Восседая на своем великолепном скакуне цвета корицы, Франческо Сфорца, гордо выпятив грудь, торжественно въезжал в Лукку. И хотя все тело его болело, да и усталость последних дней, проведенных в сражениях, давала о себе знать, капитан старался этого не показывать и буквально светился радостью. Его длинные, мокрые от пота волосы и сверкающие, богато украшенные чеканкой доспехи переливались в лучах нещадно палящего солнца. Как бы ему хотелось снять их и остаться в одной тунике: Франческо с трудом переносил жару. Однако ему хорошо заплатят. Военное ремесло требовало зрелищности, а победа – справедливо заслуживала пышности. А пышность принуждала к небольшим жертвам. Это триумфальное шествие было необходимо, а посему приходилось стискивать зубы… и потеть.

По мнению Паоло Гвиниджи, единоличного властителя Лукки и человека, нанявшего Сфорца, именно зрелища страстно желал народ.

И действительно: жители стекались вереницами по узким улочкам города, заполняли площади, толкались в тесных проулках, размахивали белыми и красными – цвета города – кусками материи; и, признаться, созерцание этой ликующей толпы пьянило и будоражило капитана.

Гарцевавший во главе колонны рядом с Франческо Сфорца Бартоломео д’Альвиано смотрел по сторонам, не зная, на чем остановить взгляд.

Из узких окошек домов-башень дамы благородного сословия кидали цветы и шептали едва слышно любовные призывы; пополанки, выставляя напоказ белые груди и бросая многообещающие взгляды, вопили, словно пышность шествия ударила им в голову; мужчины восторженно выкрикивали имя освободившего их от ига флорентийцев Сфорца. Дети, сидящие на плечах у отцов, с вытаращенными от изумления глазами разглядывали парадный наряд капитана, возглавляющего войско победителей.

Если бы они знали, чем на самом деле ему приходилось заниматься, подумал Франческо. Хватать и убивать из-за спины – вот его ремесло. Играть грязно всегда и при любых обстоятельствах. На войне не существовало правил и приличий, только изворотливость и хитрость, дабы спасти свою шкуру. И капитан это прекрасно знал. С помощью подкупа и обмана он выиграл намного больше сражений, нежели меряясь силой в честном бою. Однако сейчас это не имело ровно никакого значения. Да и к тому же, когда доходило до рукопашной, он уж точно в кустах не прятался.

По правде говоря, он вообще никогда не прятался и не отступал.

Для него жители Флоренции и Лукки, Сиены и Пизы являли собой всего лишь стаю бешеных псов, единственной целью жизни которых было перегрызть друг другу глотки во имя какой-то самозваной гегемонии, которую ни одним, ни другим не удавалось навязать соседям.

Восторженные крики толпы оглашали округу. Бело-красные, сморщенные от нестерпимой жары августовского дня штандарты Лукки застыли в неподвижном воздухе.

В этом хаосе и неразберихе под нещадно палящим солнцем Франческо и Бартоломео, гордо выпятив грудь, проследовали во главе колонны по городу и наконец оказались у цитадели; неприступная крепость с двадцатью девятью башнями, ворота которой охраняли вооруженные стражники в бело-красных – цветах синьории Лукки – доспехах, высилась перед ними во всей своей мощи и величии.

– Однако, – вырвалось у д’Альвиано, – весьма странно: правитель города, а прячется от своих жителей за высокими стенами.

– Его дни уже сочтены, – тихо произнес Франческо Сфорца. – Знаешь, как его называют?

– Нет, и как? – отозвался Бартоломео.

– Женоубийца, – ответил Сфорца.

– Любопытное прозвище… И почему же?

– Потому, что за двадцать лет он сменил четырех жен: Мария Катерина дельи Антельминелли, выданная замуж в одиннадцать лет, умерла сразу после родов; Илария дель Карретто тоже оставила этот мир, родив второго сына; потом Пьячентина да Варано и Якопа Тринчи.

– Господи всемогущий, прямо гекатомба[30] какая-то.

– Так и есть. Теперь понимаешь, с кем приходится иметь дело? С ядовитым змеем, это я тебе говорю. Потому, мой славный друг, предоставь разговоры мне, – боюсь, что сражаться придется за каждый дукат. По этой причине ставлю тебя в известность, что сегодняшним же вечером на берег Серкьо в наш лагерь пожалуют посланники Флоренции. Они прибудут ко мне с предложениями. Потому еще раз прошу: будь нем, как рыба.

– Посланники из Флоренции? – недоверчиво спросил д’Альвиано.

– Козимо де Медичи.

– Никак не меньше!

– А ты как думал.

