Когда весть об этом дошла до Козимо, в его сердце словно что-то оборвалось.

После ухода отца Никколо входил в число немногих благородных мужей Флоренции, для которых слово «честь» не являлось пустым звуком. И потеря такого человека, – справедливого и неподкупного, чьей дружбой дорожили, а примеру достойного служения отечеству следовали, – стала настоящим ударом для всей Республики.

Именно об этом размышлял Козимо, пересекая площадь перед Санта-Лючия деи Маньоли. Никколо, который долгое время проживал здесь, в Борго-Питильозо[35], очень любили. Козимо прибыл в сопровождении матери, Контессины, Лоренцо, его жены Джиневры и своего сына Пьеро. Войдя в церковь, Медичи направились в главную капеллу, где выставили для прощания – перед тем, как назавтра отслужат похоронную мессу, – гроб с телом Никколо. Люди в церкви собирались небольшими группами: и большим числом представленные уважаемые граждане, и представители городской знати – все они пришли отдать дань этому выдающемуся человеку.

Стены главной капеллы украшали фрески, выполненные при жизни покойного и по его поручению Лоренцо ди Биччи. Никколо в тунике цвета серебра, украшенной жемчугом и драгоценными каменьями, со скрещенными на груди руками и распятием на сердце лежал в сосновом, пахнущем хвоей гробу.

Даже сейчас его властное лицо не утратило сдержанности, свойственной умудренным опытом людям.

Он напомнил Лоренцо отца.

Капелла освещалась красноватыми язычками пламени зажженных восковых свечей. В их дрожащем свете фрески Лоренцо ди Биччи казались написанными кровью.

Пиккарда, Контессина и Джиневра, опершись коленями о деревянную приступку скамьи, позади которой стояли Лоренцо и Пьеро, молились; а Козимо пристально смотрел на того, кто, возможно, являлся их последним союзником среди местной знати.

Всего несколько дней назад Уццано защищал их от несправедливых и гнусных нападок Паллы Строцци и Никколо Барбадоро, чьи обвинительные речи, прозвучавшие словно гром среди ясного неба в зале синьории, настроили против Медичи почти весь Совет Десяти.

Козимо тряхнул головой.

Они теряли союзников одного за другим, а ряды недругов делались все теснее, все ненасытнее становилось их желание расправиться с ним и его сторонниками. Даже недавний провал Филиппо Брунеллески – неудачная попытка затопить Лукку, закончившаяся огромными убытками для Флорентийской казны[36], – и тот отнесли на их счет; и казалось, это еще подлило масла в огонь питаемой к ним ненависти и поставило жирную точку в вердикте о столь ожидаемом недругами конце Медичи.

Козимо уже видел полные ненависти и затаенных обид взгляды Джованни Гвиччардини и Бернардо Гваданьи, которые словно только и ждали подходящего случая, дабы вонзить ему в спину нож.

В последний раз коснулся губами лба Никколо, сделал знак головой матери, жене и остальным следовать за ним и направился к выходу.

Пиккарда, осенив себя крестом, встала. Наряд ее, как всегда, был великолепен: подбитая мехом накидка, расшитая жемчугом и золотом черная чоппа, из-под которой виднелась темно-серая гамурра, – все выражало подобающую обстоятельствам скорбь.

Мать всегда отличалась царственностью и недосягаемостью. Высокого роста, с гордой осанкой; рядом с ней преображались и Контессина с Джиневрой: от них словно начинал исходить какой-то особый свет. Казалось, Пиккарда своим присутствием подчеркивала утонченность и изысканность, выходившие за обычные рамки происхождения, родства или вошедшей в поговорки пышности, свойственной Медичи. Должно быть, это бросилось в глаза всем, кто находился в храме.

Козимо показалось, что присутствующие держались с ним холодно и отстраненно, будто он не принадлежал к их кругу. Никто не подошел поздороваться, а когда они, выйдя из церкви, направились к ведущей на площадь лестнице, кто-то, почти намеренно, налетел на него, ударив с силой по плечу.

В глубине души Козимо, видимо, ожидал чего-то подобного и потому нисколько не удивился.

Хотел крикнуть Лоренцо, чтобы тот не переживал за него и отвел семью в безопасное место, однако не успел закончить фразу – раздался голос, обладателя которого нельзя было спутать ни с кем, – Ринальдо дельи Альбицци. В карминного цвета фарсетто и такого же оттенка накидке, брызжа желчью обид и зависти, он накинулся на Козимо, осыпая его упреками:

– Зачем ты явился сюда? – Темные с красными прожилками глаза гневно сверкали и, казалось, вот-вот вспыхнут. А черная короткая бородка казалась росчерком дьявольского пера на его лице.

