Поезд катил вперед. За окнами мелькали пейзажи Северной территории.

Скалистые уступы с чахлыми деревцами, ростом не выше Алана Ройса, скорчившимися так, словно пытались защититься от яркого солнца, уступили место оранжевым пескам, усыпанным колючей травой, из-за которой и все остальное казалось таким же непостоянным под вечным голубым небом. До самого горизонта лежала плоская и неподвижная австралийская пустыня, и меня внезапно озарило, что мы еще даже не достигли ее окраин. С тем же успехом можно было бы нарезать круги по детской песочнице.

Через три часа после отправления мы сделали первую остановку в национальном парке Нитмилук, возле каньона реки Кэтрин. Я спустился на гравийную насыпь по выдвижной лестнице. Никакой платформы я не увидел, мы остановились прямо на путях, а сам «Ган» производил здесь еще более неуместное впечатление, сверкая сталью посреди пустого пространства, в котором не было ничего, кроме деревьев, неба и птичьего пения. Отпечатки моих следов на земле ясно давали понять, что мы здесь чужие – и я сам, и этот огромный металлический змей, созданный человеческими руками.

Ближе к головной части поезда, почти в километре от нас, пассажиров поджидала цепочка автобусов. Они должны были забрать туристов, не имеющих отношения к фестивалю, на запланированную экскурсию по величественному каньону реки Кэтрин, где высокая стена из скал ограждает девственно-чистые воды реки, кишащие крокодилами. Перед нашими же вагонами прямо на красной земле расставили около сорока черных раскладных стульев для гостей фестиваля. Еще шесть стульев поставили перед ними, на каждом из них лежал беспроводной микрофон, а рядом стояли небольшие колонки. Позади них установили стенд с прямоугольным холстом, который был накрыт черным покрывалом.

Джульетта чмокнула меня в щеку, как я сначала решил, на удачу, но повернула в другую сторону, значит, это был поцелуй на прощание.

– Ты разве не останешься?

– Аарон обещал пристроить меня на экскурсию по каньону, – призналась она с немного неискренним раскаянием.

Конечно же, если выбирать между красотами дикой австралийской природы и шестью писателями, состязающимися в самомнении, то тут и выбора никакого нет, но мне не удалось толком скрыть разочарование. А Джульетта переборщила с энтузиазмом:

– Ты будешь великолепен!.. Если только ты не хочешь, чтобы я…

Предложение было не совсем искренним, она уже повернулась в сторону экскурсионных автобусов, как бегун в ожидании стартового пистолета. Позади нас начали собираться гости фестиваля, а писатели выбирали места. С. Ф. Мейджорс расхаживала взад-вперед с папкой, набитой документами и заметками. Генри Мактавиш шагал неторопливо, сжимая в руке трость с богато украшенным серебряным набалдашником и при каждом шаге втыкая ее в землю с такой силой, что казалось, она вот-вот расколется. Следом за ним плелся Алан Ройс и что-то вещал ему прямо в ухо. Генри выбрал дальний из шести стульев, рядом с уже сидящей Лизой Фултон, возможно решив таким образом отделаться от Ройса. Растерявшийся на мгновение Ройс, оглядевшись и увидев, что самую выгодную центральную позицию занял Вольфганг, без стеснения бросился в конец ряда, взял свободный стул и поставил его с другой стороны Мактавиша. Я не расслышал, что Ройс при этом говорил, но его рот не закрывался ни на секунду, словно он и не прерывал своих рассуждений, чтобы задуматься о том, хочет ли Мактавиш сидеть рядом с ним. Но как только Ройс опустился на стул, Лиза встала и направилась к противоположному краю, то ли желая подколоть Алана, то ли из-за собственного нежелания сидеть рядом с Мактавишем, не берусь сказать.

– Не будь смешной, – сказал я Джульетте с вымученной улыбкой. – Сделай побольше фоток. И постарайся, чтобы тебя не съели.

Джульетта бросила последний взгляд на импровизированную сцену и собравшихся на ней писателей:

– Ты тоже.

– Добро пожаловать на нашу первую увлекательную встречу!

Оказалось, что ведущей будет С. Ф. Мейджорс. Я знал, что она возглавляет оргкомитет фестиваля, ведь именно она пригласила меня, но говорю об этом здесь, потому что в таких детективных историях очень важно, кто именно собрал пушечное мясо в том месте, откуда они не могут выбраться. Вам наверняка знакома эта сцена – герой оборачивается, держа в руке приглашение, и говорит: «Вы сами позвали меня сюда», другой герой, с точно таким же приглашением, отвечает: «Нет, не я. Это вы меня позвали». Сигнал к грядущим бедам. Так что вы теперь знаете ответ на этот вопрос: всех нас собрала вместе она.

