Обедали мы на Телеграфной станции, в одном из старейших поселений в сердце страны. Она находилась на полпути между Аделаидой и Дарвином и служила ретрансляционным пунктом для передачи сообщений азбукой Морзе. Мы ехали тем же маршрутом, по которому осуществлялась электронная связь еще сто лет назад. Железнодорожная линия вполне могла быть телеграфной.

Саму станцию – несколько исторических каменных коттеджей – превратили в музей, поставив в комнатах перегородки из оргстекла, за которыми видны были пластиковые декорации колониального быта. На пыльной круглой площади между домами расставили столы, накрытые белыми скатертями, словно на свадьбе, маленькие ванночки с торчавшими оттуда горлышками винных и пивных бутылок напоминали морские мины, а на сцене два музыканта с гитарой и банджо исполняли песни в стиле кантри. Обед готовили на открытом огне на достаточном удалении от нас, чтобы запах жареного мяса хотя и дразнил наши ноздри, но все же не заставлял думать, будто мы находимся на кухне. Перед поездкой нас попросили взять с собой вечерний наряд специально для этого обеда, поэтому я надел смокинг, к счастью прикрывающий мятую рубашку, которую я забыл повесить на вешалку. Закат был вызывающе золотым, идеально подходящим для фотографий. Штативы с бинокулярными камерами выстроились вдоль забора, как солдаты на линии обороны.

При всей красоте заката я не сводил глаз с Дугласа. Не сказал бы, что хорошо разбираюсь в оружии, но тот револьвер, который он выбросил в урну, был мне знаком – короткоствольный, с вращающимся барабаном, в самый раз для русской рулетки, запрещенный в Австралии, как и большинство других систем. Объяснить, откуда у тебя взялась такая штука, не очень-то просто. Я даже представить себе не мог, как Дуглас пронес бы револьвер в самолет из своего Техаса, и поэтому решил, что он приобрел оружие в Дарвине. Если оно запрещено в Австралии, это еще не означает, что его невозможно достать, а вокруг Дарвина множество ферм, жители которых владеют огнестрельным оружием на законных основаниях, но Дугласу все равно пришлось бы постараться. И раз уж он пошел на все эти сложности, какой смысл выбрасывать револьвер, даже не выстрелив?

Сам Дуглас, так настороженно озиравшийся на платформе, сейчас выглядел беззаботным и даже танцевал с дамами из книжного клуба перед музыкантами. Настроение у него было явно праздничное. Я говорю это вовсе не с осуждением; этим вечером вообще мало кто грустил. Три четверти пассажиров поезда ничего не знали о случившемся, и даже из тех, кто знал, лишь немногие считали, что это был не просто несчастный случай. Я хочу сказать, что люди собрались повеселиться, вот и все.

На обед подали приготовленные на гриле бараньи ребрышки, а на десерт – шоколадный дампер[12]. У каждого из нас было свое место; карточки специально разложили так, чтобы отделить нас от нашей компании и поддерживать общий разговор, поэтому мы с Джульеттой оказались далеко друг от друга. Зато С. Ф. Мейджорс сидела со мной за одним столом. После основного блюда, когда многие разбрелись кто к кострам, кто к ведеркам со льдом, в зависимости от температурных пристрастий, я подсел к ней.

– Кажется, мы с вами еще толком не поговорили, – сказал я и протянул ей руку. – Спасибо, что пригласили меня на этот междусобойчик.

Мейджорс приподняла брови с таким видом, будто собиралась что-то ответить, а затем хмыкнула и покачала головой.

– Этот междусобойчик… – Мейджорс раздраженно покатала на языке последнее слово и швырнула мне назад, – просто полная катастрофа. Если увидите Уайатта, – добавила она, потирая виски, – дайте мне знать. Не хотелось бы с ним встречаться сейчас.

– Вы не виноваты в том, что произошло.

– Расскажите об этом юристам «Джемини». Хотя Уайатт рассчитывает заработать кучу денег, они все равно захотят на кого-нибудь свалить всю вину. Под каток может попасть и мое место в совете директоров фестиваля, если не места всех членов Общества писателей детективного жанра. Мы убили Генри Мактавиша. Ясное дело, что теперь многие писатели захотят к нам присоединиться.

– Я думал, это был сердечный приступ. – Я прикинулся дурачком.

Она уже выпила достаточно, чтобы вытерпеть меня.

– Разумеется, вы так и думали. Послушайте, Эрнест, я психолог и умею читать выражение лица. Лучше просто спросите то, что вы хотели от меня узнать.

Она была немногословна, и я понял, что мне позволен только один вопрос. Поэтому я подлил ей вина, выбирая правильную наживку. Похоже, мне не удалось завоевать ее этой любезностью, но она все же отпила из бокала.

– Каков психологический портрет одержимого? – спросил я. – Например, сталкера[13].

