Оказалось, что водителя автобуса звали вовсе не Хейнкель Хабар.

Разумеется, я прогуглил это в первую очередь.

Алис-Спрингс подарил мне соединение с Интернетом, и сообщение о столкновении товарного поезда со школьным автобусом выскочило в поиске мгновенно. Я нашел список погибших: четверо детей, учитель Ноа Уитрок и водитель Трой Фёрт. Никаких намеков на обвинения против Троя или кого-либо еще, просто трагическая случайность и ничего больше. Но сама история вместе с версией Дугласа поразительно совпадала с сюжетом романа «Под колесами», который, как утверждала Мейджорс, Мактавиш у нее стащил. Только замени родителей на водителя, машину на автобус, и получится тот же самый способ убийства. И тот же самый способ уйти от наказания.

К моему сожалению, Трой Фёрт не был и анаграммой Хейна Хабара, как ни крути. Впрочем, можно рассуждать так же, как Дуглас: вполне вероятно, что при аварии труп был изуродован до неузнаваемости. Справедливо было бы напомнить и про искалеченный левый бок Генри Мактавиша. Я не собираюсь вести вас к разгадке по садовой дорожке, но уже предупреждал, что некоторые люди в этой книге действуют под разными именами. Все эти соображения промелькнули в моей голове, но никак не желали связываться вместе.

Дуглас оставил меня и отправился танцевать. Я прогулялся между столами, и тут Уайатт схватил меня за брючину:

– Эй! Я подобрал вчера шарф Симоны. Видимо, его забыла ваша подружка. Скажите Симоне, что он у меня.

Я поблагодарил его и сказал, что Джульетта вздохнет с облегчением. Уайатт подался вперед и хлопнул меня по спине, но, поскольку он сидел, получился скорее удар по почкам. Он выглядел на удивление жизнерадостным для издателя, чей автор и, предположительно, друг только что сыграл в ящик, однако я напомнил себе, что Уайатт рассчитывает заработать на его смерти кучу денег. Судя по тому, что я услышал в коридоре вчера вечером, он был не в восторге от рукописи Мактавиша, оказавшейся не новой книгой о Морбанде. Но вероятно, факт посмертной публикации уравновесит невысокую ценность ее содержания.

– Я отдам ей, когда увижу. У нее будет на одну причину меньше для недовольства, – рассмеялся Уайатт. – Не любит что-то терять.

– Думаю, даже Симона понимает, что смерть не считается потерей клиента, – ответил я.

– Я бы дорого заплатил, чтобы послушать, как вы скажете это ей. – Уайатт показал на сидевших возле одного из костров Симону и Вольфганга. – И она уедет отсюда не совсем с пустыми руками. Я дал ей утешительный приз. Хотя это не значит, что теперь она сразу кого-то подпишет. – Он захихикал над собственной шуткой, но я так и не понял, в чем она заключалась. – К тому же она потеряла Генри не из-за того, что он умер, нет. Для нее все было еще унизительнее. Она сделала предложение. Подставив вас, между делом. Он отказался. А потом умер. Прости-прощай и так далее.

Уайатт перекрестился с почти оскорбительной небрежностью. После такого крестного знамения Иисусу понадобился бы мануальный терапевт.

– Эй! – снова прокричал Уайатт, но уже через мою голову. – Джаспер, шампанское? Есть что отпраздновать! – И он поднял бокал, наполовину расплескав его.

Джаспер шел потанцевать с Харриет. Но оклик Уайатта втянул его в наш поток, и он поморщился, когда ему в руки сунули бокал. Уайатт явно готов был отпраздновать свалившееся на него с неба богатство с каждым, кто пройдет мимо. А я, словно спрыгнувший с пехотной мины или, как Индиана Джонс, отдавший золотого идола, принес Джаспера в жертву Уайатту и сбежал, отправившись к Симоне и Вольфгангу.

