У Джульетты хватило такта соврать, как прекрасно она провела время на экскурсии по ущелью. Особенно наигранно у нее получилось, когда она описывала наскальные рисунки, созданные сорок тысяч лет назад, словами «ну, так себе», но я все равно был благодарен ей за эту попытку.

Наконец последний автобус выгрузил пассажиров. Мы с Джульеттой по очереди приняли душ («Ган» резко тронулся с места, когда я принимал душ, так что я поскользнулся и чуть не сломал себе шею), затем переоделись к обеду в вагоне-ресторане «Королева Аделаида». К этому времени уже наступила ночь, и мелькающая за окнами кинолента приобрела глубокий темно-синий цвет, а кусты пролетали мимо темными силуэтами. Ни один из нас не знал, насколько официальным должен быть обед; Джульетта надела платье в оранжево-коричневую клетку – «пустынных тонов», как она выразилась, ну а я выбрал смокинг. Переживали мы напрасно, поскольку в ресторане были люди и в костюмах, и в шортах. Моя теория такова: чем меньше у вас денег, тем больше вы стараетесь принарядиться для торжественных выходов – на обеды или в театр, – поскольку ваши усилия обратно пропорциональны вашим доходам. Понедельная оплата – лучше надеть костюм с галстуком. Оплачиваемый шестиминутный перерыв – и, будьте покойны, я и в оперу приду в шортах.

На закуску мы заказали пельмени с мясом крокодила, на вкус напоминающим куриное, а на второе – филе кенгуру, по вкусу похожее на говядину. Столик с нами делила пожилая пара фермеров-книголюбов из Квинсленда, справляющая в поездке пятидесятую годовщину своей свадьбы. Они долго копили деньги, хотя и не признались мне в этом, но на ней было яркое платье в цветочек, а на нем – хотите верьте, хотите нет – смокинг. Не стану описывать их внешность, потому что к убийствам они не имеют никакого отношения. В поезде было много обычных пассажиров, и я боюсь уделить им слишком много внимания, чтобы вы не подумали, будто они более важны для сюжета, чем на самом деле. И обслуживающего персонала здесь гораздо больше, чем я назвал по именам, но для верности нужно пересчитать. Представьте себе ваших бабушку и дедушку: наши соседи по столику выглядели примерно так же.

Обед проходил в три смены, мы оказались во второй. Лиза Фултон тоже была здесь, обедала вместе с Джаспером и Харриет Мёрдок. Техасец Дуглас сидел напротив С. Ф. Мейджорс и Алана Ройса, и хотя места, похоже, были заранее распределены, Дуглас и Мейджорс оживленно перешептывались между собой, не подключая к разговору Ройса. Уайатт и Вольфганг занимали другой столик, при этом Вольфганг что-то говорил, а Уайатт внимательно слушал, уперев указательный палец в висок. Я не особенно прислушивался, но, судя по его виду, новости были крайне неприятными. Мактавиш и Симона не пришли, но официант пару раз возвращался с серебряной крышкой-колоколом со стороны головы поезда, значит кто-то заказал обслуживание прямо в купе.

Бабушка с дедушкой собрались уходить, а мы с Джульеттой остались выпить вина перед сном и подсели к двум женщинам, работавшим кураторами музея – одна в Лондоне, другая на Тасмании. Густая синева за окном пропала, и, вопреки моим ожиданиям увидеть прекрасные пустынные пейзажи в сумерках, снаружи, вдали от городских огней, была полная темнота.

– Ты ни слова не сказал о круглом столе, – перешла в атаку Джульетта.

– Рассказывать особенно нечего, – пожал я плечами. – Вольфганг без церемоний заявил, что я плохой писатель. Единственным, кто вроде бы встал на мою защиту, оказался Мактавиш с проклятой своей одной звездочкой.

– Эй! – Она ласково провела большим пальцем по моей здоровой руке. – Все просто на взводе. Долгая дорога вчера. Раннее отправление сегодня. Плюс еще жара и выпивка. Кто угодно начнет кусаться.

– Ты права, – вздохнул я. – Досталось не мне одному. Мактавиш повздорил с Мейджорс. Ох, послушай, видела бы ты лицо Ройса, когда выяснилось, что Мактавиш дал блёрб новой книге Лизы. На нем можно было вскипятить чайник.

– Мактавиш дал блёрб Лизе? – задумчиво нахмурилась Джульетта. – Пугающая щедрость. Теперь число ее читателей наверняка увеличится.

