Райнхардт Шварц только что проснулся. Сладко потянулся, наслаждаясь каждым мгновением. Он в самом деле заслужил ночь крепкого сна!

Накануне не сошел с седла ни на минуту. К тому же снес не одну голову, когда они напали на лагерь Лоренцо Медичи. Ничего особенного, разумеется. Разве что устал от роли подручного и исполнителя гнусных замыслов Ринальдо дельи Альбицци. Нуждался в передышке. Конечно, Лоренцо Медичи военными талантами не блещет: да и что взять с банкира. Однако следовало признать – храбрости ему не занимать: все время находился там, где опасность.

Альбицци щедр, размышлял, словно пытаясь оправдать себя, Шварц, однако когда повторяешь себе, что занимаешься своим ремеслом потому, что тебе хорошо платят, и все равно испытываешь недовольство, значит что-то идет не так. А в голове Шварца такие мысли крутились уже два года. Не говоря о том, что, если он продолжит работать на Альбицци, рано или поздно чей-нибудь стальной клинок войдет ему в грудь на пару ладоней. Это лишь вопрос времени.

Одним словом, следовало положить этому конец – нельзя позволять распоряжаться собой. Конечно, он мог и дальше таскать каштаны из огня. Однако в таком случае ему требовались дополнительные гарантии. Надо бы при первой же оказии поговорить со своим господином: дальше так не пойдет.

Огляделся: обстановка небольшой комнаты казалась скромной, однако его это ничуть не смущало. После вчерашнего набега на лагерь Лоренцо Медичи Шварц нашел прибежище на небольшом постоялом дворе неподалеку от Флоренции.

И этим утром, проведя ночь хоть и не на пуховой перине, но, по крайней мере, в чистой постели, никуда не спешил: встал, когда солнце уже поднялось высоко; умыл лицо, черпая холодную воду из железного таза. Оделся, спустился по лестнице и прошел на кухню.

Встретили Шварца яркий солнечный свет и сидевшая за одним из столиков Лаура. Словом, день начинался наилучшим образом.

Наемник учтиво поклонился и поцеловал прекрасную руку парфюмерши. Она усмехнулась.

– Я не верю своим глазам. Чем вызвана сия непривычная любезность, Райнхардт?

Шварц сделал вид, что обижен.

– Ты в самом деле удивлена, mein Schatz?[42] Разве не на мою руку ты опираешься в самые трудные минуты?

Лаура улыбнулась. Этим утром она была ослепительна.

– Ладно, ладно, – согласилась с неожиданной снисходительностью.

– Сколько времени у нас есть?

– Можешь не торопиться. Этот паштет выглядит весьма аппетитно. – Она указала на великолепное холодное суфле из перепелов, стоявшее на столе на самом видном месте. Рядом с ним Шварц заметил корзинку с хрустящим хлебом, поднос с фруктами, прошутто из дикого кабана, сыр. Не хватало вина.

– «Верначча ди Сан-Джиминьяно»? – предложил он.

– Верначча утром, в этот час? Какая пошлость, мой пылкий Райнхардт, – произнесла насмешливо.

– Есть другие предложения?

– Не думаю, что составлю тебе компанию на этом лукулловом пиру, однако, ежели хочешь моего совета, я бы выбрала бутылочку кьянти. Тем более что к перепелиному паштету более подходит красное вино.

– Превосходно, – согласился Шварц, поглаживая густые светлые усы.

Подозвал кивком служанку и велел немедленно принести бутылку лучшего кьянти. Лаура ограничилась ромашковым чаем с медом, который попросила принести на отдельном блюдце.

Пока они дожидались напитков, Шварц не переставая восхищался паштетом. Его отменным вкусом.

– Ринальдо настроен решительно и намерен идти до конца, однако, судя по тому, что он мне вчера рассказывал, не все его сторонники разделяют эту точку зрения, – сообщила новости Лаура.

Шварц удивленно поднял брови:

– Wirklich?[43]

– Именно так. Бернардо Гваданьи, который именно благодаря ему стал гонфалоньером справедливости, теперь, похоже, показывает характер. Палла Строцци, как тебе известно, рожден сомневающимся. Вот так обстоят дела во Флоренции. Ладно, сменим тему… Ты выполнил поручение?

– В мельчайших деталях. Благодаря нашей вчерашней вылазке Лоренцо Медичи понадобится по меньшей мере еще пара дней, прежде чем он сможет выдвинуться.

– Очень хорошо. За это время мы доберемся до моего поместья в Венето.

– Зачем?

– Альбицци не хочет, чтоб мы путались у него под ногами.

– Предпочитает избежать огласки, что мы приложили ко всему этому руку?

– Именно так. Я приехала за тобой в карете без гербов и других знаков, свидетельствующих о ее принадлежности. Как только утолишь голод, нам следует без промедления отправиться в Падую.