– Или суперфаната, – подсказала Мейджорс, у которой не было времени на мои хитрости. – Преклонение – это прекрасно. Весь вопрос в том, когда оно пересечет черту и станет нездоровым. Это больше относится к сталкеру, чем к тому, кого он преследует. Сталкер может вообразить, что между ними существуют какие-то отношения. Связь, понять которую способны только они сами. Он пытается внедриться в мир, которому не принадлежит, и оправдывает свои действия самым неправдоподобным образом. Например, так: «Я просто хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома». Он совершенно не способен различать свои устремления и желания жертвы. Принимает вежливость за флирт, доброжелательность за влечение. И дальше в том же духе.

– Такая точка зрения очень опасна. Потому что может показаться, что решения жертвы влияют или направлены на сталкера, даже если на самом деле не имеют к нему никакого отношения.

– Точно так. Скажем, я получаю работу мечты и отправляюсь на другой конец страны. Совершенно безобидный, глубоко личный поступок. Но кто-то с таким видением может расценить мои действия как удар, нанесенный именно ему. Они не любят перемены.

«Перемены, – мысленно повторил я. – Например, кто-то перестанет писать те книги, которые тебе нравятся». Тут было над чем подумать. И что-то еще промелькнуло в моем сознании.

– Вы сказали, что Уайатт рассчитывает заработать кучу денег?

– Ох, целую гору. Разумеется, книги Генри и так продаются, но случившееся сделает его последний роман литературным событием. Знаете, как это бывает, когда откапывают незаконченную рукопись ушедшего из жизни писателя – «Пойди поставь сторожа» Харпер Ли, например, или последний роман Стига Ларссона, так и не завершившего свой цикл «Миллениум», так и не дописанный Стигом Ларссоном? Это лучшая раскрутка. Последняя книга. Больше не будет. Вы обязаны ее прочитать. Прибавьте сюда переиздание в новой обложке наследия гения, – взмахнула рукой Мейджорс и едва не подавилась последним словом, – ушедшего от нас так рано. Это золотая жила. Для Уайатта смерть Мактавиша – едва ли не лучшее, что могло произойти.

– А…

– Подождите. Моя очередь.

Я отломал кусочек дампера и сунул в рот. Он был вязким и масляным, как скон.

– Ладно.

– Вопрос не о правосудии. Он о стремлении себя проявить.

– Это не вопрос.

– Разве нет? Ох! И все равно я права. Если позволите, дам совет… Вам следует быть осторожнее в своих оценках, потому что сейчас вы хотите, чтобы это было убийство. Так отчаянно хотите, что можете игнорировать реальные факты, чтобы подогнать все под свое видение. Отчасти потому, что вам нужна история, а на кону стоит сто тысяч баксов…

Я поднял руки вверх:

– Черт возьми, и откуда только все знают!..

– И отчасти потому, что вы хотите проявить себя перед нами: Вольфгангом, Ройсом. Теми, кто считает вас слишком коммерческим или просто слишком удачливым автором.

Мейджорс наклонила бокал, и я наполнил его из бутылки, стоявшей посередине стола.

– Но самое главное то, что вам необходимо оказаться полезным. Ведь если вы остались в живых после событий, случившихся в прошлом году, не для того, чтобы помочь кому-то сейчас, то для чего вы вообще выжили? Поэтому вы и написали свою первую книгу. Чтобы найти какой-то смысл во всем, что произошло. А теперь вот вам мой вопрос: я близка к истине?

Мое молчание ответило лучше всяких слов. Она кивнула. Теперь я мог продолжать.

– На этом фестивале довольно пестрая группа приглашенных авторов. Нас подбирали специально? – рискнул я спросить.

– Мне нужен был баланс между известными именами, перспективными авторами и теми, кто попадает в газетные передовицы. Вольфганг помог получить финансирование. В грантовых комитетах любят людей с послужным списком. Хотя я не надеялась, что у нас будет много громких заголовков. Можно сказать, что я неплохо поработала, правда?

Это объясняло приглашение Вольфганга. Мы с Ройсом оставались никому не нужными отщепенцами.

– Здесь нет никакой связи с тем фактом, что вы, Лиза и Мактавиш вместе были на Эдинбургском международном книжном фестивале в две тысячи третьем году?

Плечи Мейджорс выпрямились, бокал с вином замер, не добравшись до рта, и пар от дыхания затуманил стекло.

– Думаю, было бы не очень уважительно обсуждать это сейчас, – наконец произнесла она.

– Зачем же тогда вы пригласили меня?

– Я вас не приглашала, – жестко ответила она, явно в отместку за мой последний вопрос.

Колкость я пропустил мимо ушей, но задумался о том, кто пригласил меня, если не она.