Причина, по которой я получил приглашение, может не играть значительной роли в сюжете. Но кое для кого она чертовски важна. Просто я пока не знаю ее.

Объявление Мейджорс было встречено аплодисментами, прозвучавшими на открытом воздухе еще более жалко, чем в каком-нибудь зале. Я заметил, как некоторые повернули голову в сторону последнего отправляющегося автобуса. Я занял место рядом с Лизой Фултон, на противоположной стороне от Ройса и Мактавиша. Вольфганг сидел следующим за мной, а Мейджорс заполнила пространство между ним и Мактавишем. Мы чуть сдвинули наши стулья, чтобы исправить перекос, устроенный Ройсом.

Я не прислушивался к представлению участников, решив вместо этого внимательнее присмотреться к Мактавишу. Больше всего меня поразило, что он выглядел не так, как я ожидал. Конечно, писатель может выглядеть как угодно, дело не во внешности – по сложению Мактавиш находился где-то между коренастым Ройсом и тощим Вольфгангом, его редкие волосы были растрепаны, но не до экстравагантности, что в порядке вещей для писателя, – но у писателя должен быть особый взгляд. Здесь возможны разные варианты: например, строгость С. Ф. Мейджорс, по-писательски оценивающей полезность всего увиденного, или жажда похвалы у Ройса, самомнение, скрывающее неуверенность в себе, но это видно по глазам, полностью выдающим человека. Глаза писателя широко открыты и полны любопытства, они рассматривают мир со всех сторон, исследуют и объясняют, со снисходительностью или в творческом поиске. Именно это было и в хмуром взгляде Вольфганга, и в застенчивости Лизы, и даже в насмешливых записях Ройса. Но у Мактавиша ничего подобного не было: его глаза выдавали нетерпеливость студента, следящего за часами в ожидании конца занятий. Огорчительно было видеть любимого писателя в таком свете. Я отдавал себе отчет в том, что его приезд стал большой удачей для фестиваля, но теперь понимал и причину, по которой он избегал таких мероприятий: должно быть, Мактавиш чувствовал себя здесь так, будто отбывал срок.

С левой стороны, которую Мактавиш подпирал при ходьбе тростью, он казался, за неимением лучшего слова, каким-то сморщенным. Твидовый пиджак болтался на плече, как на вешалке, а брючина вздувалась пузырем вокруг костлявого колена, хотя правая сторона вписывалась в костюм вполне естественно. Нельзя сказать, что он был изуродован, скорее перекошен, как буханка хлеба, на которую случайно вывалили другие продукты. Однажды ночью пьяный водитель сбил его и умчался прочь, оставив изломанное тело корчиться в канаве. Об этом, разумеется, раструбили на весь свет: говорили, что он больше не сможет ходить, не сможет писать. Но посмотрите на него – человека, побывавшего на краю пропасти!

Он прислонил трость к своему стулу, и теперь я разглядел, что сверкающий серебряный набалдашник изображал сокола. Мактавиш то и дело отпивал из такой же сверкающей фляжки, и я удивлялся, зачем он каждый раз отвинчивает крышку.

– Давайте начнем с вас, Лиза, – перешла к самой беседе Мейджорс. – Ваша поразительная дебютная книга «Весы правосудия» была издана двадцать один год назад. Она стала мировой сенсацией, вдохнувшей новую жизнь в жанр судебной драмы, а также свежим женским голосом в детективной литературе. Ее до сих пор переиздают! Многие люди, и я в том числе, с нетерпением ждали следующей вашей книги. И вот наконец мы получим ее к Рождеству. Простите за прямоту, но почему ждать пришлось так долго?

– Видите ли, продолжать после «Весов правосудия» было не так-то просто, – обратилась к слушателям Лиза, и мне показалось, что она едва уловимо имитирует голос диктора. – Некоторые моменты в моей книге, возможно, опередили свое время, и мне кажется, сейчас мир наконец-то готов к задуманному разговору о женщинах и их правах.

– Замечательно! – произнесла Мейджорс и заторопилась со следующим вопросом: – Значит, дело не в давлении следующего шага. Оно не сказалось на перерыве?

– У меня, как и у всех, тоже был творческий кризис, – ответила Лиза несколько скованно. – Мне нужна была хорошая идея… но не могу сказать, что это сильно повлияло на результат. Я хотела выбрать подходящий момент для издания… Как вы знаете, чтобы написать книгу, нужно раскрыть душу. К тому же новая книга – это всегда новая книга, независимо от того, сколько времени на нее потрачено.

