Это коронный трюк в детективах, когда глубокой ночью накануне убийства герой случайно слышит интересные разговоры. Так вышло и на этот раз.

Спалось мне плохо. Я рассчитывал, что мягкое покачивание поезда подействует успокаивающе. Возможно, так бы и получилось, если бы не два мартини и два пива, плескавшиеся во мне, будто в стиральной машине. По отдельности они были бы прекрасны, но вместе отплясывали свинг в моем животе, как ключи в чашке. Едва уснув, я тут же проснулся от внутреннего бурления и направился по коридору в общий туалет, не желая устраивать бесчинства прямо в нашем тесном купе.

Туалет был один на весь отсек; его оборудовали на месте бывшего закутка для приготовления чая и кофе позади вагона-ресторана. И хотя мой долг, как сторонника честной игры в детектив, рассказывать вам все, я избавлю вас от некоторых подробностей, за исключением того, что туалет выглядел ужаснее сцены любого убийства из тех, что произойдут в этом поезде. Утирая рот по дороге обратно, я проверил телефон и выяснил две вещи: время едва перевалило за полночь, мы официально находились вне зоны доступа. До самого Алис-Спрингс от моего телефона толку не будет. Я заметил на ковре дорожку из цветочных лепестков, розовых и изящных, намекающую на чьи-то щедрые попытки завязать романтические отношения. «Это объясняет, зачем Уайатту понадобились таблетки, – подумал я, – или же у него просто аллергия на романтику».

И тут я услышал голос Уайатта.

– Мне все равно, чего вы хотите, – говорил он в соседнем купе, громко, но не настолько, чтобы кого-нибудь разбудить. – Это прописано в договоре. Еще больше Морбанда. Все просто. Зачем что-то менять после стольких лет?

Я притормозил, но так и не расслышал ответную реплику Мактавиша, приглушенную дверью.

– Это всего лишь реклама. Каждый прочитает книгу, если будет думать, что она последняя, а потом каждый обрадуется, когда узнает, что это не так.

Послышались шаги одного из собеседников.

– Вы обещали мне вернуть его. А не то, что вы написали… здесь.

Еще один приглушенный ответ. Я прислонился к двери, чтобы услышать больше. Вспомнилось, как смутился Мактавиш, когда ему задали вопрос о том, чем все закончится с Морбандом, как он посмотрел на Уайатта. Видимо, это было продолжение того спора.

– Знаю-знаю. Хейн Хабар. Охренеть как остроумно!

Пауза.

– Не смейте мне угрожать!

Поезд вдруг повернул. Я ударился головой о дверь, и, к моему ужасу, голоса затихли. Я метнулся по коридору в чайный закуток и тут же услышал, как дверь со щелчком открылась. На случай, если Уайатт или Мактавиш выйдут из купе проверить, в чем дело, я притворился, будто пришел за чаем, но мое представление провалилось: кто-то выбросил испортившийся чайник в мусорное ведро.

Впрочем, это было не важно, потому что дверь снова щелкнула, закрываясь, и через минуту я прокрался по коридору обратно. То ли Уайатт теперь говорил тише, то ли спор прекратился сам собой, но я больше ничего не услышал и поспешил к себе в купе.

Заснуть я по-прежнему не мог. Джульетта надо мной так мирно посапывала, свесив руку с верхней полки, что за стуком колес я едва слышал легкий свист ее дыхания. Как у нее получается не обращать внимания на то, что творится вокруг? Раньше я думал, что мне не хватает наград и признания, чтобы стать настоящим писателем, но теперь, после спора Мактавиша с Уайаттом, понял, что он в точно такой же ловушке, как и я. Есть ли какой-то свет в конце тоннеля? Или не имеет значения, кто ты такой и насколько хорошо делаешь свое дело, – все равно кто-нибудь будет предъявлять права на тебя? Требовать еще и еще.

Весь день я ощущал во рту кислый привкус, и не только от извергнутого мартини. Меня не оставляло предчувствие, что дальше будет только хуже.

Но я даже не представлял насколько.