С этими словами Франческо Сфорца направился к воротам цитадели. Д’Альвиано и его люди проследовали за ним, и вскорости все они скрылись за массивными крепостными воротами, которые тотчас же опустились за их спинами, оставив празднующих победу горожан и наполненный восторженными и ликующими криками воздух Лукки за толстыми, непроницаемыми стенами.

– О, мои славные друзья, – обратился хозяин дома Паоло Гвиниджи к Франческо Сфорца и Бартоломео д’Альвиано, встречая их в зале синьории. Необычайная радость, звучавшая в голосе, вовсе не вязалась с нахмуренным лицом, которому кудрявая, заостренная борода еще более придавала схожести с хищным стервятником.

Наряд его состоял из роскошной, короткой казакки[31] темно-синего цвета, богато украшенной серебряными лентами и тесьмой и повязанной в талии изысканным шелковым кушаком. Гвиниджи их ждал.

– Мой драгоценнейший господин, как поживаете? – спросил Франческо Сфорца.

– Хорошо, особенно когда имею честь принимать вас в моем скромном жилище. Полагаю, Флоренция теперь поумерит свой захватнический пыл и поостережется нападать на Лукку.

– Полностью согласен, – подтвердил Сфорца. – Никколо Фортебраччо потерпел столь сокрушительное поражение в Луниджане, что теперь и близко не подойдет к городу, – по крайней мере, пока вас защищаю я.

– Святая правда, – воскликнул Гвиниджи, устремив указательный палец к небу, будто на него только что снизошло божественное озарение, – именно в этом суть! Потому как, мой славный друг, я могу спать спокойно, только пока вы стоите на подступах к Лукке. Ведь, несмотря на воодушевление, какое вы имели возможность наблюдать, большой любовью народа я не пользуюсь!

– Ужели это правда? – притворно удивившись, спросил Сфорца.

Паоло Гвиниджи, казалось, не заметил довольной ухмылки, которую позволил себе капитан, и продолжил как ни в чем не бывало.

– Неблагодарные! – с легким оттенком отвращения в голосе воскликнул он. – Я не покладая рук, днями и ночами тружусь на их благо, заказываю произведения искусства, построил эту неприступную крепость, дабы защитить их, и… вот благодарность!

– Вы построили ее для них или для себя, мой господин?

Сфорца не намеревался отказывать себе в удовольствии, а потому не преминул поддеть хозяина дома.

Гвиниджи уловил иронию и, будучи человеком остроумным, не мог позволить, чтобы реплика Франческо осталась без ответа, а потому глубокомысленно и тонко подметил:

– Бросьте, капитан: господин, народ – ну разве сие не одно и то же?

– Разумеется, разумеется, – согласился Сфорца и перешел к сути. – Следовательно, вы могли бы, согласно нашим договоренностям и соглашениям, уплатить мне остаток в десять тысяч дукатов и добавить столько же в качестве задатка в счет моих будущих услуг? Я потерял по меньшей мере сотню из моих людей, а защита, как вам известно, дело весьма затратное.

– Долг платежом красен, – незамедлительно отозвался Паоло Гвиниджи. Щелкнул пальцами, и в зале тотчас же появились двое мужчин: они внесли массивный сундук и поставили его перед капитаном наемников.

– Мессеры, – торжественно начал правитель Лукки, – полюбуйтесь: десять тысяч золотых дукатов. Вы их заработали.

Бартоломео д’Альвиано, увидев открытый сундук, доверху наполненный переливающимися на свету монетами, застыл, словно ослепленный сиянием.

Однако не таков был Франческо Сфорца, чтобы довольствоваться крохами.

– Хорошо. Мы в расчете. Однако же оплата касалась работы выполненной, а как мы поступим с нашими уговорами на будущее?

– Что-что?

– Вы отлично поняли.

Лицо Гвиниджи скривилось в некоем подобии улыбки – скорей, в злобной ухмылке, которая вполне натурально выглядела бы на мордочке выслеживающей жертву куницы.

– Десять тысяч дукатов в залог будущего спокойствия? Не вытащив пока даже шпаги из ножен? Бросьте, капитан, даже в прошлый раз вы не просили так много. Вам не кажется, что ваши требования непомерны?

– Значит, вы намерены торговаться, подвергая опасности не только свою жизнь, но и жизнь вашего народа? Вам лучше меня известно: флорентийцы в скором времени оправятся от поражения и вернутся, дабы взять город. Возможно, пошлют не Фортебраччо, а кого-то другого. Однако то, что они найдут человека, способного возглавить кучку головорезов, готовых в обмен на пару золотых монет на все, сомнений не вызывает. Вы и вправду желаете подвергнуть себя такому риску?