– А дети не сбивали вас с пути? Насколько я понимаю, вы стали матерью-одиночкой вскоре после вашего литературного дебюта. Книга-первенец и ребенок-первенец в один год. Наверное, было тяжело.

– Полагаю, вы бы не спросили об этом у отца-одиночки. – Лиза даже не потрудилась нарисовать на лице улыбку. – Хотелось бы задать этот вопрос другим сидящим здесь женщинам, но я всего лишь приглашенный автор. Жаль, мы ведь должны держаться вместе.

Мейджорс поняла ее намек:

– Сейчас самый удобный момент перейти к следующему автору. Думаю, у Эрнеста Каннингема другая ситуация, чем у Лизы. Вряд ли кто-то требует от вас новой книги.

Такое откровенное оскорбление ошеломило меня, и я потратил лишнюю секунду, чтобы успокоиться.

– Мм… да… Мне кажется, читателям и в самом деле понравилась моя первая книга. Надеюсь, что они прочтут и вторую.

Мейджорс изобразила ехидный смешок:

– Разумеется-разумеется. Я просто хотела сказать, что нам всем хотелось бы, чтобы вам не пришлось писать другую книгу. После того, что случилось с вами, и особенно с теми, кто вас окружал, в прошлый раз.

– Ох, простите, – пробормотал я.

Кто-то из слушателей громко кашлянул, и я заметил поднимающуюся над ними струйку дыма, вероятно с черничным ароматом. Симона постучала одной рукой себе по подбородку, а другой провела по щеке. Она показывала мне, что нужно смотреть людям в глаза, говорить внятно и больше улыбаться. Однако со стороны могло показаться, будто она чиркнула пальцем по шее. Я заговорил чуть энергичнее:

– Совершенно верно, я и сам не хотел пройти через все это еще раз. Особенно за такие роялти. – Даже Симона улыбнулась моей шутке, и я с облегчением снова включился в разговор: – Но я продолжаю писать. Работаю над романом.

– Желаю удачи, – проронил Вольфганг излишне громко, чтобы удивляться тому, что я услышал его.

– И не говорите, – согласился я. – Никто не предупреждал меня, что писать романы так трудно.

– Некоторым в особенности, – сказал Вольфганг, и я догадался, что его первая реплика вовсе не была такой дружеской и самокритичной, как мне сначала показалось.

– Извините, что?

– Эта ваша книга. Серийный убийца в отрезанных от мира горах. – Он пошевелил пальцами так, словно пересказывал фильм ужасов. – Все это очень душещипательно. Уверен, подобное дешевое чтиво хорошо продается.

– Мне тогда было не до продажи книг, – возразил я. – Я был занят тем, что пытался остаться в живых.

Слушатели негромко засмеялись.

– Прекрасный перевод стрелок. Сказывается опыт работы с прессой.

– Простите, вы меня в чем-то обвиняете?

– На фестивале приветствуются острые дискуссии, – вмешалась ведущая. – Но давайте придерживаться правил вежливости.

– Я не хотел никого обидеть, – заявил Вольфганг.

Он обращался не ко мне. Заигрывал с публикой, будто был рассказчиком, а я несчастным клоуном-мимом, и каждое его слово дышало добродетелью.

– Очевидно, на это есть спрос и такой писатель, как вы, может продать много книг.

– Что значит «такой писатель, как я»? – вскипел я.

– Мастер изящной макулатуры, – ухмыльнулся он. – И это, разумеется, комплимент. У каждого свой конек.

Мейджорс нервным движением скомкала верхний листок из своего планшета и сделала робкую попытку привлечь наше внимание:

– Ну что ж, я думаю, мы можем…

– Нет уж, простите, мне просто интересно. – Я обернулся к Вольфгангу. – Что именно делает мою книгу макулатурой, а ваши – литературой? Нельзя же приехать на фестиваль детективов и насмехаться над всем жанром, если все, что вы сами сделали, – это переписали Капоте. – (Он поморщился от моих слов.) – Все это лишь слова на бумаге, – продолжал я. – И я вкладываю всего себя в свой труд, как и каждый здесь.

– Если вы не понимаете разницы между макулатурой и литературой, то это и будет приемлемым определением проблемы. – Скрестив ноги, Вольфганг откинулся на спинку стула, словно считал свой ответ настолько неопровержимым, что никаких возражений и быть не может.

– В этом нет ничего постыдного, – как и следовало ожидать, подключился Ройс. – Все мы с чего-то начинали.

– Для меня это прозвучало так, что вся разница в том, Вольфганг, есть у вас имя или нет, – заявил я.