– Ей устроили сюрприз, и она была потрясена. Едва не разрыдалась.

– Могу себе представить, – сказала Джульетта, со злорадной гримасой раскручивая вино в бокале. – Что ж, нет ничего плохого в том, чтобы лишний раз поддеть Ройса. Видишь? Каждый готов вцепиться другому в глотку.

Услышав громкий стук и звяканье посуды, мы обернулись. Это Уайатт приложил кулаком по столу так, что подпрыгнули ложки, а сам он приподнялся со стула.

– Вы этого не сделаете! – прошипел он через стол Вольфгангу, который с самодовольной улыбкой на губах потягивал красное вино. – Это разрушит… – Уайатт понял, что все наблюдают за ним, и сменил курс. – Извините! – крикнул он с чрезмерным добродушием, как бандит, перевозящий в багажнике машины похищенного человека, говорил бы со случайно остановившим его полицейским. – Извините. Немного разволновался. – Потом показал на Вольфганга. – Новая книга. Звучит заманчиво. – Он снова опустился на стул, продолжая с извиняющимся видом помахивать посетителям вагона-ресторана.

– Мне казалось, «Джемини» не издает Вольфганга, – насупила брови Джульетта.

Я высвободил свою ладонь из ее руки и потер глаза.

– Не могу отделаться от ощущения, что я… – Те слова, которые мне раньше было так трудно произнести, теперь стучались в зубы, умоляя выпустить их, и я выпустил. – Я недостоин быть здесь.

– Ты достоин. Никто здесь ничем не лучше тебя. Ты хороший писатель. Ты заслужил право быть здесь так же, как…

– Нет, Джулс. Не только здесь. Я хотел сказать, что не заслужил ничего этого. Нигде.

Она растерянно заморгала и подалась вперед. У меня не оставалось другого выбора, кроме как продолжать. Но смотреть на нее я не мог и поэтому уставился в чернильную темноту за окном.

– Все те, кто умер… Они не сделали ничего дурного. А я не сделал ничего особенного. Так почему я здесь, а они нет? Я не заслужил этого за их счет. Сидеть в этом поезде, обналичивать чеки за роялти… Я не заслужил даже… даже этого дорогого вина. Меня не должно быть здесь. Почему именно я?

– Ох, Эрн! – Больше Джульетта ничего не сказала, просто сочувственно сидела рядом, и я был благодарен ей за это, поскольку слова у меня закончились.

Сейчас я пишу эти строки, уже понимая, почему принимал так близко к сердцу нападки других писателей. Нас всех временами мучает синдром самозванца, что не такая уж редкость в писательском кругу. Никто не застрахован от попыток что-то доказать самому себе. Но здесь, на фестивале, пять человек пытались подтвердить свою творческую ценность. И хотя может показаться, что мной двигало то же самое тщеславие, я пытался доказать кое-что еще: решая, кто из моей семьи должен умереть, а кто продолжит жить, судьба не ошиблась в выборе.

Мой психотерапевт назвал это виной выжившего. Такое нечасто встречается в романах золотого века детективов. Герой заканчивает дело в одной книге и дальше пребывает в бездействии, пока не начнет снова на страницах следующей. Они не ощущают накапливающего воздействия всех увиденных ими смертей и зверств; каждое преступление не отражается на их психике, не грызет их по ночам. Как бы ни стремился я быть похожим на знаменитых книжных детективов, в то время, когда их создатели берутся за перо, меня преследуют во сне призраки, с которыми они не сталкиваются. Мисс Марпл не снились кошмары, вот что я пытаюсь объяснить.

Высказав наконец все это Джульетте, я почувствовал себя немного лучше. Мягкое покачивание поезда помогло успокоиться, и наше молчание было очень уютным. Большинство людей уже покинули вагон-ресторан, но Уайатт и Вольфганг все еще сидели здесь. На столе перед Уайаттом лежало что-то похожее на чековую книжку, и он постукивал по ней ручкой. Я не слышал, о чем они говорили, но, судя по тому, что Уайатт вцепился другой рукой в скатерть и не торопился выводить на бумаге множество нулей, Вольфганг не желал продаваться.

Наконец Джульетта зевнула.

– Думаю, пора закругляться. Я хочу встать пораньше, чтобы посмотреть рассвет. Аарон говорит, что такое бывает раз в жизни. Идем? – Она кивнула в сторону нашего вагона.