Шварц скривился. Он не любил путешествовать в карете. Такой способ передвижения больше подходит неженкам, да и быстрым его назвать язык не поворачивался. Куда лучше верхом. Однако, с другой стороны, карета без опознавательных знаков гарантировала большую анонимность.

– Хорошо, – согласился он, разрезая ножом мясистые куски прошутто из дикого кабана и наслаждаясь его плотностью и насыщенным ароматом.

Принесли напитки.

Райнхардт пригубил кьянти. Оно было отменного вкуса.

– Это вино – настоящий нектар. Благодарю за совет, моя прекрасная подруга. А почему Падуя?

– Там живет один мой воздыхатель.

– Разумеется. Глупо было спрашивать.

– В любом случае Альбицци хочет, чтобы мы держались подальше от этих мест и в то же время могли быстро добраться до Козимо, где бы он ни оказался, в случае ежели, не приведи Господь, ему сохранят жизнь и приговорят к изгнанию из Флоренции.

– А-а-а, – воскликнул Шварц, – вот, значит, что он задумал.

– Он всегда предпочитает смотреть на шаг вперед. Не могу с ним не согласиться. Признаюсь: меня порядком огорчило, что я не попросила тебя убить этого проклятого Лоренцо Медичи.

Шварц фыркнул.

– Ах ты ж каналья, – вырвалось у него. – Этот выскочка стоял прямо передо мной прошлой ночью. Ежели бы знал – расколол бы его пополам, как орех. Я сделал бы это ради тебя, mein Kätzchen!

– Когда думаю о том, что он следил за мной в тот день, шел по пятам… и чуть было не схватил меня… у меня мурашки по коже. Ненавижу. Он и его брат – настоящая чума этого города.

– Прошу тебя, не говори при мне про чуму.

– Почему?

– Ну, это долгая история, может, расскажу ее тебе по дороге.

– Договорились.

– И все же, чем тебе так не угодили Медичи?

– Моя история тоже долгая, однако не думаю, что я когда-нибудь с тобой ею поделюсь.

– Ach Schade![44] – с некоторым разочарованием воскликнул Шварц.

Пока они беседовали, за столиком позади них устроились какие-то мужчины. Несмотря на ранний для возлияний час – до обеда еще оставалось время, – они выглядели порядком навеселе. Разговаривали громко и, судя по долетающим репликам, являлись сторонниками Медичи.

– Если бы это зависело от меня, я бы прикончил их всех, – тихо сказал Шварц.

Глаза Лауры на мгновение широко распахнулись.

– Кого ты имеешь в виду?

– Всех: и Медичи, и сторонников Альбицци. Мессеру Ринальдо недостает решительности.

– Ты в этом уверен?

– Еще как! Все эти междоусобицы раздирают на части прекрасный город. Ринальдо следовало бы уничтожить противников. Я бы на его месте приказал отрубить голову Козимо и искрошил бы Лоренцо вместе с его жалким войском. А устранив врагов, расправился бы с некоторыми из особенно влиятельных сторонников.

– Пролилось бы море крови.

– Ну да, однако я бы, по крайней мере, превратил Республику в синьорию и сделал бы это открыто. Мне не пришлось бы больше договариваться с вечно колеблющимися бездельниками, и я бы окончательно взял власть в свои руки. А народ, видя твердого и несгибаемого правителя, со временем пошел бы за мной. Плебсу и тощим пополанам нужна твердая рука. Все остальное – пустая болтовня.

– Твою стратегию затейливой уж точно не назовешь.

– Действенность и тонкость игры совпадают крайне редко.

– Разумеется, однако… Какой ублюдок! – лицо Лауры стало пунцовым от гнева.

– Что происходит, mein Schatz?

Глаза Лауры наполнились ненавистью.

– Один из мужчин позади тебя показал мне непристойный жест.

Услышав это, Райнхардт Шварц вскочил. Обернулся. За соседним столом сидели трое мужчин, которые, глядя ему в лицо, разразились отвратительным, грязным смехом. Швейцарский наемник окинул их взглядом: жалкие псы, из тех, что чувствуют себя уверенно, только сбившись в стаю. Райнхардт понимал, что и ему, конечно, далеко до благородного рыцаря и что манеры его светскими не назовешь, однако он готов умереть ради такой женщины, как Лаура. Да, он тоже иногда бывает с ней груб, однако со временем привязался к прекрасной парфюмерше, а главное – никому, кроме него, не дозволено обижать ее или проявлять к ней неуважение. Даже Альбицци.

– Господа, скажите на милость, над чем вы смеетесь, – посмеемся вместе.

Самый представительный и крепко сложенный из троицы поднялся из-за столика.

– Смеемся оттого, что никак не возьмем в толк, как рядом с каким-то паршивым наемником, вроде вас, может находиться такая красивая женщина. И вот пришли к заключению, что, по всей видимости, речь идет о шлюхе.

Его дружки опять загоготали.

Шварц не стал даже тратить лишних слов.