– Совершенно ясно, что вы хотели увидеть здесь Мактавиша. Ходят слухи, что он украл у вас замысел романа «Под колесами». Какая-то доля правды в них есть?

– Я не собираюсь давать вам мотив, – ощетинилась она. – Но вот что меня интересует: вы считаете, что это убийство?

– Ройс думает, что это отравление. – (Мейджорс презрительно фыркнула.) – Что такое?

– «Ройс думает». Оксюморон дня. – Она изобразила, будто выводит эти слова в воздухе, как на рекламном плакате.

– Он был когда-то патологоанатомом.

– Это он вам так сказал?

– Я видел в биографической справке.

– Вы же понимаете, что это чепуха, правда? Там можно написать все, что угодно.

– Но он ведь работал в лаборатории? У него есть ученая степень? Вы не могли соврать об этом.

– Конечно работал – практикантом, интерном или кем-то еще. Делал ксерокопии, бегал за кофе. Просто маркетинговый ход, ничего более. Уайатт понимал, что это будет убедительно смотреться на его первой книге, и теперь, спустя одиннадцать книг, думаю, Ройс и сам поверил, что так и было.

От этих слов у меня внутри что-то рухнуло. Получается, я подвесил все расследование на заключении Ройса о том, что орудием убийства был героин.

– На самом деле от него было мало пользы, – сумел выдавить из себя я.

– Хотите получить психологический портрет Ройса? У нас не хватит времени. Мы не успеем разобраться с его проблемами до конца поездки. Разумеется, он заинтересован в том, чтобы это было убийство, тогда он наконец-то получит шанс воскресить свои представления о себе, по большей части выдуманные. Я дипломированный психолог и еще не растеряла квалификацию. Разумеется, Ройс где-то практиковал, но я бы дважды подумала, прежде чем доверила ему поставить диагноз. Все его изыскания чисто теоретические. Думаете, Лиза умеет заводить машину без ключа, как это делает ее героиня?

Мысленно я все еще пытался спасти достоверность полученных улик. Даже если Ройс завысил свою квалификацию, никто не будет отрицать, что он подготовил материал для одиннадцати романов (не забыть бы еще три повести) и у него должно быть чутье на такие случаи. Кроме того, он говорил, что специально изучал свойства героина для одной из своих книг. Стоит ли доверять ему? Или я просто вижу то, что хочу видеть? В одном Мейджорс, несомненно, права: я отчаянно хочу принести пользу.

Я уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но она щелкнула пальцами перед моим лицом.

– Ну что ж, мистер Каннингем, на этом сегодняшний сеанс заканчивается, – проговорила Мейджорс нараспев, с придыханием, как, наверное, обращалась бы к самым нездоровым психически своим пациентам. – Думаю, нам лучше продолжить занятия в другой раз. Запишитесь у моего секретаря, когда будете выходить.

И она показала рукой на воображаемую дверь.

Вокруг коттеджей развели костры в железных бочках, музыканты заиграли громче, пыль разлеталась из-под ног танцующих. На самом чистом небе, какое я только видел, светили чудесные крохотные звездочки. Джульетты за ее столом не оказалось. Я стоял возле ведра со льдом, высматривая ее, и тут мне на плечо тяжело легла чья-то рука. Я обернулся и увидел Дугласа Парсонса. Раскрасневшийся, тяжело дышавший, он не столько похлопывал меня по плечу, сколько на него опирался.

– Эрнест! – обрадованно завопил он, словно заметил старого друга в дальнем конце супермаркета, а не сам только что ко мне подошел.

– Дуглас, – кивнул я в ответ, подумав, что «здравствуйте» прозвучит слишком официально, зато обращение по имени поднимет ему настроение, ведь выглядел он в тот момент немного подавленным.

– Развлекаетесь? – спросил Дуглас.

– Мы ездили на экскурсию в буш. А как вы провели день в городе? Повеселились?

Он был настолько пьян, что я едва не решился спросить: «Пристрелили кого-нибудь?», но удержался.

Он посмотрел на звезды, словно в религиозном экстазе, а потом сказал:

– Поворотный момент в жизни.

– Рад за вас.

– Я должен поблагодарить вас за это. Вот что я хотел вам сказать. Спасибо.

Это путешествие уже отучило меня принимать извинения неизвестно за что, но я все же поддался его просительному взгляду.

– На здоровье.

Он выхватил бутылку из ведра со льдом, будто меч из ножен, обрушив на землю маленькую лавину льдинок. Потом протянул пиво мне. Я взял, по-прежнему не понимая, соучастником чего становлюсь.

– Я серьезно, Эрнест. Вы, наверное, подумали, что я вам вчера соврал. Когда мы познакомились. Когда сказал, что путешествую один.

– Ох! – махнул я рукой. – Нет, я ничего такого не подумал.