– Хорошо бы, – поморщился я. – Но я рассчитывал увидеться в вагоне-баре с Симоной. Это ненадолго.

– Черт! – Джульетта похлопала себя по карманам, словно то, что она искала, могло там уместиться. – Ее шарф! Я оставила его в баре после завтрака и совсем забыла, что надо вернуть. Ох, черт возьми! Спрошу утром, может, у них тут есть бюро находок или кто-то мог его подобрать. Не говори ей ничего, ладно? Или скажи, что я все еще ношу его, а не потеряла.

Я уже сказал, что ее забывчивость сыграет свою роль в сюжете. И вот, пожалуйста: голубой шарф, переходящий из рук в руки. Эта смена хозяев закончится трупом.

– Так ты боишься ее? – ухмыльнулся я, но Джульетта бросила на меня предупреждающий взгляд, ясно говорящий: «Если ты мне не поможешь…», и мне пришлось сдать назад: – Во всяком случае, ему не уйти далеко. Я ничего не скажу. И постараюсь не задерживаться.

Она поцеловала меня:

– Только не допоздна. И как бы там ни было, я рада, что ты здесь. Прямо здесь. Со мной.

– Ничего особенного не случилось, – сказала Симона, и пена от «эспрессо-мартини» перепорхнула с ее верхней губы на мою щеку. – Забудь об этом.

– Для меня случилось.

– И что я теперь должна сделать? Если тебя это так волнует, мог бы и не принимать извинения Уайатта.

– Я не знал, за что он извиняется!

– Тогда зачем ты их принял?

– Из вежливости! – возмущенно фыркнул я.

– А теперь было бы вежливо выбросить все это из головы, пока ты окончательно не опозорился.

Я трижды глубоко вдохнул и выдохнул через нос. Симона как камень – на нее не надавишь. Но день выдался тяжелый, а «Эспрессо-мартини» не славится успокаивающими свойствами. Если бы его подавали на дипломатических встречах, мировые войны случались бы каждые три месяца.

Я выпрямился и прочистил горло.

– Ладно. Я твой клиент. Я нанял тебя. И я прошу сделать что-нибудь для меня с этой рецензией, которая, не сомневаюсь, навредит моей карьере. Хорошо?

Симона секунду-другую взвешивала, насколько серьезно я говорю, а потом хмыкнула и снисходительно похлопала меня по груди:

– Если бы я знала, что у тебя есть хребет, Эрнест, наша дружба могла бы расцвести раньше. Нет, я ни в коем случае не стану говорить об этом с Уайаттом, но я горжусь тобой.

– Но ты уже говорила с ним. Один из гостей слышал ваш спор. Значит, дело не в том, что ты не хочешь, а в том, что это сложно и ты сдаешься?

– Ну хорошо. Твой приятель прав, я обсуждала с ним это. Но поверь мне, Эрн, ни один автор не захочет услышать, что говорит о нем его команда. Я скажу тебе только то, что ты должен знать.

На этом я сдулся.

– Тебя вообще не волнует моя карьера?

– Что это должно означать?

– То, что ты слишком дружелюбно общалась с Мактавишем и Уайаттом сегодня утром. Уже после появления рецензии.

Симона допила коктейль и окинула взглядом вагон-бар. Учитывая отправление на рассвете и темноту за окном, легко было подумать, что сейчас больше времени, чем на самом деле. В кабинке напротив сидели Харриет и Джаспер. В дальнем углу читала книгу президент «Дворняг» Брук. Мактавиш за последний час поменял только угол наклона локтя, на который он опирался. Три пожилые женщины, две из которых составили нам с Джульеттой компанию за десертом, вели себя как на девичнике, накачиваясь спиртным. Перед каждой из них на столе лежали одинаковые книги, словно на заседании книжного клуба, хотя название на обложке говорило, что написал ее вовсе не один из участников фестиваля: «Одиннадцать оргазмов Деборы Уинсток» Эрики Мэтисон.