Слушатели опять засмеялись, и это возмутило Вольфганга настолько, что он выпрямился:

– Вы расписываете кровь и кишки ради самого процесса, словно для развлечения. Это отвратительно! Пройдет пятьдесят лет, и книги вроде вашей машины будут выплевывать одну за другой. И разумеется, вы пишете как дилетант. Не я один здесь так думаю.

Он посмотрел на Мактавиша, который как-то смущенно поднял взгляд от фляжки, и я понял, что мы ошибались, считая Вольфганга слишком самовлюбленным, чтобы читать онлайн-рецензии. Видимо, никакие восхваления не способны залечить раны, нанесенные незнакомцем в Интернете. Я уже бывал на подобных круглых столах, когда моя книга только вышла в свет, и мне, конечно, приходилось отвечать на острые вопросы. Но в большинстве своем писатели были великодушными, сердечными людьми. А нынешняя литературная дискуссия поразила меня излишней агрессивностью. И теперь я понял почему. Вольфганга взбесило то, что Мактавиш поставил его чуть ли не вровень со мной, и теперь он старался возвысить себя над всем нашим сообществом. Все по-прежнему сводилось к самомнению.

– Хотите знать, в чем разница между макулатурой и литературой? Между настоящим писателем и просто писателем? Я вам объясню: она в наречиях.

– В наречиях?

– Вы слишком часто их используете, – с насмешкой заявил Вольфганг.

Утверждение, что настоящий писатель не должен пользоваться целой группой полноценных слов английского языка, показалось мне снобизмом, но, должен признаться, я был слишком взволнован и вряд ли смог бы выразить это словами. Поэтому я молчал, смущенный и разъяренный в одно и то же время.

– Отстаньте от парня, – сказал Мактавиш, удивив меня как тем, что встал на мою защиту, так и тем, что вообще прислушивался к спору. – Нет ничего плохого в том, чтобы показать немного крови и кишок. Уверен, это нормально.

С микрофоном он обращался неловко, как отец невесты на свадьбе, то отводя слишком далеко от рта, так что были слышны только обрывки слов, то, наоборот, поднося слишком близко, и тот начинал пронзительно фонить.

А потом, словно после короткой и яркой вспышки магния, мы вернулись к обычному ритму круглого стола, пусть и не без возбужденного перешептывания слушателей, больше не жалеющих, что пропустили экскурсию по каньону. Следующим на вопросы отвечал Вольфганг, сначала об экранизации его романа «Холодная кровь», а затем о будущих книгах. Оказалось, что в настоящий момент ничего нового он не пишет, а сосредоточился на интерактивной художественной инсталляции под названием «Смерть литературы». Каждую фразу он начинал со слов «итак», «видите ли», «как вы знаете», хотя и рассуждал исключительно об идеях малоизвестных философов. Меня это раздражало, но я молчал.

– Немного литературного снобизма для начала, – шепнула мне на ухо Лиза. – Не поддавайтесь ему.

– А что такое наречия?

Она не сразу поняла, что я не шучу. И потом у меня возникло неприятное предчувствие, что я теряю свою единственную союзницу. Появившаяся было на ее лице улыбка медленно растаяла.

Наконец проповедь Вольфганга завершилась, и право отвечать на вопросы перешло к Мактавишу. Слушатели заинтересованно выпрямили спины, ведь именно ради него они и пришли сюда, учитывая то, как редко он выезжал за границу. Удивительно, но, как только внимание переместилось на него, он изменился, словно кто-то щелкнул выключателем. Мактавиш больше не сутулился, уставившись в темное горлышко своей фляжки. Он оживился, рассказывая о промозглых вересковых пустошах родной Шотландии, о том, как рос в бедности, как упорно боролся за то, чтобы его книги не просто издавали, но и принимали всерьез (тут я подумал, что потому он и вступился за меня, хотя трудно было сразу забыть о единственной крохотной красной звездочке), и как, лежа в больнице после несчастного случая, боялся, что не сможет больше писать. Закончил Мактавиш тем, что надеется, читателям понравится его последний роман о детективе Морбанде «Приходит ночь».

И сразу же взметнулась вверх чья-то рука. Это была та самая девушка, которую я видел с книгой «Мизери».

– Время для вопросов еще будет, – сказала Мейджорс.

– Я просто… – Девушка смущенно замялась, будто ей срочно нужно в туалет. – Я думала, вы больше расскажете о книге «Наступает рассвет», учитывая то, что именно она была последней. Это невероятно, Генри. Мне очень понравилось то, как вы…

– Спасибо, но время для вопросов еще будет, – повторила Мейджорс с учительской интонацией и повернулась к слушателям.