Паоло Гвиниджи вздохнул.

Выражение его лица говорило лучше всяких слов, – наконец, с видом крайнего недовольства, процедил сквозь зубы:

– Пять тысяч. И еще пятнадцать тысяч после того, как все будет кончено. Однако я более не желаю видеть ни одного флорентийца в окрестностях моего города.

Сфорца наклонил голову, посмотрел исподлобья на хозяина дома.

– Пять тысяч, конечно, лучше, чем ничего. Однако, повторюсь, этого слишком мало. Ну да ладно, придется пока как-то обойтись.

– Уж не откажитесь, прошу покорнейше, а я на этом самом месте даю вам слово, что поднимаю ставку и при полном расчете уплачу еще двадцать тысяч дукатов. Вам известно, как глубока моя преданность герцогу Миланскому.

– Глубока, как ваша казна, мой господин. – Говоря это, Франческо Сфорца обвел глазами зал: стены, покрытые яркими, сияющими фресками, изображающими времена года, парадные доспехи и шпаги, комоды и шкафы франко-фламандской работы, изящно инкрустированные гроздями винограда, с великолепной отделкой из кованого железа. Пара триптихов, выполненных на скрепленных петлями деревянных досках, и наконец, в самом центре зала, огромный, безупречно накрытый стол, уставленный фарфоровой посудой, с массивными столовыми приборами из золота, роскошными кубками, а вокруг стола – двенадцать резных, украшенных искусной росписью высоких стульев. Освещали зал изумительные, спускающиеся с потолочных балок люстры из кованого железа с двенадцатью свечами каждая.

Признаться, для ненавидимого своим народом тирана Паоло Гвиниджи жил на широкую ногу. А все благодаря таким, как Сфорца, капитанам удачи, делающим за них всю грязную работу и рискующим на каждом шагу получить удар шпагой.

– Не правда ли, эти фрески Приамо делла Кверчи[32] необычайно хороши? На них, как вы можете видеть, изображены времена года. – В медоточивом голосе Гвиниджи сквозили спесь и высокомерие. – А сейчас, пока мои люди подготовят, как мы и уговорились, пять тысяч дукатов, приглашаю вас отобедать. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию.

Не дожидаясь ответа, Паоло Гвиниджи взял со стола маленький золотой колокольчик и потряс им с такой силой, словно хотел, чтобы тот разлетелся на куски.

В ту же минуту в зал явились ключник, а с ним целый отряд смотрящих над напитками и съестными припасами: стольник, чтобы подавать блюда, подстолий – принимать их у прислуги, виночерпий – разливать вино, а еще совринтендант по винам и хранитель винных погребов.

По очереди, как хорошо обученные псы, слуги подробнейшим образом доложили, какие блюда и, разумеется, вина будут подаваться; после нескончаемо долгих описаний разного сорта прошутто и салями, всевозможных яств с диковинными начинками и соусами, разнообразнейших пирожков, мяса, жареного на вертеле, томленого и запеченного, сыров, фруктов и сладостей, д’Альвиано готов был достать шпагу и отправить к праотцам весь этот трапезный секстет.

Сфорца посмотрел на него с сочувствием и ободряюще кивнул, призывая держаться.

Когда же наконец каждый из шести слуг закончил свой увлекательнейший рассказ о кулинарных изысках, которые предстояло отведать Паоло Гвиниджи и его сотрапезникам, правитель Лукки пригласил гостей к столу.

Не заставивший себя ждать Франческо Сфорца, усаживаясь на стул, формой и размерами более напоминающий трон, подумал, что, если разобраться, вся эта поражающая воображение и так сладко обволакивающая роскошь – произведения искусства, наряды, обивка, мебель, люстры, фрески, изысканная еда и редкие вина, – несомненно, украшала существование, однако в то же время являлась ядом, от которого даже сильный человек мог разомлеть и превратиться в подобие хлебного мякиша, неспособного защитить ни себя, ни своих подданных, а Франческо такая перспектива вовсе не привлекала.

А потому, приступив к великолепной трапезе, состоящей из нескончаемой перемены блюд, которые заботливо подносили господские слуги, испытал двойное удовлетворение.

Кому, как не ему, было знать, что это пиршество – всего лишь приятная передышка перед важными переговорами, которые ему предстояли. Франческо мысленно пожелал себе удачи. Потому как, ежели бы Гвиниджи заподозрил его в двойной игре, добром бы это точно не кончилось. Разумеется, он не горел желанием перерезать горло своему Амфитриону[33], однако, если бы Гвиниджи выкинул какой фортель, сделал бы это без колебаний.