Об этой книге я кое-что знал. Она стала вирусным событием. Слишком много секса для мейнстрима, но недостаточно, чтобы считать это откровенной порнографией. О ней хихикали во всех салонах и на вечерних чаепитиях, а продажи перевалили за миллионы. Если маститые писатели так взъелись на меня, то Эрику Мэтисон они должны просто презирать. Книгу удалили с TikTok, который был не только популярной социальной сетью, но и тем эхом, которое люди вроде Ройса должны были хорошо слышать, когда новые писатели находили новых читателей в новой среде. Та женщина, с которой я не был знаком, с серебристыми волосами, собранными в прическу «улей», как раз показывала, радостно позвякивая золотым браслетом, свой экземпляр, подписанный автором для «В». На корешке был логотип издательства «Джемини», а на обложке – наклейка книжного магазина в Дарвине, хорошо мне известная, потому что я заходил туда поискать свою книгу на полках, но ничего не нашел.

Мое внимание отвлек стук трости Мактавиша. Он сполз с барного табурета и принял вертикальное положение.

– Вот и ладно. Отведи-ка вот этого спать! – крикнул он через весь бар Синтии, указывая большим пальцем себе в грудь.

Кое-кто из гостей решил воспользоваться моментом и ринулся ему наперерез с раскрытыми экземплярами книги «Приходит ночь» и ручками наготове. Я ожидал, что Брук последует их примеру, но последним в этой мини-очереди оказался Джаспер. У него не было при себе книги, он просто заранее вытянул перед собой руку, словно корабельный румпель, и сделал так несколько шагов, пока не уткнулся неуклюже в пояс Мактавишу.

– Джаспер, – произнес он.

Мактавиш ответил невнятным «привет», но руку не пожал.

Джаспер негромко откашлялся:

– Джаспер Мёрдок.

– Ага. Отлично. Минуточку. – Мактавиш выудил из кармана пиджака ручку, взял с барной стойки картонную подставку для пива, что-то нашкрябал на ней и вручил Джасперу. – Вот так.

Джаспер постоял немного, вертя в руке подставку, потом вернулся за свой столик, передал подставку жене, а сам сел и сделал большой глоток. Он был похож на мальчишку, прошедшего через весь школьный двор, чтобы пригласить свою тайную любовь на свидание, израсходовав при этом все запасы стыда и энергии.

– «Джасперу Мёрдоку», – прочитала Харриет и положила подставку в сумочку. – Вот это память!

Мактавиш проковылял по коридору в сторону вагона-ресторана и своего купе, дальше по ходу поезда, тяжело ударяя в пол тростью при каждом шаге.

– Хорошо, – сказала Симона, когда Мактавиш скрылся из виду и размеренный стук его трости затих вдали. – Просто чтобы ты знал: мы с тобой партнеры. Ты не можешь указывать, что мне делать. Мы должны доверять друг другу. – Говорила она твердо, с шипением, но не предостерегающим тоном, а скорее в стиле «Я скажу тебе только то, что ты должен знать».

– Я просто…

Она подняла указательный палец:

– Я не закончила. Знаю, ты расстроен. Я поняла это. Но мне ни к чему, чтобы ты впутывался в разборки с Мактавишем, понятно? Я слышала, что у Генри немного напряженные отношения с Уайаттом. Они с давних пор ведут дела напрямую. Уайатт вцепился в Мактавиша, когда никто из моих коллег еще о нем не разнюхал, так что Генри до сих пор не обзавелся агентом. И определенные трения между автором и издателем могут дать кому-нибудь вроде меня возможность поработать с кем-то вроде нашего шотландского друга. Без обид, но я приехала сюда не для того, чтобы наслаждаться круглыми столами. Если я зацеплю здесь Генри, мой бизнес поднимется на новый уровень. И ты поднимешься на новый уровень, как часть моего бизнеса, и другие мои авторы тоже. А вот когда мы почешем друг другу спинку, кто-нибудь вроде тебя сможет заполучить свой блёрб.

– Ты собираешься подписать контракт с Мактавишем? – подумал я вслух. – Конечно же, Уайатту это не понравится, поскольку он, вероятно, что-то крутит с Мактавишем на книгах о Морбанде. Или, может быть, ты пригрозишь забрать его куда-то еще.

Она зашикала на меня и оглядела вагон-бар, проверяя, не услышал ли нас кто-нибудь.

– Господи, ты не мог бы вести себя чуточку осмотрительнее?!

– Значит, ты не хочешь устраивать сцену из-за рецензии Мактавиша, поскольку это может свести на нет твои шансы подписать с ним контракт. И я должен понимать так, что ты делаешь мне одолжение?

Она посмотрела на меня как на идиота:

– Нет, я делаю это для себя. Конечно, для себя. Ты никогда не слышал про капитализм? Но я говорю, что это может пойти на пользу и тебе тоже. В перспективе.