– Молодая леди совершенно права, – вмешался Мактавиш. – Хотя я рассматриваю эти книги как части дилогии. Разумеется, нет никакого смысла начинать с «Наступает рассвет», если вы не читали «Приходит ночь», которую, кстати, переиздают в мягком переплете на этой неделе. Так много стран, форматов и дат выхода, что поневоле запутаешься. И я вам скажу так: покупайте сразу обе. – Он скорчил строгую физиономию и получил в награду дружный смех слушателей.

– Не могу себе представить, как это трудно – подвести к финалу серию из шестнадцати книг, – вернулась к основной теме разговора Мейджорс. – Что вы чувствуете, прощаясь с таким популярным героем?

– Да уж, это непросто, – неуверенно ответил Мактавиш.

Окончания слов немного смазались, прежняя искра погасла. У него явно была алкоголическая зависимость от предварительно записанного текста, в котором не оставалось места для импровизации. Взгляд Мактавиша, пройдя по рядам, остановился на Уайатте, но не в поисках одобрения, как я бы выискивал Симону. В глазах Мактавиша сверкнуло раздражение. Уайатт съежился на своем стуле. Может, он и был владельцем издательства, но сразу стало ясно, кто здесь главный. И Мактавиш адресовал свой ответ именно ему:

– Прощание – слишком сильное слово. Не хочу портить впечатление тем людям, кто еще не дочитал, но ни одна дверь не закрыта навсегда.

– Похоже, это самая сенсационная новость из всего, что мы можем от вас услышать, – заметив нарочитую отстраненность Мактавиша, ровным голосом сказала Мейджорс. – Тогда еще один вопрос от собравшихся здесь профессионалов. Это правда, что все свои книги вы печатаете на машинке? Я слышала, что ради защиты от спойлеров вы даже не делаете машинописных копий со своих рукописей. Мне кажется, это уже крайность.

– Не такая уж и крайность, если задуматься. Рукописи Джоан Роулинг ее издатель носит пристегнутыми наручниками к запястью, словно это ядерный чемоданчик президента США. Издатели Дэна Брауна требуют, чтобы переводчики месяцами работали над книгой прямо в их миланском подвале, без Интернета, и даже в туалет выходили в сопровождении охранника. К этому нельзя относиться легкомысленно. Знали бы вы, чем мне угрожали люди, желающие заполучить рукопись. В наше время, когда все происходит онлайн, я не могу доверять компьютеру. К тому же мне нравится касаться пальцами клавиш машинки.

– А если ваш дом сгорит? – не удержался я от вопроса.

Признаться, смелости мне прибавил тот факт, что Мактавиш недавно за меня заступился.

Я впервые обращался прямо к нему, и он посмотрел на меня с подозрением, будто пытался понять, нет ли в моих словах чего-нибудь обидного. А я подумал, что он, возможно, и не собирался меня защищать, а просто спорил с Вольфгангом.

– Я бы посчитал это сигналом от мироздания, что мне, вероятно, необходим еще один черновик, – наконец сказал он, отвернул крышку фляжки и сделал большой глоток, ясно давая сигнал продолжать.

Ройс был похож на собаку, просящуюся на улицу, настолько ему не терпелось самому отвечать на вопросы.

– И последний…

– Завершающий, – вставил Ройс.

– Да, конечно.

Мейджорс произнесла слово «конечно» как вежливую просьбу заткнуться. Собственно, так было каждый раз, когда ее перебивали. Я отметил, что эта женщина очень тщательно подбирает слова и одинаково не любит, чтобы ей мешали или подсказывали.

– Алан Ройс, автор цикла романов о докторе Джейн Блэк, действие которых происходит на стальных столах морга. Леденящее душу чтение.

– Мне нравится думать, что я пишу об обществе, о падении нравов и сострадании, а преступления сами по себе – всего лишь механизм для более… – Ройс сделал паузу в том же самом месте, что и в разговоре за завтраком, и я понял, что он относится к себе очень серьезно и пытается представить дело так, будто все дается ему большими усилиями; он был из тех людей, которые поднимают и несут чемодан на колесиках только для того, чтобы пожаловаться, как ему тяжело. – Для более глубокого разговора о событиях реального мира.

– Конечно.

– Я считаю, что в этом и состоит наша работа. Исследовать общество. Думаю, это и имел в виду Вольфганг, когда упоминал французских модерни…

– К тому же у вас есть непосредственный опыт работы с кровью и ужасами, правильно? – Мейджорс доставляло удовольствие снижать пафос речей Ройса; надо отдать ей должное, публику тоже больше интересовал морг, чем разглагольствования Вольфганга о французских модернистах. – Вы ведь сами работали судебным патологоанатомом?