– Подумали. И это правильно. Я знаю. Фактически я путешествую один. И все же со мной едет кое-кто еще, но, понимаете, бестелесно.

Напомню вам, что по правилам честного детектива призраки запрещены, и я уже готов был списать слова Дугласа на пьяный бред, но он продолжил:

– Я жил неподалеку отсюда. На родине я разводил скот, потом захотел перемен и решил: Австралия – подходящее место, чтобы показать, на что я способен. Мы с моим другом Ноа сидели на крыльце и смотрели, как проезжает мимо этот поезд. Ноа он очень нравился. Мы выучили расписание и все прочее. И когда поезд стал пассажирским, я решил прокатиться на нем. За Ноа. И вот, – развел он руками, – я здесь. Все, о чем мы мечтали.

– Но Ноа с вами нет, правильно? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Два бокала шампанского. Грустный тост.

– Он умер.

– Мне очень жаль.

– Это ни к чему, – просиял Дуглас. – Вот за что я хочу вам сказать спасибо. Я уехал, когда это случилось. За океан. И пытался там забыть обо всем. Но сегодня… я развеял его пепел. Смог отпустить его. Через тридцать два года. Благодаря тому, что вы сделали. Я свободен! – Он поднял глаза к небу и то ли закричал, то ли завыл.

Я заметил капли пива на его бороде, похожие на росинки в тропическом лесу или, не так благородно, на слюну в пасти бешеной собаки.

Затрудняюсь сказать, что на него нашло – просветление или помутнение.

Я восстановил в памяти тот короткий разговор с Дугласом. Он спрашивал меня, что чувствуешь, убивая человека. Хотел узнать, сладка на вкус месть или горька. Даже учитывая содержание моей первой книги, вопросы были крайне необычными.

«Постойте, как он только что сказал?» – подумал я. «Благодаря тому, что вы сделали». Простите, что возвращаюсь к фразе, написанной всего тремя абзацами выше, но это очень важно. Кусочки мозаики сложились. Три отдельных события обрели связь.

Дуглас взял в поездку оружие.

Генри Мактавиш умер.

Дуглас избавился от оружия.

Он не пошел бы на все эти трудности с проносом револьвера, чтобы потом просто использовать для убийства героин. Выбросить оружие Дуглас мог только по одной причине: оно ему больше не было нужно. И это означает, что человек, которого он хотел убить, уже умер. Выходит, Дуглас обвиняет меня в убийстве Мактавиша? Благодарит за то, что я избавил его от проблем?

– Простите за вопрос, – понизив голос, начал я. – Вы сказали, что хранили прах Ноа тридцать два года? Как умер ваш друг?

Глаза Дугласа сверкнули. Клянусь, я не преувеличиваю!

– Да, вы молодец. Почему бы и не рассказать вам? Чтобы в вашей книге эта сцена получилась лучше. Как будто вы сами все объясняете.

Я принял приглашение. Какая трагедия случилась тридцать два года назад, мне уже было точно известно.

– Я так понимаю, что Ноа был учитель.

– Не просто учитель, а хороший. Великий учитель. Он понимал детей. Здешние школы не похожи на другие. Здесь нет этого обезличенного «покажи и назови», нужно понимать каждого ребенка. Ноа мог что-то делать неправильно, но у него было чутье, а на одном чутье далеко не уйдешь, особенно в шестидесятые, если ты гей в сельской Австралии, должен вам сказать. Не хочу говорить, что именно делал тот человек, но иногда встречаются настоящие чудовища. Однако Ноа все же заметил неладное. Одна девочка в его классе, всегда такая смышленая и веселая, вдруг притихла. В конце концов Ноа убедил ее рассказать, что же с ней случилось, а потом хотел помочь ей обратиться в полицию. Не могу сказать, как именно тот парень узнал, что его разоблачили, но как-то узнал. Ему нужно было придумать способ, как заставить всех молчать. Всех, кто об этом знал.

Школьный учитель. Изнасилованная девочка. Насильник, которому грозит разоблачение. Четыре ребенка и учитель, погибшие в аварии на железнодорожном переезде.

– Водитель автобуса, – догадался я. – Это был водитель автобуса. Он приставал к детям.

Как это сказал Аарон? «Водителя теперь не спросишь, от него осталось мокрое место». Совсем как в сюжете одной книги.

Дуглас угрюмо кивнул:

– Он остановил автобус прямо на рельсах. Закрыл дверь. Прах Ноа был скорее символическим, чем настоящим. Как, позвольте спросить, можно опознать тело в такой каше?

Я снова представил себе детские ладошки, прижатые к оконному стеклу, поднимавшийся к небу столб пыли, но на этот раз увидел еще и одинокую тень, убегавшую прочь от путей, потные руки, скользнувшие по закрытой двери, и в этот момент Дуглас с громким хлопком сжал ладони.