– Боже, неужели в наше время каждый старается ограбить другого?!

– Только не меня. Никому и в голову не придет.

И тут я кое-что вспомнил.

– А кто издает Вольфганга?

– Ох! – Она мысленно пробежалась по картотеке в своей голове. – Бретт Дэвис. Из «Харпер Коллинз». А что?

– Уайатт пытался перекупить его.

– Неужели? – хмыкнула Симона. – Не думаю, что это в его стиле. Хм… Видимо, пытается добавить немного качества в свой список авторов. Чтобы уравновесить этот хлам. – Она кивнула на столик женского книжного клуба, где продолжали с безудержным восторгом обсуждать книгу Эрики Мэтисон.

Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать их.

– И еще одно: ты говорила, что Мактавиш не дает блёрбов. На этот раз я не о себе, клянусь! – Я поднял руки, защищаясь от ее гнева. – Просто интересно.

– Он и не дает, – ответила Симона. – Я удивлена ничуть не меньше тебя. Либо у Лизы и ее издателя есть что-то серьезное против него, либо он сделал это просто для того, чтобы посмотреть на выражение лица Ройса.

– Оно того стоило, – мстительно сказал я, и Симона наградила меня кривой усмешкой, которую можно было приравнять к овации стоя.

Обсуждение литературного мягкого порно начало захлестывать и наш столик.

– Это… честное слово, это… гениально! – воскликнула дама с прической «улей».

– Такая многослойность! – согласилась ее подруга. – Такая глубина!

Третья поцеловала кончики пальцев:

– Это откровение!

– Простите, – перебила их Симона, перегнувшись через спинку стула. – Вы, случайно, не об этой книге говорите? Эрики Мэтисон?

– Может, и о ней. – Изобразив оскорбленную добродетель, дама с прической «улей» дернула шеей. – А вы ее читали?

– Нет, не читала, – ответила Симона с интонацией, ясно говорившей «и не собираюсь».

– Жаль, люди вроде вас могли бы узнать из этой книги много нового, – сказала дама, а ее подруги хором захихикали.

Симона натянуто улыбнулась:

– Спасибо за рекомендацию.

– Ну что ж, леди, думаю, мы можем допить наши бокалы на площадке для курения, – заявила дама с прической «улей» намеренно громко, чтобы услышала Симона.

Следом за ней поднялись и ее подруги, прижимая к груди свои бесценные книги. Уход получился не таким театральным, как задумывалось, поскольку им пришлось забрать еще свои сумочки и бокалы, но дама с прической «улей» все равно превратила это шествие в целый спектакль.

– Вот так, в наши дни слово «гениально» совсем износилось, – заметила Симона, когда они вышли. – Вероника и сама должна бы это понимать.

– Вероника? Ты знакома с этой женщиной? Она тоже издатель?

Ответный взгляд Симоны как бы говорил: «Не понимаю, зачем я только с тобой вожусь».

– Блайт? Главный книжный критик «Геральд»? – (Я растерянно посмотрел на Симону.) – Она не станет писать тебе рецензию. Не ее уровень. По крайней мере, я так думаю. Интересно, кто это был с ней? Точно не критики.

– Это музейные работники. Я с ними уже знаком.

– Неудивительно, что им понадобилась эта вульгарная дрянь! – Симона хлопнула себя по коленкам. – Ладно, мне пора. Ранний отъезд и все остальное.

– Еще один вопрос. Обещаю, что не буду жаловаться.

– Эрнест, не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.

– Тебе что-нибудь говорит имя Хейнкель Хабар?

Она покачала головой и озадаченно втянула воздух сквозь зубы:

– То есть я догадываюсь, что это какая-то головоломка. Вот так и нужно разговаривать с Генри. Чтобы привлечь внимание, произвести впечатление на него, нужно использовать его приемчики. Он любит шифры, загадки, игру слов и все это барахло золотого века. Похоже, эта отчаянная девочка… – Она повертела пальцем в воздухе, отыскивая имя.

– Брук.

– Да, Брук! Она суперфанат. Похоже, ей позарез нужно было произвести на него впечатление и она была готова к его собственной игре. Должно быть, какая-то шутка для посвященных. Подсказка для читателей или что-то вроде этого. Но я понятия не имею, в чем тут дело. А теперь пора спать. – Симона встала. – Говорят, восход здесь такой, что ради него не жалко умереть.