– Да, это и вдохновило меня на написание художественной прозы.

Произнося последнее слово, Ройс растянул звук «п», поджав нижнюю губу к передним зубам, как будто выстреливал им из требушета[8]. И похоже, целился почему-то именно в меня, хотя в этом не было особого смысла, поскольку я был единственным, кто такие книги никогда не писал.

– Замечательно! – воскликнула Мейджорс. – А теперь переходим к вопросам слушателей.

Осознав, что его время закончилось, Ройс немного сдулся, но Мейджорс либо не заметила этого, либо не придала значения. Она показала на установленный позади нее прикрытый темной тканью стенд и продолжила:

– А после этого вас ждет небольшой сюрприз. Итак, какие будут вопросы?

Девушка с «Мизери» подняла руку первой. Мейджорс демонстративно окинула взглядом не подающих других сигналов слушателей и без особого энтузиазма указала на нее. Девушка встала, и один из работников поезда поднес ей беспроводной микрофон.

– У меня вопрос к Генри, – подпрыгивая на носочках, заговорила она. – Меня зовут Брук, и вы могли знать меня как президента «Дворняг Морбанда».

«Дворняги Морбанда» были преданными фанатами Мактавиша. Однако он ничем не показал, что ему знакомо это название, как не заметил и надпись на ее футболке: «Слепому коню хоть кивай, хоть подмигивай» (эта шотландская поговорка о прямоте и откровенности служила Морбанду коронной фразой в его разоблачительных монологах). Когда я в первый раз увидел эту футболку на Брук, то принял ее за рекламного агента, но теперь, узнав, что эта девушка возглавляет «Дворняг», понял, что она оказалась в этом поезде исключительно для того, чтобы помахивать хвостом перед Генри. Цена за поездку все еще казалась мне неподъемной для ее возраста (навскидку Брук не должно быть больше двадцати с хвостиком, потому что к двадцати пяти стремление что-либо организовать, а тем более возглавлять всемирный фан-клуб растворяется, как сахар в воде), но я подозревал, что она рассчитывает на этом заработать. Или, может быть, девушка так обожала Мактавиша, что для нее не имело значения, сколько придется экономить, сколько смен отработать в баре или мыть полы в ресторане быстрого питания, лишь бы увидеть своего кумира. Я вспомнил слова Генри: «Знали бы вы, чем мне угрожали люди, желающие заполучить рукопись», – и задумался, нет ли в поезде других «Дворняг» и не была ли их одержимость одной из причин, по которым он больше не посещает такие мероприятия.

– Я бы хотела спросить, без спойлеров, конечно. – Брук виновато оглянулась на слушателей. – Морбанд ведь… то есть в романе «Наступает рассвет» происходят кое-какие события, и я просто хотела спросить, он и вправду…

С заднего ряда послышался стон, знакомый каждому, у кого есть друг, не терпящий спойлеров (в моем случае это Энди, накинувшийся на меня, когда я рассказал ему, чем закончится – представьте себе – «Титаник»). Признаться, меня Брук тоже слегка разозлила, потому что, хотя реклама и обещала, что «Наступает рассвет» станет лебединой песней Морбанда (об этом говорилось на обложке, рядом с броской цитатой из «Нью-Йорк таймс»: «Непревзойденный и неподражаемый. Мактавиш просто бесподобен», означавшей, что Генри никогда ни у кого не выпрашивал блёрбы), я все же считал, что Мактавиш не станет убивать любимого героя. В конце концов, его книги были написаны от первого лица, а вы уже знаете, что для меня это первородный грех честного детектива. Как могла быть написана такая книга, если главный герой умер?

Возьмите меня, например. Вы ведь понимаете, что в данный момент я, затравленный писателями, не валяюсь в грязи под палящим солнцем. Нет, я лежу на застеленной полиэтиленовой пленкой больничной койке в Аделаиде, куда меня перевезли из поезда, но пока еще не отпускают домой, так как полиция продолжает собирать показания и части тел. Я пишу все это, время от времени требуя обезболивающего и соскребывая с шеи лоскутки шелушащейся кожи.

– Спасибо, Брук, – прочистив горло, сказал Мактавиш, и девушка едва не ощутила в себе способности к левитации оттого, что за пятнадцать прошедших секунд он не забыл ее имя. – Ради других сидящих здесь читателей я сохраню при себе эту тайну, но, полагаю, вы можете трактовать мои слова по своему усмотрению.

