Мой обожаемый Козимо,

прошел уже год с того дня, как ты покинул меня; время идет мучительно долго, и ожидание становится невыносимым. И все же, час возвращения близится, и сердце мое переполняют такие радость и любовь, каких я прежде не знала.

Джованни Бенчи сообщил мне о последних событиях. Ринальдо дельи Альбицци не только не удалось захватить палаццо делла Синьория, но и пришлось согласиться – при содействии папы – увести своих людей. Однако те из нобилей, что не поддерживают его, воспользовавшись его нерешительностью, призвали народ на Совет и издали приказ о твоем незамедлительном возвращении во Флоренцию, а еще приговорили к ссылке Ринальдо дельи Альбицци, Родольфо Перуцци, Никколо Барбадоро и Паллу Строцци, а также всех рьяных сторонников их партии. Говорят, что Ринальдо попытался противиться, однако сие ни к чему не привело. Он обрушился на Евгения IV с обвинениями, потому как именно папа, сам того не осознавая, стал тому причиной. У Ринальдо конфисковали имущество и земли, коими он владел, а сам он, отправившись прочь из города, нашел прибежище в Анконе.

Что бы там ни было, Республика ждет тебя, Козимо.

Мы вернулись домой, на Виа Ларга, и я с нетерпением ожидаю мгновения, когда смогу обнять тебя. Мне так недостает тебя. Знаешь, я думаю, какой наряд выбрать в честь твоего возвращения: хочется поразить тебя. Говорят, что тебя провозгласят Pater patriae[52]. Время все расставляет на свои места: кто бы мог сказать, что изгнание укрепит твои позиции?

А ведь именно так и случилось.

Дорогой мой Козимо, я жду тебя, постарайся вернуться поскорее: Флоренция нуждается в тебе и требует твоего присутствия.

И я вместе с ней.

Навечно твоя,

Козимо перечитал письмо и спрятал его в фарсетто, рядом с сердцем.

Слова жены живительным бальзамом проливались на его душевные раны.

Они остановились у родника, чтобы напоить коней и передохнуть: скакали несколько часов без остановки. Однако теперь пора было отправляться в путь. До Флоренции оставалось совсем немного, и, если они продолжат в прежнем темпе, скоро перед ними предстанет любимый город.

Козимо вскочил в седло. Похлопал гнедого по холке, крепко сжал поводья и, пришпорив коня, пустил его галопом. За ним устремились Лоренцо, Джованни, Пьеро и вся их свита вместе с последовавшими за ними в изгнание нобилями.

Пока они скакали, Козимо мысленно возвращался в Венецию, к друзьям, которых там оставил: Франческо Фоскари, лейтенант Людовико Мочениго, а благодаря ему, и Гаттамелата.

Венеция, как и Франческо Сфорца, который жаждал получить власть в Миланском герцогстве, могут оказаться ценнейшими союзниками Флоренции. А значит, следует с пользой распорядиться этими благоприятными обстоятельствами и утвердить свою власть над Флоренцией, дабы потом возобновить связи с папой и Римом. Только тогда Козимо удастся принести мир и спокойствие в свой город, который иначе неизбежно потерпит поражение от Филиппо Марии Висконти, нынешнего герцога Миланского, который только и делает, что подстрекает против них Лукку.

Однако теперь настало время мира или по меньшей мере возрождения. Что происходит с Санта-Мария дель Фьоре? Чем располагает город? Удалось ли справиться наконец с чумой? Вопросы роились в голове Козимо. Впредь следует быть осмотрительнее: не стоит недооценивать врагов; однако обзаводиться охраной он все же не собирался: не хотел позволять, чтобы случившееся за последний год отразилось на привычном укладе его жизни и тем паче укладе семьи.