Как часто бывает, когда совершаешь серьезные ошибки одну за другой, я сделал еще три, прежде чем осознал первую. Следовали они в таком порядке: я в задумчивости просидел в вагоне-баре до того момента, пока не остался там один, заказал себе еще один мартини и решил разобраться с Мактавишем.

Еще не определившись окончательно с этой последней ошибкой, я вышел из бара, но направился не в ту сторону и очутился в вагоне-ресторане. Рассудив, что это знак судьбы и что ноги лучше знают, куда мне идти, я двинулся дальше мимо других купе, через лязгающий тамбур и дверь с надписью «Платиновый вагон». Первый ряд купе здесь располагался вдоль другого борта поезда, так что в пассажирские окна можно увидеть восход. Второй ряд был снабжен маленькими табличками «Служебное помещение», а окна, как и у меня, выходили на запад. Я услышал громкий стук в такт моим шагам, но решил, что он доносится либо от колес, либо с кухни. Затем прошел сквозь двойные двери еще одного тамбура и попал в последний вагон нашего отсека. Но никакого коридора за ним не оказалось, только дверь с табличкой «Президентский вагон». Это был тупик.

Меня не удивило то, что Мактавишу предоставили самое роскошное купе, какое только можно найти в поезде.

Удивило другое: я был здесь не один.

Ройс стоял спиной ко мне. Он уперся плечом в дверь и размеренно колотил в нее кулаком. Совсем как неверный муж просит пустить его в семейный дом. Аромат несвежего дыхания и пива окатил меня еще в тамбуре. Здесь, на стыке вагонов, пол не был сплошным, и колеса стучали громче. Сквозь щели смутно угадывалась каменистая земля, каждые две-три секунды озаряемая искрами из-под колес.

– Генри! – закричал Ройс, не видевший меня, и опять заколотил в дверь: «Бум-бум-бум». – Генри!

Этот стук я и слышал из соседнего вагона. Я положил руку на плечо Ройса, и его словно бы ударило током. Он резко развернулся и хмуро уставился на меня. Его глаза были налиты кровью. На лбу, в том месте, которым он прислонялся к двери, осталась красная отметина.

– Проч-ч-чь отсюда! – заорал он, расходуя звуки «ч» так щедро, словно только что ограбил банк и вынес их целую гору.

Ройс двинулся на меня, и я сделал шаг назад на случай, если он начнет размахивать руками. Но он лишь стоял, пошатываясь. Вид у него был жалкий и подавленный. Значит, я сам так же выгляжу в глазах Симоны? Так же цепляюсь за чувство собственного достоинства? Это удручающее зрелище немного меня образумило. Мысленно я поклялся, что с завтрашнего дня буду вести себя профессиональнее.

– Поверьте, я понимаю вас, – сказал я. – Я сам пришел сюда по той же причине. Но давайте не будем сегодня позориться. Выспимся, примем душ и утром посмотрим на свое самочувствие.

Ройс свирепо оглянулся на дверь, будто та оскорбила его.

– Они там.

– Они.

– Я слышал, как они разговаривали. Женский голос. Он обещал мне, а теперь сидит там с ней. – Ройс развернулся и заорал: – Я слышал, как вы разговаривали!

Я осторожно коснулся его плеча:

– Не делайте ничего такого, о чем завтра пожалеете.

– Выходи и поговори со мной!

Он опять шагнул к двери, но я был быстрее, ловко подцепил его за подмышку и развернул кругом. Он ошеломленно заморгал, не понимая, почему вдруг пошел не в ту сторону, но смирился и не стал возражать.

– Почему она? – брызгал он слюной мне в ухо. – Почему он выбрал ее?

– Это всего лишь блёрб, приятель, – ответил я, убеждая скорее себя, чем его.

Я наполовину довел, наполовину доволок Ройса через вагон-ресторан и вагон-бар до его купе. Поначалу я решил, что мое плечо намокло от слюней Ройса, но потом понял, что он плакал, уткнувшись мне в шею.

– Это же просто слова. – Ройс икнул. – Ему не нужно было даже читать эту проклятую книгу. Раньше обо всем заботился Уайатт. Он говорил, что поможет, если будет необходимо, но так и не помог. А продажи… – Он рыгнул. – Продажи не такие, как раньше.

Неожиданно для себя я вдруг почувствовал симпатию к Ройсу.