Раздраженный то ли моим приходом, то ли тем, что опустился до знакомства со мной, Вольфганг проворчал что-то вместо приветствия. Они с Симоной держали в руках длинные металлические шпажки, на которых поджаривали маршмеллоу на стоявшей рядом жаровне. Причем Вольфганг лишь слегка опаливал свой, а Симона сжигала так, что он вспыхивал, как метеор, а расплавленный сахар капал на угли.

– Все в удивительно хорошем настроении, – заметил я. – Учитывая сегодняшнее происшествие.

Вольфганг содрал зубами корочку со своего маршмеллоу.

– Одним писакой меньше. Кто станет жалеть?

Симона рассмеялась, рассмеялась жестоко. Да, я в курсе, что это наречие.

– Довольно бессердечно, – сказал я. – Готов поспорить, вы его даже не читали.

– А вот и читал, – к моему удивлению, обиженно произнес Вольфганг. – Самую первую книгу. Чушь, разумеется! Пугающая грамматика. Запятых на каждой странице больше, чем тростниковых жаб в Квинсленде. Он просто помешался на этих дурацких оксфордских запятых[14].

Не желая ввязываться в спор о плохой литературе, который наверняка закончится оскорблениями, я решил сменить тему:

– Как продвигается ваш арт-проект?

– Арт-проект?

– Да-да, живопись или что это такое. «Смерть литературы».

Вольфганг сухо усмехнулся:

– Хорошо продвигается, спасибо. И это не живопись, это эксперимент.

– Ради этого стоит доехать живым до Аделаиды, по крайней мере, – сказал я.

Губы Вольфганга недовольно скривились. Огонь отбрасывал на его нос и подбородок длинную тень, похожую на шрам.

– Если вы доберетесь так далеко. Для вас это путешествие может оказаться опасным. На вашем месте я бы призадумался.

– На моем месте? – переспросил я срывающимся голосом.

Это была угроза? Он знает, что я взялся разнюхать это дело, изображая из себя сыщика?

Вольфганг растянул губы в усмешке, скорее означавшей злобный розыгрыш, чем обычную шутку.

– Кто-то убирает плохих писателей. Я бы посоветовал вам запирать на ночь дверь.

Симона игриво ущипнула его за плечо, на мой взгляд, не так уж и больно, для своих пятнадцати процентов. Потом заметила, что я нахмурился.

– Выше голову, Эрн!

– Не самый лучший способ остаться в памяти, вот и все.

– Разве нет? – фыркнул Вольфганг. – Думаете, мы относимся к нашим умершим с нежностью? Позвольте дать вам урок истории. «Вашингтон пост» писала в некрологе Эдгару Аллану По: «Это известие многих испугает, но никого не огорчит». А ведь он был настоящий гений. И все вы, авторы детективов, обязанные ему своей успешной карьерой, говорите о Кристи, о Конане Дойле и совсем забыли о По.

Познания Вольфганга в жанре, который он, видимо, презирал, меня приятно удивили, как и то, что он читал Мактавиша. Я даже начал относиться к нему лучше: по крайней мере, он попытался сблизиться с тем, что собирался критиковать.

– И я, по-вашему, должен горевать о не бог весть каком шотландском писаке просто потому, что он продал сколько-то книг? Увольте! Я и так оказал ему немалую честь, относясь с презрением, которого достоин лишь великий художник. Как нам оценить человека? Он может быть мерзким и подлым, но если сказанное им чего-то стоит, то слова переживут его самого.

– Как я понимаю, вы пытаетесь жить согласно этому девизу.

Лицо Вольфганга вытянулось, как пережаренный Симоной и уже начавший растекаться маршмеллоу, а затем он отсалютовал ей бокалом и, не замечая меня, скрылся в темноте.

– Что-то ты в дурном настроении, – заметила Симона, вороша угли.

Кончик ее серебристой шпажки в пятнах подгоревшего сахара разогрелся до оранжевого сияния.

– А тебе не кажется, будто здесь что-то не так? – спросил я. – Все вокруг вроде бы довольны, что Мактавиш умер.