Козимо расправил плечи, с надеждой и уверенностью посмотрел вперед, а на губах его вновь заиграла улыбка: до самого горизонта раскинулись бескрайние, покрытые, словно позолотой, тяжелыми колосьями пшеницы флорентийские поля. Над головой простиралось, будто закрашенное одной краской – без единого пятнышка или облачка, – небо цвета лазури, такое глубокое и чистое, что при взгляде на него, замирало сердце; сияющее солнце заливало землю мягким светом, а воздух наполняли аромат свежескошенной травы и благоухание цветов.

Козимо и Лоренцо пришпоривали коней: те, вздымая клубы пыли, неслись по дорогам, мчались через поля и луга, – и вот наконец вдалеке показалась Флоренция. Она предстала их взору внезапно и во всем своем величии: горделивая, окруженная высокими каменными стенами со множеством башен, и такая прекрасная, что онемел бы самый взыскательный из путешественников.

По мере того как они приближались к городу, Козимо ощущал, как от волнения сжимается сердце. С годами ему становилось все труднее сдерживать в такие мгновения предательски подступающие слезы.

Может, потому, что рядом не было любимой Контессины, или, может, из-за того, что всего год назад именно во Флоренции на его долю выпали тяжкие испытания, а может, дело было в том, что этот город еще не даровал Козимо высшую победу и будет ли он достоин ее, когда придет время. Или, может, глядя на знакомые очертания, он вспоминал отца и мать, которых так любил и которых уже не было на этом свете.

Причин существовало великое множество, потому Козимо перестал изводить себя бесчисленными почему.

И заплакал.

И открыл для себя, что, как говорила мать, в слезах нет ничего постыдного – только сильный духом может позволить себе переживать: не важно, радоваться или грустить, и именно это делает человека человеком.

Прошло уже несколько месяцев, однако Лаура знала: нужно запастись терпением. Камеру, конечно, приятным местом не назовешь, однако надзиратель, Марко Феррачин, хоть и выглядел суровым, на деле был с ней добр. И более того: его влекло к Лауре. Она знала это, была в этом уверена. Так же как и в том, что продолжит беседовать с ним. Понадобится время, но терять надежды не стоит. Вода камень точит, а ее умение ждать могло свернуть горы и подчинить себе время. Надо только набраться терпения. В ее жизни случались передряги и похуже; потому в очередной раз Лаура намеревалась сосредоточиться на единственной задаче – выжить.

Ради этого она будет лгать, предавать, манипулировать. Эти отточенные за годы таланты никогда не изменяли ей, служили верой и правдой, в отличие от сильных мира сего, которые никогда даже не пытались ей помочь. Лаура так привыкла находиться среди худшей половины человечества – воров, предателей, убийц и приспособленцев, – что постепенно порок и склонность к преступлениям совершенно укоренились в ней, и даже при большом желании ей не удалось бы от них избавиться. В некотором смысле она не представляла, как это – жить обычной жизнью, и, возможно, выпади ей такой шанс, не пожелала бы этого.

Слишком поздно менять себя. Ее душу искалечили, когда она была еще совсем ребенком. И на что ей сейчас рассчитывать? Попытаться стать порядочной, уважаемой женщиной? Этого никогда не случится. Никогда. И конечно, даже Шварц не придет, чтобы спасти ее. Она не думала, что он и впрямь погиб, – нет: просто знала, что должна выпутываться сама.

Потому выбора у нее нет. Она должна соблазнить надзирателя. Ведь именно это ей лучше всего удавалось в жизни.

Ее невеселые мысли прервал скрежет железа. Дверь открылась. И в камеру вошел Марко Феррачин. Позади него находился кто-то еще. Лаура не сразу поняла. Тюремщик был бледен как полотно и дрожал. В ту же секунду она увидела, как из его словно взорвавшейся груди показался стальной клинок, а хлынувшая фонтаном кровь залила все вокруг.

Феррачин упал на колени и рухнул на землю.

