Возможно, это окажется неожиданностью, но все пережили эту ночь.

Понимаю, что в детективе обычно происходит иначе. В нем непременно должны присутствовать подслушанные накануне вечером обрывки разговоров (есть), а также сложные мотивы и предыстории каждого представленного персонажа (есть), затем все расходятся по купе, как в бродвейской постановке, дружно хлопают дверями, а когда рассвет побеждает ночь, мы видим залитое кровью купе и труп жертвы. Но не в этот раз. Еще нет.

Восход, впрочем, был именно таким впечатляющим, как нам и обещали: золотой горн, из которого растекается по песку сверкающая лава. Мы приближались к центру Австралии, и земля вокруг сделалась неописуемо плоской. Возможно, вас удивит, как удивило моего редактора, такое скучное определение – «плоская». Но она такой и была: бесконечная голая равнина, какую мог бы увидеть путешественник, сидя на горбу верблюда с мыслями о том, что вот он очутился на краю света. Да, она была плоская. Это был центр Австралии.

Мы с Джульеттой наблюдали восход солнца, стоя в пижамах посреди коридора. Потом приняли душ, оделись, передвигаясь по тесному купе в сложном рисунке танго, и отправились в вагон-бар на утреннюю встречу. Там собралась та же паства, уже знакомая каждому по первому утру фестиваля: частью нетерпеливая, рвущаяся в бой, частью страдающая от выпитого прошлым вечером, – и ни одного трупа, о котором можно было бы поговорить. Дамский книжный клуб любительниц эротики (все живые) с бледными от вчерашних излишеств лицами. Брук (живая) застолбила за собой место в первом ряду, положив на пол книгу «Мизери» и держа в руках огромный альбом, наполненный небрежно наклеенными вырезками с неровными краями. Сегодняшний круглый стол был не таким представительным, как вчерашний: только С. Ф. Мейджорс (живая), перелистывающая свои записи, и Мактавиш (который еще не подошел), так что два складных стула оставили в конце вагона, а слушатели расселись на том, что сумели стащить из бара.

Чуть погодя появился и Мактавиш (живой), в жилете и с красным галстуком, вместе с Уайаттом (живым). Оба пребывали в благодушном настроении, очевидно покончив со вчерашним спором, хотя на переносице Мактавиша заметно было небольшое покраснение, похожее на предвестник будущего синяка. Неужели у них дошло до физического выяснения отношений? Брук попыталась подсунуть свой альбом Мактавишу, но Уайатт протиснулся между ними и напомнил, что время для автографов будет предоставлено после окончания беседы.

Симона (живая), проходя мимо, сжала мое плечо и уселась рядом с Дугласом (живым), который на этот раз был лишь с одной чашкой кофе, не подозревая, должно быть, что я их пересчитываю. Вольфганг (живой) сидел спиной к выступающим и читал потрепанную книжицу под названием «Цена разума», по размеру и толщине похожую на научную брошюру, хотя она с тем же успехом могла оказаться и сборником стихов невероятно самовлюбленного поэта. Джаспер и Харриет (живые) тоже были здесь, подтверждая мою догадку, что они такие же охотники за автографами из племени «Дворняг». Синтия (живая) снова работала за кофемашиной под присмотром нашего хозяина Аарона (живого). Ройс (живой или, скорее, полуживой), с расплывшимися по лицу следами похмелья, приплелся как раз в тот момент, когда Мейджорс откашлялась перед началом встречи, и рухнул на стул, как будто ему прострелили колено. Отсутствовала только Лиза Фултон (жива ли она, еще предстояло выяснить).

Пока все прочищали свои неперерезанные горла, разглаживали следы похмелья с непростреленных лбов, наполняли стаканы неотравленной водой, пока собирались и наливали себе кофе последние из слушателей, Мактавиш подался вперед и шепнул Брук:

– Слишком крутая штука, чтобы пить ее в одиночку.

Прежде чем он успел что-то добавить, пронзительный свист микрофона известил о начале беседы. Мейджорс со своей стороны сделала все возможное, чтобы утренняя встреча послужила более близкому знакомству с Мактавишем и его книгами. Но сам Мактавиш, несмотря на все ее усилия, привычно глотнул из фляжки и пустился в те же байки, что и накануне. Мой взгляд плавно скользнул к окну. Пейзаж не баловал изобилием дикой природы. Даже для кенгуру здесь было слишком пустынно, и только какая-то птица кружила, выпустив когти, в вышине над поездом.

Небо на горизонте кое-где пятнали густые тучи. Вдалеке показалась крохотная точка вертолета, несущего подвешенный снизу контейнер с водой. Глядя на него, я подумал, что коршуны, поджигающие буш, беспокоят людей немного больше, чем об этом рассказывал Аарон. Естественная экосистема, круговорот жизни и прочее. Может быть, и так, но устраивать подобное опустошение, сжигать целый лес только ради своего жалкого завтрака – нет, это не казалось мне таким уж естественным. Это было слишком… по-человечески.

Тут я услышал, как Мейджорс спросила:

– С вами все в порядке?

И все смешалось.

Я обернулся и увидел, как Мактавиш поднес руку ко рту, плечи его тяжело заходили. Он то ли рыгнул, то ли икнул, и струя рвоты хлынула сквозь его пальцы на передние ряды, а слушатели завизжали и шарахнулись в разные стороны. Мактавиш согнулся пополам, уронил фляжку на пол и перестал прикрывать рот рукой, заблевав весь ковер, а заодно и книгу Брук.

Я вскочил, как и все остальные в баре, и замер, не зная, чем помочь. Аарон проталкивался из передней части вагона с аптечкой в руке. Побелевшее лицо Мактавиша приобрело синеватый оттенок, его била крупная дрожь. Он вцепился в трость и выпрямился. Дышал он резкими, короткими рывками.

На мгновение мне показалось, что Мактавиш справился с собой, хотя он все еще грузно опирался на трость. Его бледная кожа покрылась потом, зрачки превратились в крохотные точки. Спиртное из фляжки медленными толчками выплескивалось на ковер. Он посмотрел на нас, утер рот и сказал:

– Кажется, я неважно себя чувствую.

А потом он умер.

В буквальном смысле. Как будто кто-то выключил его мозг. Его глаза не закатывались медленно, веки не закрывались постепенно. Секунду назад он смотрел прямо на меня, и вдруг его микросхема перегорела, глазные яблоки дернулись в разные стороны (одно вверх и влево, другое куда-то вбок), и все в нем умерло. Еще мгновение он стоял прямо благодаря трости, а потом тело обмякло, сломалось и рухнуло на пол.

Неподвижное. Мертвое.

Никто не шевельнулся. Это было слишком нелепо, слишком неожиданно и слишком жестоко, и никто не подумал даже закричать. Ни одного звука, только общее испуганное молчание.

Если, конечно, не считать скрип карандаша Алана Ройса, что-то записывающего в свой блокнот.