– Если все выглядят довольными, это еще не значит, что кто-то его убил. – В глазах Симоны отразился огонь, а затем они вспыхнули собственным светом, и ее губы изогнулись в улыбке. – У тебя тоже есть причины порадоваться. Теперь ты напишешь книгу! Должно быть, это большое облегчение.

– Кстати, насчет книги. Как все узнали о моем авансе?

– Слухи, – с покерным лицом пожала плечами Симона.

Я уже убедился, что на жесткость она отвечает ядом, и решил, что лучше отложить этот вопрос и воспользоваться ее хорошим настроением. Раз уж Симона так рада, что мне наконец-то будет о чем писать, то, может быть, она подскажет мне кое-какие детали.

– Допустим, из этого получится книга. Помоги мне с предысторией. Ты ведь работала на Мактавиша, верно? Как это вышло?

– Я поехала в Великобританию по программе обмена работать редактором в «Джемини». Тогда они еще были барахтающейся в тине мелюзгой, пока Морбанд не набил деньгами их кошельки, но я ухватилась за возможность сменить обстановку. Тут-то Генри и подцепил меня на постоянную работу личной помощницей, после успеха первого Морбанда.

– Теплое местечко?

– Да уж лучше, чем работать на Уайатта. Неплохая зарплата, удобный график. Я бы сказала, что он доставал меня меньше, но, вообще-то, они два сапога пара. Господи, начало нулевых, – вздохнула она.

– Печально слышать, что все было так плохо.

– Было? – усмехнулась она. – Сейчас не лучше. Мы с извинениями избавлялись от самых тухлых яиц, и они на время исчезали, но потом возвращались, продавая больше книг, чем раньше, светились на телевидении, собирали стадионы. Проблемы глубже, и каждый, кто сидит и думает, что мы все наладили, потому что меня больше не шлепают по заднице на работе, просто не хочет замечать глубинных структурных недостатков.

– Мне показалось, ты в хороших отношениях с Уайаттом, – сказал я. – И хотела стать агентом Мактавиша.

Она вытащила из углей раскаленный добела кончик шпажки и подняла его вверх:

– Нужно быть храбрым человеком, Эрнест, чтобы обвинять феминистку в двойных стандартах.

– Я не хотел…

– Знаю, что не хотел. Но ты не имеешь права говорить такое, поскольку тебе не нужно делать выбор. Как я уже сказала, такие мужчины будут гнуть свое. И я должна играть в эту игру, как и все остальные. Я считаю, что могу брать их деньги, потому что занимаюсь их делами. Если вдуматься, это и есть феминизм.

Я был поражен, взглянув на Симону с другой стороны, увидев ее болевые точки. Несгибаемая гордость и уверенность в себе словно бы ставила Симону над обстоятельствами. Но теперь я понял, как ей приходится притворяться и каких жертв это ей стоит – быть твердой как кремень, чтобы стоять вровень с людьми вроде Мактавиша и Уайатта.

Я задумался о Мактавише. Что он сделал, чтобы заслужить такое возмездие? Вспомнил вопрос Брук на круглом столе и заметки в купе Мактавиша. Что, если слова о Хейнкеле Хабаре – это не попытка заинтересовать, а публичное обвинение?

– Не было ли у Генри каких-то, скажем так, неприятных контактов? – спросил я.

– В каком смысле?

– Группа недоброжелателей или что-то в этом духе.

– Насколько мне известно, нет. А что?

– Я нашел в его бумагах слово «Рейх».

Симона усмехнулась:

– Мне нравится, как ты работаешь с шифрами и ребусами. Это помогает продавать книги. Много книг. Пять звездочек за попытку, – подмигнула она мне, будто сказала что-то важное, только я не уловил, что именно. – Но нет, Генри не был нацистом. Не могу сказать, чтобы он связывался с чем-то похожим. Его слабостью были милые молоденькие девочки. И он такой не один.

Я кивнул:

– Мейджорс рассказала мне, что у Мактавиша была интрижка с Лизой Фултон.

Симона оглянулась и заметила в тени одного из домов Мейджорс, кричавшую на Дугласа Парсонса. Кто бы мог подумать? У Дугласа был растерянный, оправдывающийся вид, он развел руки в жесте, говорящем: «Понятия не имею, о чем это вы». Странно, разве они знакомы?