Человек, стоявший позади него, был закутан в широкий темный плащ с капюшоном и одет в форму стражников палаццо Дукале: золотые полосы на синих рукавах. Сапоги доходили ему до колен; грудь защищали стальные доспехи с изображением крылатого льва святого Марка – символа Светлейшей. Убийца надзирателя снял капюшон, и Лаура тотчас его узнала – голубые, леденящие душу глаза, густые светлые усы и копна рыжих волос не оставляли никаких сомнений.

Райнхардт Шварц!

Живой! И он пришел сюда за ней!

– Ты здесь… – прошептала она, – ты жив… Ты пришел за мной? – Ее голос дрожал: она не верила в чудеса, тем более в такие.

– Я готов умереть за тебя… mein Schatz.

Лаура разрыдалась.

Райнхардт, впервые со дня их знакомства, обнял ее. Она прижалась к нему, желая остановить это сладостное мгновение.

– С-скажи мне, с-скажи мне… – прошептала.

– Не сейчас, – ответил он, – нельзя терять время. Надень это, да побыстрей. Если нас увидят, нам конец.

Достал спрятанный под накидкой сверток. Лаура положила его на служившие ей постелью нары, развернула: пара сапог, форма дворцовой стражи и накидка с капюшоном.

– Коли удача от нас не отвернется, может, все и получится.

Она быстро оделась. Собрала волосы и накинула капюшон, натянув его почти на глаза.

– Проклятье, – выругался Райнхардт.

– Что-то не так? – спросила она.

– Даже в таком наряде… ты слишком красива.

Лаура улыбнулась. Вытерла слезы.

– Сейчас, – продолжил Райнхардт, наклонившись к Марко Феррачину, чтобы снять пристегнутую к его поясу связку ключей, – следуй за мной и постарайся держаться рядом. Говорить буду я, ты же не поднимай глаз. Будем надеяться, что мы никого не встретим.

– А если все же это случится?

– Это уже моя забота, mein Schatz.

Сказав это, Райнхардт распахнул дверь камеры. Лаура последовала за ним. Они очутились в длинном коридоре. Бледные язычки пламени от зажженных факелов дрожали: их слабого света едва хватало, чтобы различать дорогу. Они двигались по тесному проходу, в который выходили многочисленные двери камер, расположенных в этом крыле дворца. Они находились в подвале палаццо Дукале. В тюрьме Поцци. Совсем рядом с водами Венецианской лагуны. Дошли до узкой лесенки, поднялись по ней и оказались на главном дворе. Стражники здесь несли службу по двое. Точно как Райнхардт с Лаурой.

Пара стремительно направилась к воротам. Уверенная походка, быстрый шаг – словно им все нипочем. Они пересекли двор и уже находились в нескольких шагах от входных ворот, когда дорогу им преградили двое часовых.

Шварц выступил вперед.

– Что вы здесь делаете? – обратился к нему один из стражников.

– Нас известили о прибытии груза, который велели досмотреть.

– В самом деле?

– Лейтенант венецианской армии Людовико Мочениго лично попросил меня об этом.

– Вы в этом уверены? Имеется ли у вас письменный приказ?

– Нет, подобного приказа у меня нет. Однако я не намереваюсь терпеть этот допрос лишь потому, что исполняю свой долг. Поэтому спрашиваю вас: желаете ли вы пройти с нами и убедиться лично? Лодка дожидается у причала, прямо за воротами.

Шварц, не закончив говорить, направился к массивным дверям, пытаясь, насколько возможно, сократить расстояние, отделявшее их от свободы. Его судьба и судьба Лауры зависели от того, насколько убедительно ему удастся лгать. Конечно, он мог начать поединок, однако через каких-нибудь пару секунд ему пришлось бы сражаться с целым гарнизоном, не говоря о том, что понадобилось бы еще меньше времени, чтобы понять, кем является сопровождавшая его персона, едва с нее сняли бы капюшон.