– Я жду вас во дворе, сударь. Не забудьте взять шпагу. Если вы не возражаете, оскорбление, нанесенное этой женщине, вам придется смыть кровью.

Тот пожал плечами. На него это не произвело особенного впечатления.

– Никаких проблем, – ответил с самодовольным видом.

Шварц повернулся к Лауре. Та не сводила с него горящих желанием глаз.

– Никто, – выдохнула она, – никогда не вступался за меня.

– В самом деле?

Она кивнула.

– В таком случае счастлив быть первым. Надеюсь, также и последним.

Лаура улыбнулась:

– Пока вы занимаетесь этим мужланом, я из денег Альбицци заплачу хозяйке. Нам нужно поторапливаться.

– Я буду во дворе, – добавил Райнхардт, – не думаю, что это займет много времени.

Тем октябрьским днем в небе ярко светило солнце. Земля во дворе была влажной, и Райнхардт чувствовал себя как никогда в ударе. Вынул из ножен шпагу, достал кинжал и приготовился к поединку.

Противник сделал то же самое. Потом атаковал.

Обозначил пару ложных ударов, после чего сделал выпад. Шварц ловко парировал. Теперь настал его черед – он обошел противника справа и нанес рубящий удар сверху вниз. Соперник не растерялся. Шпаги вновь скрестились; удары были такой силы, что от столкновения клинков летели искры. Шварц не останавливался. Тесня противника, нанес еще два рубящих удара. Торопиться, конечно, не следовало, однако тратить на это ничтожество слишком много времени Райнхардт тоже не имел намерения. Противнику удалось отразить натиск, однако положение его выглядело отчаянным. Шварц, сделав вид, будто собирается нанести удар сверху, вскинул шпагу, а затем тотчас же рубанул по горизонтали, застав противника врасплох. Клинок полоснул его по лицу. Брызнувшая из раны кровь расчертила в воздухе алую дугу. Флорентиец вскинул руку к щеке, а отняв ее, увидел, что ладонь испачкалась красным.

Наблюдавшая за поединком Лаура пожирала глазами своего защитника. Во взгляде ее пылала страсть.

Шварц дождался, когда противник перейдет в наступление. Парировал выпад, отведя широким взмахом шпаги его клинок в сторону, а потом точным и быстрым движением нанес мощный удар, пронзивший флорентийцу грудь.

Обидчик Лауры выронил шпагу – она упала на темную, сырую землю – и рухнул на колени. Шварц шагнул к нему и, запрокинув ему голову, перерезал кинжалом горло. Из раны фонтаном хлынула кровь, тело повалилось на землю, и под ним тут же начала растекаться алая, растущая в размере лужа. Шварц, выдернув свой клинок из груди убитого, оглядел его дружков.

– Такая судьба ожидает всякого, кто проявит неуважение к этой женщине.

Флорентийцы с выпученными от ужаса глаза смотрели на швейцарского наемника. Боялись даже вздохнуть. Потом подхватили тело товарища и молча убрались. И уж точно никого не заботило, куда и в каком направлении.

Лаура улыбнулась. В определенном смысле она обожала Шварца. Ее чувство было сродни безумию, потому как представляло собой странную смесь страдания, любви и унижения. Оба они, и она, и Райнхардт, служили, точно верные псы, одному и тому же хозяину. Им случалось причинять страдания друг другу и доставлять наслаждение, а иногда и то и другое одновременно. Впрочем, для нее одно без другого и не существовало, не могло существовать после того, что ей пришлось пережить.

Она знала, что Райнхардт отличался внезапными переменами настроения: он бывал нежным и кровожадным, утонченным и грубым – в нем в причудливой дисгармонии уживались совершенно противоположные чувства, и это очень напоминало ее саму. При этом он был способен на невероятные поступки – как благородные, так и низкие. И в этих походивших на качели перепадах – необъяснимых и противоречивых – Лауре виделась истинная суть швейцарца. За три последних года им нередко приходилось встречаться, однако до постели доходило, пожалуй, пару-тройку раз.

Лаура все их помнила. Занимаясь любовью с Райнхардтом, она чувствовала себя в опасности и под надежной защитой, ясно ощущала мгновение, когда растворялась в нем и когда позже испытывала внушаемый им ужас. Однако это ее ничуть не беспокоило, напротив – она испытывала безумное наслаждение.

Так и в эту минуту: глядя на Шварца, по лицу которого лился пот, на капавшую с клинка его шпаги кровь обидчика, осмелившегося неуважительно отозваться о ней, Лаура ощутила, как ее переполняет такое страстное необузданное желание, что она готова, не медля ни секунды, отдаться ему прямо там, во дворе, на пропитанной кровью и смертью земле.

Душа Лауры ликовала: впервые в жизни мужчина сражался из-за нее. И бился до последней капли крови!.. Она поняла, что с этой минуты пойдет ради швейцарца на что угодно.

Даже убьет Альбицци, если понадобится.