Ужин в приятной компании подходил к концу.

Великодушие Федерико Малавольти, который не только сделался его ангелом-хранителем, но и в самом деле привел к нему в Альбергетто в Торре-ди-Арнольфо Фарганаччо, несказанно удивило старшего Медичи. Надзиратель сделал все так, как и просила Контессина. А значит, возможно, еще не все потеряно.

Козимо, решив, что настал подходящий момент, подал знак Федерико.

Поняв его намерения, Малавольти под предлогом, что нужно сходить еще за одной бутылкой вина, удалился.

Оставшись в камере наедине с гостем, Козимо наконец изложил своему визави то, что занимало его мысли.

Фарганаччо был высок, широк в плечах, с добродушным открытым лицом и светлыми живыми глазами. Его цветущий вид, бесчисленные шутки и забавные истории, которыми он сыпал весь вечер, располагали к нему собеседника.

Все это в немалой степени поспособствовало тому, что Козимо решился поговорить с ним. И сделал это с полной искренностью, без всякого притворства и наигранности, потому как терять ему было нечего.

– Мессер Фарганаччо, – обратился он к гостю, – коль вы так любезно согласились прийти, внеся в сие мрачное и невеселое место столь радостную и утешительную, свежую струю, что я даже забыл причину, по коей нахожусь здесь, – я позволю себе задать вам вопрос.

Сказав это, замолчал, размышляя, насколько откровенным следует ему быть в своей просьбе.

Фарганаччо, совершенно заинтригованный таким вступлением, посмотрел на него ободряюще, словно призывая продолжить. И Козимо не стал долее медлить.

– Вы прекрасно осведомлены, почему я оказался здесь, – продолжил он. – Ринальдо дельи Альбицци и его сторонники сочли меня виновным в попытке установления тирании и потому вынудили Бернардо Гваданьи заточить в тюрьму и хотят приговорить к смертной казни. Они полагают, что таким образом смогут сделать Флоренцию лучше, нежели она есть. Здесь считаю своим долгом подчеркнуть, что не возлагаю ответственности за происходящее на Бернардо, потому как очевидно, что, оказавшись в роли, которая на него возложена, то есть гонфалоньера справедливости, и учитывая выдвинутые против меня обвинения, ему не оставалось ничего другого, как распорядиться о моем заключении под стражу. К тому же хочу заметить, что даже если я и допустил ошибки, то в помыслах моих того, чтоб причинить вред моему городу или противной партии, не было, потому как стремился я – вероятно, не всегда мне это удавалось – трудиться на благо и для процветания Флоренции. Не является тайной, что семья Медичи живет во всем довольстве и располагает большими средствами, однако верно и то, что все, что дается нам с избытком, мы всегда старались употребить на то, чтоб город стал еще краше.

Фарганаччо кивнул. Выражение его лица переменилось, стало серьезным.

– Однако, – продолжил Козимо, – верно также и то, что если меня считают врагом Республики, значит в чем-то я допустил просчет, и по сей причине не исключаю, что в стремлении сделать город еще прекраснее и великолепнее я проявил рвение, кое могло в действительности показаться чрезмерным, и именно это привело к обвинению в тщеславии. Посему у меня нет никаких оснований противиться, и я с готовностью приму вердикт, каковой Флоренция в лице гонфалоньера справедливости пожелает вынести в качестве наказания за совершенные мною деяния. Я прошу лишь о милосердии, которое позволило бы сохранить мне жизнь.

– Мессер, – вмешался Фарганаччо, – я полностью согласен с вашим изложением событий, а также с выводами, к коим вы пришли. И почитаю своим долгом подчеркнуть, что лично я не имею ничего против вас и – так же, как вы, – полагаю, что следует избежать крайних мер. В эти дни в Совете Двухсот шли нескончаемые споры касательно вашего дела, однако к единому решению прийти так и не удалось. И в этом мне видится возможность склонить чашу весов в благоприятную для вас сторону.

– Понимаю. К тому же не сомневаюсь, что мессер Бернардо мог бы с легкостью повлиять на мнение Совета, однако же, с другой стороны, должность, которую он занимает, обязывает его действовать на благо Республики, и я уверен, что именно так он и поступит.

– Разумеется.

– И все же, потому как у меня и в мыслях нет быть помехой Республике, а, напротив, я желаю ей всяческого процветания, то не имею намерения противиться справедливому наказанию и готов отойти от дел и отправиться без промедленья в изгнание, коли мое поведение истолковано некоторыми людьми как высокомерное и исполненное тщеславия. Посему я попросил бы вас донести до Бернардо эти мои намерения, а также и полное согласие с происходящим. Ad adiuvandum[45], ежели бы гонфалоньер справедливости рассмотрел такую возможность в решении моего дела, я бы с величайшей радостью внес в качестве свидетельства моей безграничной преданности означенную им компенсацию.

Произнеся эти слова, Козимо посмотрел прямо в глаза своему собеседнику: он постарался изложить свое предложение достаточно витиевато, дабы это не выглядело явным посягательством на честь Бернардо. Он знал, что неподкупность вовсе не относится к числу добродетелей гонфалоньера, однако, с другой стороны, не мог напрямую заявить, что тот продается всякому, кто больше платит.

– Разумеется, – закончил Козимо, – благодарность моя за неоценимую услугу, что вы мне окажете, не обошла бы и вас.

Фарганаччо выслушал его с необычайным вниманием. По правде говоря, с той самой минуты, когда Федерико Малавольти предложил ему отужинать, он догадывался, что причина столь необычного приглашения наверняка имеет отношение к какой-нибудь просьбе Козимо Медичи; не говоря о том, что ужин в Торре-ди-Арнольфо казался Фарганаччо любопытным времяпрепровождением, возможность оказать услугу опальному Медичи ему вовсе не претила. Ни ему, ни в конечном счете Бернардо Гваданьи. Фарганаччо уважал Козимо, даже симпатизировал ему, и, прожив на этом свете достаточно долго, понимал, что фортуна переменчива, а партийные равновесия неустойчивы, пусть даже преимущество в политических играх сейчас на стороне Альбицци.

И потом, какой вред могла причинить ему дружба с Медичи?

– Стало быть, вы не исключаете, что эта компенсация могла бы иметь также и денежное выражение? – подсказал он.

– Я буду рад предложить любое, какое сочтет полезным Бернардо.

Фарганаччо вздохнул. В его больших голубых глазах зажегся благожелательный огонек. Потом тотчас перешел к делу.

– Сколько?

– Двух тысяч двухсот дукатов, из которых одиннадцатая часть осталась бы у вас, полагаете, хватило бы?