– Так и сказала? Что ж, она всегда имела зуб на Лизу. Еще с Эдинбурга.

– За то, что Лиза не поддержала ее обвинения в плагиате?

Кажется, я в первый раз видел Симону такой ошеломленной.

– Так-так-так. Возможно, у тебя получится с книгой. Да, ты правильно все понял. Мейджорс убеждена, что Лиза должна была встать на ее сторону. Но отказалась поддержать Мейджорс, потому что провела ночь с Генри.

– Значит, она переспала с Генри и за двадцать с лишним лет не написала больше ни одной книги? Это правда?

– Насчет книги сказать не берусь, но они были вместе, – понизив голос, подтвердила Симона. – Теперь об этом помалкивают. Но я, как помощница Генри, знала все его логины – один пароль на все случаи жизни, между прочим, такие вот шифры и ребусы, – и на мне же лежали его электронная почта и веб-сайт. Я видела, какие сообщения он посылал. Тухлые яйца, да и только. Включая и то, что он написал Лизе после проведенной с ней ночи.

– Ты не можешь зайти туда снова?

– Господи, нет, конечно! Я забыла пароль. Помню только, что он тогда написал. Назвал ее, если я ничего не путаю, «фейерверком в постели», – проговорила она и тут же поморщилась. – Сама себе удивляюсь, как я смогла так долго продержаться на этой работе.

– А почему ты ушла?

– Я проработала там всего полтора года. После «По колено в проблемах» продажи скатились. Это была не выдающаяся вещь. Со второй книгой всегда тяжело, а потом он еще и попал в аварию. От обезболивающих он сделался рассеянным, это в лучшем случае, и третью книгу выдавливал из себя, прямо скажем, словно камень из почки. Я почувствовала, что нужно уходить самой, пока Генри не сообразил, что больше не потянет помощницу. К тому же, понимаешь, вся эта ерунда, что крутилась вокруг Мейджорс. Я хотела работать с настоящей литературой. Ясное дело, это была большая ошибка, учитывая популярность «Под колесами» и контракт с бонусами, на который согласился Генри, переманивая меня из «Джемини», но, послушай, теперь у меня есть ты, правда? – И она ущипнула меня за щеку.

– Но ты все еще чувствуешь, что он перед тобой в долгу, и поэтому захотела получить его в клиенты?

Симона рассмеялась:

– А ты и впрямь кое-что понимаешь. Нет, не совсем так. Я уже говорила, почему решила подписать Генри. Он стоил много денег, и я хотела получить свою долю. Но конечно, где-то в глубине души я считала, что он задолжал мне за те полтора года, которые я с ним вытерпела.

– А возможность у тебя появилась, поскольку Уайатт был недоволен последней книгой Мактавиша? Один хотел закончить серию, другой – продолжать. Между ними начались трения. Я так понимаю, что из-за отсутствия агента Уайатт сам контролировал такие вещи, как права на экранизацию, торговля атрибутикой и всем прочим, во что издатель обычно не сует нос. А это большие деньги. Мактавиш стоил больше, чем просто выручка с продажи книг.

– Очень хорошо, – одобрительно сказала она. – Ты неплохо поработал.

– Что ты почувствовала, когда Генри отказал тебе?

Я думал, Симона проткнет меня своей шпажкой, но она лишь насадила на острие новый маршмеллоу.

– Откуда ты узнал?

– Слухи.

Она втянула щеки:

– Так, значит, я уже там?

– Где?

– В твоей книге.

– Наверное.

– Ты сделаешь меня подозреваемой?

– Все зависит от того, как ты восприняла отказ Генри.

– Ой, брось ты! Это тонкий момент. Чем возмущаться чьим-то поведением, ты бы лучше на себя посмотрел. Ты как будто не испытываешь ни капли признательности. Чуть больше спокойствия насчет идеи новой книги. Она свалилась тебе прямо в руки. Ведь убийство – именно то, что было нужно. Удачно все получилось, да? Не стоит благодарности.