– Эй, вы же сами рассказывали, что прошли через четыре отказа с первой книгой. Вы брали препятствия и потруднее. Выше голову!

– Я умолял. На этот раз, пожалуйста, не проси у Генри блёрб, а заставь его написать. Уайатт обещал сделать все, что только возможно. Он понимал, что это может изменить мою жизнь. Сюда, – показал он на свою дверь.

Мы остановились перед его купе, и Ройс долго хлопал себя по карманам в поисках ключа, пока не вспомнил, что у двери нет замка, и ввалился внутрь. Мои симпатии к Ройсу не дошли до того, чтобы стащить с него одежду и уложить спать, и я остался у двери, когда он рухнул лицом вниз на нижнюю койку.

– Скажите, этого ведь не было? – скорее простонал, чем проговорил он в подушку. – Всей этой ерунды в горах? Вы все придумали, верно? Чтобы прославиться.

– Это было. И я никому не пожелал бы такого, – ответил я, а потом добавил, решив, что он все равно не вспомнит: – Даже вам.

Ройс что-то мяукнул, потом рассмеялся, икнул и рыгнул одновременно. Вполне различимо, но довольно пикантно.

– Значит, вам просто повезло с этими убийствами, да?

– Да уж, приятель, повезло.

– Конечно, есть и другая возможность.

– Да?

– Если вы это не придумали. Тогда, может быть, вы сами все и сделали? Еще один способ написать книгу.

Слова растягивались на его зубах, как жевательная резинка, превращая фразы в монотонное гудение.

– Вы пьяны.

– А вы все врете, – продолжал задирать меня Ройс. – Неплохая идея. Автоматическая известность. Проще, чем искать материал.

– Спокойной ночи, Ройс.

– Генри стоило бы вести себя осторожнее, – заявил он, когда я уже собрался закрыть дверь.

Мне показалось, будто он просто бормочет себе под нос, но, оглянувшись, я увидел смотрящий прямо на меня налитый кровью глаз Ройса.

– Я столько сделал для этого человека. Зря он так… приберегает… моей дружбой.

– Пренебрегает?

– А?

– Вы хотели сказать пренебрегает?

– Мм…

– Что вы сделали для Мактавиша?

Ройс заморгал, словно весь хмель в один миг слетел с него.

– Каннингем? Что вы здесь делаете?

– Помогаю вам добраться до кровати, приятель. Вы немного перебрали.

– Скажите честно, этого ведь не было?

Мы зашли на второй круг. Он напрочь забыл все, что говорил мне до сих пор, и наверняка не вспомнит, что делал этим вечером. Ничего сверхъестественного в обвинениях Ройса не было: мистификация – одна из великих традиций литературы. Душераздирающая история о страданиях наркомана от человека, который к веществам никогда не прикасался; свидетельства пережившего Хиросиму, написанные среди тепла и уюта собственного воображения; дневник пятнадцатилетней девушки, состряпанный почтенной дамой в возрасте пятидесяти четырех лет. Одна женщина в своих воспоминаниях утверждала, что во время побега от нацистов ее подобрало в снегу семейство волков, и весь мир ей поверил. По ее книге даже выпустили успешный фильм, прежде чем посыпались обвинения, а отдуваться за все пришлось издателям. Ройс не первый, кто всеми средствами пытался оскорбить меня. Я приходил на утренние телешоу и веду страничку в Twitter.

– Это было, – повторил я.

– Тогда вы самый невезучий сукин сын из всех, с кем мне доводилось встречаться. И если невезение все еще следует за вами, возможно, что-нибудь случится и здесь.

– Будьте осторожнее со своими желаниями.

Он фыркнул в ответ:

– Я бы хотел этого. Завтра мы проснемся, и один из нас будет мертв.

– Не говорите так.

– Вы просто боитесь.

– Чего?

– Что я окажусь прав. А если даже и нет, я все равно хотел бы посмотреть, как вы себя поведете при настоящем убийстве.

– Спокойной ночи, Ройс.

Я закрыл дверь и через пару секунд услышал громоподобный храп. Джульетта давно уже крепко спала, когда я вернулся в наше купе. Она заняла верхнюю полку. Ее рука, бледная в лунном свете, свисала через край. Я быстренько переоделся в пижаму, лег на нижнюю полку, закрыл глаза и попытался уснуть.

Поезд летел сквозь темноту.