Брук наморщила нос от этого уклончивого ответа. Служащий поезда протянул руку за микрофоном. Но Брук вцепилась в него, словно испуганный карапуз, у которого отнимают игрушку. Похоже, она забыла, что может изводить Мактавиша вопросами еще четыре дня, и решила непременно воспользоваться случаем и добиться его благосклонности прямо сейчас.

– Ну хорошо. Но там, в книге, есть хозяин гостиницы… Его зовут Хейнкель Хабар. Хейн Хабар.

Она выжидающе прищурилась и произнесла имя хозяина гостиницы по слогам, как сплетничают о новом парне своей бывшей («Ты ни за что не поверишь, с кем она встречается… с Хейн-ке-лем»), будто у них с Мактавишем был общий секрет.

Брук никак не могла дойти до сути, и это начало раздражать меня. Кожа на загривке покраснела, и я пожалел, что заблаговременно не намазался солнцезащитным кремом: теперь она точно покроется волдырями и облезет.

– Я права?

Мактавиш оглянулся на Уайатта, но тот состроил непонимающую гримасу. Мне и самому стало неловко. Я прочитал все книги о Морбанде, кроме последней, и обычно легко улавливаю, что к чему, но имя Хейнкель Хабар ни о чем мне не говорило, разве только редактор мог бы заменить имя персонажа на что-то более привычное. С другой стороны, как я объяснял Энди и уже напоминал вам, в детективах не бывает случайных деталей, а Мактавиш – большой мастер по части хитростей, загадок и игры слов, так что, если героя зовут именно Хейн Хабар, а не Пей Табор или Пёрл-Харбор, это должно иметь какое-то значение.

– Кажется, девушка, вы меня перехитрили, – наконец сказал Мактавиш.

Ответ получился расплывчатым, но, видимо, именно это Брук и хотела услышать, судя по тому, как радостно прищелкнула она каблуками и вернула микрофон, очень довольная тем, что этот долгожданный и, наверное, многократно отрепетированный момент закончился так, как ей мечталось.

Всего пару слов: я не подстраивал, чтобы она читала в баре именно «Мизери» – книгу, в которой поклонница-психопатка берет писателя в заложники и заставляет оживить мертвого героя (прости за спойлер, Энди). Брук действительно ее читала. По крайней мере, до того, как книгу заляпали рвотой. Думаю, потом она книгу все-таки выбросила. Хотя, раз уж это была рвота Мактавиша, не исключаю, что Брук оставила книгу у себя как ценную реликвию.

Мейджорс предложила задать еще вопросы. Вероятно, Брук качала бицепсы, готовясь к встрече, судя по тому, сколько раз она вскидывала руку. Мейджорс упорно не замечала ее и всячески пыталась расшевелить вялых слушателей. Бóльшая часть вопросов была адресована Генри, и я ничего не имел против, а вот Ройс беспокойно ерзал на стуле, надеясь, что кто-нибудь нацелится на него. И едва не взорвался, когда мужчина с двухцветной бородой – я вспомнил, что напротив него в баре стоял второй, нетронутый бокал шампанского – взял микрофон:

– У меня вопрос к Эрнесту.

Я судорожно поднес микрофон ко рту и улыбнулся, приглашая спрашивать.

– Очень простой вопрос, – сказал мужчина, который и теперь, как и на завтраке, сидел один, а рядом оставалось свободное место. – Вы убили его?

Как по сигналу, внезапный порыв ветра послал облако жгучей красной пыли прямо нам в глаза. Я вскочил, чтобы стряхнуть с себя пыль и одновременно собраться с мыслями, но сумел выдавить из себя только:

– Прошу прощения?

– Вы убили его?

Приношу свои извинения за то, что оставляю вас без окончания этого диалога, но редактор удалил мой ответ, поскольку он имеет прямое отношение к убийствам, произошедшим в горах в прошлом году. Могу только сказать, что ответил теми же словами, что написал в прошлой книге: в юридически выверенных выражениях, которые не могли мне навредить. Все это время во взгляде Ройса клокотала лава.

Поднялась следующая рука.

– У меня вопрос к Генри.

Это была женщина с вьющимися волосами из той пары, которую я принял за фанатов, тоже «Дворняг». У нее был легкий ирландский акцент, а голос то взлетал, то падал, словно скакал по горам. Сидевший рядом муж мягко потянул ее за локоть, но она сбросила его руку.

– Откуда вы берете свои идеи?

– Харриет! – зашикал на нее муж, заливаясь краской от смущения.

Как фанат он оказался полностью противоположным Брук и запаниковал, когда Мактавиш повернулся в их сторону.