Потому Шварц предпочел продолжить игру, во всяком случае до тех пор, пока они не окажутся в поджидавшей их неподалеку лодке, которая увезла бы их в безопасное место.

Он уверенно вышел за ворота Порта дель Фрументо. Рядом с ним, натянув на глаза капюшон, шагала Лаура. Стражники следовали за ними по пятам. Поднялись по мосткам, ведущим к молу; а уж оттуда забраться в поджидавшую их лодку для Шварца было детской шалостью.

Лаура прыгнула за ним.

Стражники сделали то же самое.

Когда тот, что задавал вопросы, попытался открыть рот, Шварц решил, что следует его опередить. Потому оборвал слишком разговорчивого солдата, не дав тому сказать ни слова из тех, что вертелись у того на языке.

– Изакко, – позвал он, хлопнув для убедительности в ладоши, – прошу тебя, покажи нам товары, которые велел проверить лейтенант венецианской армии Людовико Мочениго.

Мужчина с черными глазами и орлиным носом, торговец-еврей, вышел им навстречу, держа в руках полотняный мешок.

– Поглядим, – продолжил игру Шварц, сделав вид, что инспектирует содержимое. Потом, обратившись к стражникам, добавил: – Друзья мои, вы только поглядите, какая красота.

Оба солдата, скорее поддавшись любопытству, нежели из усердия, пытаясь рассмотреть, что же находится в казавшемся по меньшей мере наполовину пустым мешке, потянулись к нему. Едва они наклонились, Шварц выхватил два спрятанных под накидкой кинжала и нанес двойной удар снизу, перерезав им горло.

Лезвия сверкнули бесшумно и внезапно, и через мгновение послышались глухие клокочущие звуки. Колени у стражников подогнулись, однако Шварц заботливо подхватил их, не позволив упасть, и усадил рядом с собой, прислонив тела к борту лодки так, чтобы со стороны их положение выглядело естественным. Тем временем Изакко отвязал конец веревки и, взяв в руки весло, отталкивался от катапульт, стремясь поскорее отплыть от небольшого мола.

На причале кто-то поднял фонарь.

– Кто в лодке? – закричал он.

– Гвардия Венецианской республики, – незамедлительно отозвался Шварц. – Сопровождаем этого торговца к Арсеналу. Он везет оружие для армии Светлейшей.

– Доброго пути, – раздалось в ответ.

После чего голоса затихли, и покой окружающей ночи не нарушался ни одним звуком, кроме мерных ударов весел и плеска воды в лагуне.

Когда они отдалились от палаццо Дукале на достаточное расстояние, Райнхардт сбросил в воду тела убитых стражников.

Фонарь на корме лодки осветил лицо Лауры, и Шварц увидел ее горящие страстью глаза.

– Я люблю тебя, – произнесла она, – пусть даже не знаю, куда приведет меня это чувство.

Она была прекрасна и исполнена решимости довериться ему. Шварц пристально посмотрел ей в глаза: знал, что там, куда они направлялись, их не ждали молочные реки и кисельные берега, однако это было единственной возможностью выжить. И он слишком дорожил Лаурой, чтобы скрывать эту суровую правду.

– К несчастью, будущее, которое нас ожидает, полно неизвестности. Простишь ли ты меня когда-нибудь за это?

– Лишь бы быть рядом с тобой, Райнхардт; я чувствую, что смогу преодолеть любые испытания.

– Вот тебе мое слово. Однако обещать, что мне удастся защитить тебя от страданий и лишений, не в моей власти.

– В моей жизни страдание и наслаждение давно слились воедино, без этого магического напитка я не мыслю своего существования. Не думаю, что смогла бы жить по-другому: вероятно, я даже не сумела бы оценить по достоинству прелестей безмятежной жизни.