– Не стоит благодарности? – повторил я, чувствуя, что это звучит как-то странно.

– За то, что заставила тебя выйти из зоны комфорта. Не стоит благодарности. – На этот раз она растягивала слова, словно жевательную резинку, как люди, считающие, что их помощь недооценили.

– Ты не ответила на мой вопрос, – сказал я.

Симона обернулась на жизнерадостный рев, донесшийся от столика, где сидели дамы из книжного клуба. Посмотрела на них и снова заговорила со мной:

– Вот она, правда. Такие, как Генри и, черт его побери, Алан Ройс, думают, что они единственные. Но правда в том, что много других, более голодных, чем они сейчас, только и ждут своего часа. Пусть я не подписала договор с Генри, что с того? Будет другой Генри. Другой ты. И что бы там ни думал о себе Вольфганг, будет другой Вольфганг. Он собрал все премии на свете, но я видела его отчеты по роялти. – Она свела большой и указательный палец до маленькой щелочки между ними, словно речь шла о неприличной шутке. – Вот за что бы я точно убила, так это за книги Эрики Мэтисон, – повела Симона рукой в сторону книжного клуба. – Я понимаю, что это просто еще одна книга с именем и фамилией, но она еще и с номером… – присвистнула она. – Уайатт должен быть счастлив.

– Книга с именем и фамилией? – растерянно спросил я.

– Скажи, ты указываешь в названии имя и фамилию героя? И еще порядковый номер, чтобы было по-настоящему броско. Теперь такие вещи в моде. «Одиннадцать оргазмов Деборы Уинсток», «Пять жизней Эрин О’Лири», «Четыре кузена Барбары не важно какой». Они повсюду. Поразмысли над этим, когда будешь писать, что там у тебя получится.

Я наконец-то заметил Джульетту там, где катались на верблюдах, она разговаривала с Харриет.

– Хорошо, я подумаю. Извини, я только что отыскал в этой толпе Джульетту, так что пойду, если ты не против. Да, вот еще что: твой шарф у Уайатта. Он обещал вернуть тебе. И спасибо, что поговорила со мной.

Я уже собрался уходить, но Симона схватила меня за руку, сжав немного сильнее, чем было необходимо:

– Ты на верном пути, Эрн, и это здорово, что ты опять думаешь о книге. Я горжусь тобой. Честное слово, горжусь! И я хочу, чтобы ты ее написал. Вот только не втягивай меня в это дело, ладно?

Она не просила, а скорее требовала. И я кивнул, больше для того, чтобы отвязаться, но Симону, похоже, и это устроило.

– Вот и молодец. Хотя, если из этого получится книга, тебе нужна будет какая-то изюминка. Все не обязательно должно быть как в жизни. Добавь немного романтики. Я видела тот план, что ты мне прислал. Кажется, пока путешествие проходит строго по твоим наметкам. То, что ты расставил подозреваемых и определил мотивы, – это прекрасно, но, пожалуй, не хватает действия.

Меня удивило уже то, что она вообще читала мои путаные заметки, а уж тем более – принимала их всерьез. Ее глаза возбужденно сверкнули.

– Чего тебе точно не хватает, мой друг, так это второго убийства.

Она была не так уж и не права. Мы приблизились к отметке в шестьдесят тысяч слов, а это означало, что я должен получить второй труп. Не то чтобы реальный мир подчинялся схеме моего романа, но до сих пор он выполнял мои пожелания по этой книге даже слишком точно. А я приписывал это удаче космического масштаба.

Прокручивая в голове слова Симоны, я помахал Джульетте. Коробочка в кармане терлась о мою ногу. Не в моих силах было вызвать второй труп. Скорее уж я пытался предотвратить новое убийство, но романтика – это я могу.

Симона говорила со мной на удивление откровенно, и я узнал много нового о Мактавише. Чего я до поры до времени не знал, так это того, что она солгала мне. Дважды.

«Две неправды Симоны Моррисон», если позволите.