Контессина увидела высящуюся над ней громаду Санта-Мария дель Фьоре. На мгновение ей почудилось, что собор ожил: дрожит, даже дышит, словно первобытное существо; что по воле какого-то тайного колдовства он стал пульсирующим сердцем города.

И хотя зрелище, открывшееся ее взору, внушало страх, она подняла голову. В воздухе огненным вихрем, расчерчивая багряные арки, кружились алые хлопья снега.

Сердце Контессины билось так сильно, что она даже испугалось, что оно вот-вот выскочит из груди. Лоб покрылся испариной; она решила вытереть его и провела по нему рукой. Посмотрев на нее, обнаружила, что та перепачкана кровью.

От ужаса сжалось горло. Перехватило дыхание. Контессина чувствовала, как внутри нее растет всепоглощающий страх, что он, как не знающий жалости ребенок, кусает ее чрево своими маленькими острыми зубами. Она пролила реки голубых слез, однако ничто не помогало. Видение продолжало мучить ее, пока наконец на строящемся куполе – черном, с неровными, изрезанными, словно зубья мрачной короны, предвещающей апокалипсис, краями – не увидела она своего любимого Козимо.

Контессина не хотела верить своим глазам. Закричала в надежде, что он ее услышит, однако Козимо – любовь ее жизни, – казалось, забыл о ней и о том, что происходит вокруг.

В отчаянии она бросилась к мужу. Ее длинные, каштановые волосы развевались в воздухе, словно неистовые волны темного, бушующего моря.

Леденящий душу страх охватывал Контессину, завладевал каждой клеточкой ее тела, пытаясь парализовать ее. Однако слишком велика была ее любовь к Козимо, – потому, даже вопреки ужасу, она не останавливалась.

Но сколько усилий ни прикладывала, сколько ни старалась добраться до восьмиугольного основания баптистерия, у нее ничего не получалось. Козимо по-прежнему оставался далеко, слишком далеко от нее.

Она протягивала к нему руки в надежде коснуться его прекрасного лица, – его нежного и доброго лица с темными, умными, подернутыми черной пеленой и все же ослепительными, способными обворожить и пленить любого глазами.

Однако, несмотря на все старания, Контессине никак не удавалось сократить казавшееся бесконечным расстояние между ними. Из-за безумной гонки она задыхалась. Болели ноги и руки. Сколько времени длился этот изнурительный бег? Она потеряла счет времени – и все равно не становилась ближе к Козимо; эта неспособность, недостаточность усилий и воли доводили Контессину до исступления и напоминали о ее вине: она неспособна защитить мужа.

Она не годится для этой роли? Не заслуживает такого мужчину, как Козимо? Она боялась Флоренции и этого проклятого собора, что уносил жизни мужчин их любимого города, забирая их души раньше, чем отнимал у них жизнь.

Вопросы роились в голове Контессины: они множились в мозгу, словно следовали тайному замыслу взорвать его. Однако, каким бы ни было колдовство, жертвой которого она стала, в одном Контессина не сомневалась – в своей беспомощности.

Козимо посмотрел на нее издалека, однако ей опять показалось, что он не видит ее; словно безразличный к превратностям коварной судьбы или, скорее, раздавленный ее неумолимым ходом, смирившийся с предначертанной ему участью – стать крохотной песчинкой, презренной мишурой, маленькой жизнью, которая, лишившись воли и надежды, съежилась на этой невероятной громадине и позволяла ей поглотить себя.

Она увидела, как он падает.

Закричала.

Но Козимо продолжал лететь вниз.

Вниз, вниз, прямо на брусчатку.

Контессина закрыла глаза.

Когда она их вновь открыла, почувствовала, что лежит в луже пота. Ночная сорочка, словно вторая кожа, прилипла к телу. Длинные мокрые волосы разметались по подушке, которая, казалось, побывала на морском дне. Контессина поймала себя на том, что кричит: голос сел и звучал хрипло, а от сильной боли резало в горле.

Козимо, ее Козимо, пытался успокоить ее. Ласково гладил по голове, шептал нежные слова. Она прильнула к нему, как ребенок, ищущий сильные и любящие руки, которые его укачают. Как всегда в трудные минуты, Козимо, велев слугам оставаться за дверью, предпочел позаботиться о жене самому.

Контессина поблагодарила Бога, что он уберег ее и ночной кошмар не стал явью.

– Я видела, как ты падал, – произнесла, – ты был так далеко от меня, и я никак не могла приблизиться к тебе.

– Что ты говоришь, родная моя, разве не видишь: я здесь, у тебя в опочивальне. Видишь – я рядом. Что испугало тебя, любовь моя, ужели ты не знаешь, что я на все готов ради тебя, что ты – моя путеводная звездочка, свет очей моих? Самый лучезарный и яркий!

Она крепко прижалась к нему.

– Любовь моя, любовь моя… Что бы я делала без тебя? И все же этот кошмар казался таким явственным: что-то разделяло нас, а потом ты падал с купола Санта-Мария дель Фьоре, и я не знала, как спасти тебя.

– Святые угодники, – Козимо улыбался, – да уж, коли бы я упал с высоты в сотню локтей, вряд ли бы можно было что-то сделать. В следующий раз, когда пойду к мессеру Брунеллески посмотреть, как продвигается работа, буду внимательнее.

– Ты смеешься, однако в этом видении было что-то ужасное; мне страшно, Козимо, мне страшно, кажется, будто кто-то хочет забрать тебя, разделить нас.

– Ничто не может разделить нас, любимая моя, успокойся – вот увидишь, ночные страхи и кошмары уйдут.

С этими словами он взял ее в свои сильные руки и прижал к себе, словно воробышка. Он качал ее, как ребенка, осыпая поцелуями, а Контессина чувствовала себя защищенной и любимой. Прижавшись к большой и крепкой груди мужа, слушала, как громко-громко стучит его сердце; коснулась губами соска. Потом начала жадно целовать его, пока в конце концов не прикусила.

Он заговорщицки улыбнулся.

– Ну же, не останавливайся.

Она ощутила, как его слова затуманивают ей слух. По коже, словно морская пена, побежали сладостно-томительные мурашки. Провела маленькими руками по его широкой груди. Козимо был хорош собой, силен, а аромат, который исходил от его тела, – будоражащий, с легкой горчинкой – пленял обоняние.

Она забавлялась, рисуя пальцами невидимые круги на его коже. Высвободилась из объятий и страстно поцеловала его в губы. Потом еще раз, и еще, и еще много раз – пока ее язык, скользнув в приоткрытый рот мужа, не слился в чувственном порыве в единое целое с его языком.

Потом принялась целовать его грудь, живот, а потом чуть ниже, и еще, еще…

А он уже открывал самые сокровенные ее секреты. Его длинные, уверенные пальцы скользили в ней, почти лишая ее чувств и погружая в упоительное забытье. Словно в ней открылась восхитительная рана. Контессина почувствовала, как волна наслаждения захлестывает ее. Она отдалась ему и этому чудесному таинству, делающему ее соучастницей и рабой любви. Наклонилась вперед, голос от наслаждения стал хриплым.

И когда Козимо вошел в нее, она уже дважды испытала оргазм.