поравнялся с коленопреклоненным противником, Шварц взмахнул на скаку шпагой и нанес страшной силы удар, перерубив солдату шею.
Венецианец завалился вперед. Кровь из его раны смешалась с прозрачной, ледяной водой Адидже. А отовсюду неслись отчаянные стоны взывающих о помощи раненых, которые тонули в возбужденных криках жаждущих крови солдат, выступающих под знаменем с бисционом Филиппо Марии Висконти, которое устрашающе развевалось на стылом ветру холодного январского дня.