Шварц горько улыбнулся, размышляя о том, сколько правды было в ее словах, а еще о том, что и он согласился принять от жизни этот ядовитый кубок, отпивая из него каждый день положенный ему горький глоток – неизменную дозу яда, который со временем иссушил его душу. В очередной раз он поступил на службу к господину, в сравнении с которым предыдущий хозяин казался невинным агнцем, и сделал это потому, что в глубине души боялся, что выбора у него нет.

– Какой же я трус… – пробормотал он, в то время как их лодка мерно качалась на черной глади воды.

– Вот и нет, – возразила Лаура с такой твердостью, что он ощутил себя почти прощенным за все те низости, которые совершил. – Кто еще отважился бы освободить меня? – продолжила она, словно подчеркивая их нерасторжимую связь, их неписаный уговор двух любящих и проклятых душ.

– Не знаю, – ответил Райнхардт, – однако ваше освобождение оплачено новым рабством, моя верная подруга: мы оба теперь являемся собственностью герцога Миланского.

Ну вот, он это сказал, подумал Шварц. Это признание позволило ему хотя бы на мгновение почувствовать себя лучше.

Лауру, казалось, его слова ничуть не взволновали.

– Всего лишь? – спросила. – Вы и в самом деле полагаете, что этим меня можно испугать?

– Вовсе нет, – поторопился заверить Шварц, – даже если этот человек – настоящий безумец.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Однако вам прекрасно известно: люди вроде нас именно в безумии черпают силы. Как я говорила, полагаю, что наслаждение и страдание являются самой сутью нашей жизни. Ее неизменными ингредиентами; и мы не способны от них отказаться, потому как отсутствие одного или другого отняло бы у нас энергию, необходимую для того, чтобы утолить наше нездоровое желание саморазрушения.

Райнхардт замолчал, размышляя о том, насколько верны ее слова. Не произнеся ни слова, заключил Лауру в объятия и поцеловал. Ощутил ее мягкие бархатистые губы, вдыхая притаившуюся в них проклятую невинность. Сохранившаяся в ней вопреки всему чистота околдовывала его, делала зависимым от сошедшихся причудливым образом в этой женщине красоты и густой, глубокой тени, в которой она выбрала жить.

Точно как он.

Шварц долго не отрывал своих губ от ее, словно через них пытался прочесть ее душу. Скользнул взглядом по соблазнительному изгибу ее смуглой шеи, высоким скулам, очаровательной выемке на груди. Обнажил ей плечи, осыпая их поцелуями. Позволил себе забыться и раствориться в ней в надежде хотя бы на мгновение заглушить пожирающее его чувство вины.

Удалось бы им обоим сбежать прямо сейчас? И куда потом податься? В лодке, под навесом, прятались люди герцога: они должны были сопровождать их и оказывать всяческое содействие, однако в то же время – если бы Шварц не сдержал данного слова – у них имелся приказ расправиться с ними.

Губы швейцарца растянулись в горькой ухмылке.

Став одним из людей Ринальдо дельи Альбицци, Райнхардт лишил себя возможности распоряжаться собой и своим будущим, что для наемного убийцы казалось особенно странным. Впрочем, вряд ли можно было сыскать более преданного человека, чем он.

Скоро и Лаура поймет, как тяжело находиться на службе у Филиппо Марии Висконти, которому Ринальдо вверил свою жизнь и жизнь двух своих самых ценных людей: Райнхардта Шварца и Лауры Риччи.

Он продал их, чтобы спастись от неминуемой смерти и хотя бы как-то устроить свое будущее. И теперь в этом смутном, состоящем из сомнений и неизвестности завтрашнем дне Альбицци теплились также надежды его и Лауры.

Шварц покачал головой, размышляя о том, что его жизнь походит на сплошную череду мрачных и уродливых событий. От невеселых мыслей разрывалась голова, и потому он решил еще раз стряхнуть с себя это мучительное наваждение и забыться в объятиях Лауры.

Рано или поздно ему придется рассказать ей все, однако в это мгновение он не находил в себе смелости хотя бы начать говорить.