Нам велели оставаться в поезде, пока выносят тело. Я послушно вернулся в купе, где Джульетта оценивающе посмотрела на меня, потом взглянула на часы («что-то тебя долго не было») и спросила:

– Ну как, теперь ты доволен?

Я кивнул и положил руку ей на колено. Путь наименьшего сопротивления.

Возможно, она и поверила бы мне, сумей я отвести взгляд от санитаров, с кряхтеньем тащивших тряпичную куклу Мактавиша в черном пластиковом мешке по ступенькам и дальше на платформу. Так буднично и деловито, словно это не труп знаменитого писателя, а стиральная машина, которую нужно поднять на второй этаж. Я привык думать, что пишу для того, чтобы помнить о происшедшем. Но оказалось, что еще и для того, чтобы помнили обо мне. Глядя на то, как возятся санитары с покойником, я понял, что количество книг с твоим именем на корешке не так уж и важно, все твое наследие можно упаковать в один пластиковый мешок.

Я был так же решительно настроен развеяться в Алис-Спрингс, как Джульетта – отвлечь меня от мыслей о Мактавише. Сегодняшний круглый стол милосердно перенесли на следующий день, и мы могли либо выбрать те развлечения, которые предоставляют обычным туристам, либо прогуляться по городу самостоятельно. Мы с Джульеттой предпочли бы второй вариант (Мейджорс рассказала мне, где можно купить лучший кремовый торт), но потом Джульетта настояла на том, чтобы поехать вместе со всеми на автобусную экскурсию в ущелье Симпсон-Гэп – чудо природы, где время и вода вырезали узкий каньон в крутых скалах из красного камня. Я надеялся перехватить Симону и задать пару вопросов, но явно переоценил ее любовь к осмотру достопримечательностей. Она осталась в поезде (нам объявили, что вагон-бар снова открылся). В любом случае меня мгновенно захватило зрелище высоченных скал цвета охры на фоне ясного голубого неба, и я совершенно забыл о своем желании кого-то расспросить.

Я сидел на песке в том месте, где одну половину ущелья освещало солнце, а вторая находилась в тени скал, Джульетта опустила голову мне на плечо, и половину ее лица тоже закрывала тень. Эти скалы существовали миллионы лет. И они будут стоять здесь, когда наши кости превратятся в прах, а наши книги станут пылью. Мы были просто точками. Но две точки – это больше, чем одна. Думаю, вы сами понимаете, как хорошо, когда можно извиниться без слов.

Было так чудесно, что я лишь вполглаза посматривал, чем занимаются остальные.

Харриет и Джаспер делали селфи, словно у них был медовый месяц. Вольфганг нашел плоский участок скалы и медитировал на нем. Леди из книжного клуба восторженно глазели на кенгуру. С. Ф. Мейджорс пускала блинчики в лужице воды ниже по ущелью, а Брук с отвагой юности скакала с камня на камень вдоль кромки воды. Лиза спряталась в тени и кричала оттуда Брук, чтобы та была осторожной, а потом помогла ей смазать кремом алоэ вера обожженную солнцем руку. Ройс не отходил от установленного для нас столика с напитками и налегал на пиво. Синтия приглядывала за всеми, периодически объявляя, сколько у нас осталось времени.

Я заметил, что у Харриет и Джаспера никак не выходит поймать в кадр для селфи все ущелье, и подошел к ним.

– Снять вас? – спросил я. – Честное слово, я отлично умею делать фотографии для Instagram[11]. Снимков будет более чем достаточно. Или даже повторю, если понадобится.

Харриет рассмеялась и передала мне фотоаппарат. Снимки получились хорошие, хотя я обратил внимание на слишком натянутые улыбки. Как после недавнего спора. Мне показалось, что Харриет хотела попросить меня переснять, но Джаспер не согласился.

И я направился к Джульетте, но шел медленно, чтобы подслушать их разговор.

– Это большие деньги, – сказал Джаспер. – Я не могу просто так сказать «нет».

– Нам они не нужны, – ответила Харриет.

– Разве ты оплатила поездку? Поверь, нам они пригодятся.

Харриет это явно не понравилось. Она с сердитым видом направилась к бару. Джаспер двинулся следом, повторяя ее имя:

– Харриет! Харриет?! Харриет?

Знакомая триада для любого, кто долго прожил вместе, каждая интонация означала что-то иное: «Да ладно тебе», «Ты серьезно?», «Извини!».

Уайатт не поехал со всеми на экскурсию. В последний раз я видел его на платформе, когда он кричал что-то в телефон. Вероятно, ему пришлось заняться какими-то бумажными делами после смерти писателя. Дуглас тоже решил остаться.

Я не вспоминал ни об убийстве, ни о Дугласе, пока мы не подъехали к поезду, розовощекие, опьяненные солнцем, за исключением Ройса, опьяненного совсем другим, и тут я заметил Дугласа, торопливо идущего вдоль платформы. В том, что мы появились как раз в этот момент, не было никакого совпадения: нам велели вернуться к пяти вечера. Сначала я подумал, что Дуглас сам боится опоздать. Но он то и дело оборачивался, проверяя, не идет ли кто-нибудь следом. Наконец он подошел к урне, опрокинул в нее содержимое своего рюкзака, а затем, оглянувшись в последний раз, вытащил что-то из кармана и тоже отправил в урну. А через мгновение уже тронулся дальше.

Я посмотрел на соседей по автобусу. Люди оживленно болтали, довольные экскурсией. Джульетта дремала на моем плече. Кроме меня, никто ничего не видел.

Как только нас высадили, я извинился, отошел к урне и сделал вид, будто высморкался в бумажную салфетку, надеясь, что Джульетта не придаст значения тому, как я пропустил по дороге две другие урны. Внутри были горой набросаны упаковки из-под фастфуда и пустые бутылки, огрызки яблок и банановые шкурки, но в самой середине лежала сложенная газета. Не тот предмет, ради которого стоило бы так осторожничать. Наклонившись, я приподнял край газеты.

Я никак не ожидал увидеть там орудие убийства.

Не этого убийства, конечно. Но такую вещь, которую можно пронести в поезд только с целью убийства.

В газету был завернут сверкающий серебром револьвер.