Лоренцо, ослушавшийся брата, вернулся и принялся поглаживать рукой рукоятку кинжала, который с того дня, как швейцарский наемник чуть было не отправил его к праотцам, всегда носил при себе.

Козимо глянул на брата.

– Ты не слышал, что я тебе сказал? – Голос его дрожал от гнева. – Позаботься о нашей матери, Джиневре и Контессине!

Потом обратился к Ринальдо:

– Я пришел отдать дань уважения великому человеку; зачем еще, по-твоему, я мог прийти?

Ринальдо сплюнул.

– Это ты! – Он указывал на Козимо, как на прокаженного. – Ты принес в этот город разруху! И даже чуму! Ты мнишь себя лучше других, а на самом деле ты – никто, высокомерный безумец, выскочка, сын жалкого торговца шерстью из Муджелло! Проваливай туда, откуда пришел!

Однако Козимо на сей раз не собирался молча сносить оскорбления. Он устал от бесконечных провокаций недругов и от их невыносимой, исполненной спеси манеры вести себя так, словно они являлись хранителями истины, которая принадлежала только им.

– Знай, Альбицци, я не боюсь тебя! И никогда не боялся. Понимаю, это сводит тебя с ума, однако меня сей прискорбный факт не касается. Я продолжу жить так, как жил всегда, ибо стыдиться мне нечего. И смею утверждать, что поведение мое всегда отмечалось бескорыстием и соблюдением приличий.

В это мгновение из церкви вышел Шварц, огромный швейцарский наемник с длинными сальными рыжими волосами и густыми усами. Даже в такой день поверх его темного фарсетто была надета куртка с металлическими пластинами. Он приблизился к Ринальдо.

– Этот человек досаждает вам, ваше превосходительство?

Альбицци кивнул.

Швейцарец уже собирался обнажить пристегнутую к поясу шпагу, однако вмешалась Пиккарда: презрев опасность и нависшую угрозу, она встала между сыном и Шварцем. Глаза ее гневно пылали, а красивое, гордое лицо выражало безграничное презрение – казалось, ее нисколько не заботили не только жизни других, но и, прежде всего, собственная.

– Эй вы, проклятые словоблуды! Вам самим-то не опостылели ваши угрозы и клевета! – Голос Пиккарды гремел на церковном дворе. – Коль скоро вы желаете достать из ножен ваши клинки, то тогда вам придется сделать это сейчас и расправиться сначала со мной, потому как вы – всего лишь трусливые псы!

– Матушка!.. – вскричал Козимо, однако Пиккарда, казалось, не слышала его.

Альбицци, изумленный, застигнутый врасплох, не смог сдержать довольной ухмылки.

– А вот этого я никак не ожидал, – воскликнул он со смехом. – Да, господа, вот кому отваги не занимать! Вы двое… – обратился он к Козимо и Лоренцо, – ваши похороны пока откладываются. Благодарите эту женщину, потому как в ней больше смелости, нежели у вас обоих, вместе взятых.

– Поосторожнее со словами, Альбицци! – Лоренцо дрожал от переполнявшего его гнева.

– Ступайте, ступайте же отсюда! – властно произнес Ринальдо. – Ваш конец всего лишь отсрочен.

Не произнеся более ни слова, Альбицци воротился в церковь.

А Козимо с семьей, провожаемые пристальным ледяным взглядом Шварца, который, точно гончая, выслеживающая жертву, смотрел им в спины, направились к ожидающей их на площади карете.

В это время к державшему руку на наполовину вынутой из ножен шпаге наемнику подошла Лаура Риччи.

Она, как всегда, была ослепительно хороша, а роскошь наряда, подчеркивающая ее красоту, выходила за рамки дозволенного.

Плечи укрывал меховой палантин из белой лисы. Длинное ярко-алое платье с головокружительно глубоким вырезом являло взору пышную грудь. А зеленые глаза драгоценными каменьями сверкали в холодном весеннем свете.

– Кончится тем, что ты отправишь на тот свет обоих, – произнесла она с чувственной хрипотцой в голосе.

– Хочешь верь, хочешь нет – сейчас ты видишь перед собой спины двух покойников.