– Джаспер, мне разрешили задать вопрос, – твердо сказала Харриет.

Пресекая супружеский спор, Мактавиш наклонился вперед и развел руки.

– Какой чудесный вопрос! – воскликнул он и пустился в хорошо отработанные объяснения.

Если вам интересно, то писатели делятся на две категории: конструкторы, которые вычерчивают план книги, прежде чем ее написать, и те, кто пишет наобум святых и садится каждый день за рабочий стол, не имея ни малейшего понятия, куда их сегодня занесет. Думаю, во мне есть понемногу и от тех, и от других, ведь, проживая события, описанные в моих книгах, я еще не представляю, что произойдет дальше, а когда записываю их, убийца великодушно выстраивает за меня бóльшую часть замысла (хотя я бы поостерегся называть тех убийц, с которыми мне пришлось столкнуться, своими соавторами). Мактавиш разоблачил себя как наобумщика, заявив, что начинает с образа, ощущения или даже цвета, а дальше вдохновение ведет его туда, где окажется Морбанд в конце очередного приключения.

Это был обыденный ответ на обыденный вопрос, и я прошу меня простить за то, что вам пришлось выдержать всю беседу, как будто вы сами присутствовали при очень долгом и крайне банальном разговоре, но мне кажется, вы заслужили право по-настоящему прочувствовать, что такое литературный круглый стол. К тому же в этой главе так много подсказок, что обидно было бы пропустить их даже в совершенно невинном на первый взгляд диалоге. Например, в том, что сейчас произойдет.

Оказалось, что Хейн Хабар тоже играет важную роль.

– Из ваших книг мне больше всех нравится «Под колесами», – сказала Мейджорс (то есть третий роман о Морбанде, если вы вдруг не обладаете энциклопедическими познаниями о творчестве Мактавиша).

Брук согласно закивала. Я смутно помнил эту книгу, в которой семейная пара инсценировала столкновение машины с пригородным поездом, чтобы скрыть убийство собственного сына. Там была особенно омерзительная сцена с подготовкой этой аварии, когда они посадили на передние сиденья вместо себя два свежеоткопанных трупа так, чтобы их расплющило до невозможности опознать, но, кроме этого, мало что осталось в памяти.

– Я припоминаю, что в газетах была похожая история, – добавила Мейджорс. – Значит, помимо цветов и картинок, вы, должно быть, находили вдохновение… – она помедлила, украв у Ройса трюк с притворными затруднениями с выбором нужного слова, – откуда-то еще.

– Не-а, – покачал головой Мактавиш; теперь, когда его язык устал и начал буксовать на согласных, шотландский акцент сделался более заметным. – На самом деле я не очень-то слежу за новостями. Конечно, время от времени они проникают ко мне из окружающего мира, и мне нужно поспевать за изменениями в работе полиции и развитием технологий, но если бы я интересовался только новостями, то не придумал бы ни одной оригинальной идеи для своих книг. Знаете, как говорят: правда удивительнее вымысла.

– Но похожая история все-таки имела место. В моем родном городе, – сказала Мейджорс. – Когда я была еще ребенком.

Кто-то из слушателей громко кашлянул. Я огляделся и увидел, что Уайатт приложил кулак ко рту. Он смотрел на Мейджорс с таким выражением, словно хотел предупредить: «Осторожнее!» Джаспер все еще закатывал глаза, уверенный в том, что напряжение возникло по вине Харриет.

– Была? – заинтересовался Мактавиш.

– Вы не помните? А вы, Лиза, не слышали о ней? Это случилось тридцать два года назад. В тысяча девятьсот девяносто первом.

Лиза втянула голову в плечи:

– Не думаю, что хотела бы…

– Это случилось много лет назад, девочка, – перебил ее Мактавиш. – Где вы росли?

– Здесь, неподалеку, – ответила Мейджорс. – Мы будем проезжать мимо. На поезде. Примерно в ста километрах от Алис-Спрингс.

– Ага. Но вероятность того, что я, у себя в Шотландии, мог наткнуться на эту статью в местной австралийской газете, крайне мала, скажу я вам. Прошу прощения, если эта книга задела вас за живое. Если вы знаете кого-то, кто умер или пострадал в похожей ситуации, как та, что я придумал в своей книге, думаю, вам было больно читать об этом. Но каждый здесь, – подняв трость, он обвел нас взглядом, – убил бессчетное множество людей бессчетным множеством способов. Где-нибудь когда-нибудь это неизбежно повторится в реальной жизни.

– Но вы же не считаете… – не унималась Мейджорс.

– Слава богу, мы просто придумали это! – рассмеялся Мактавиш. – Если один из нас шестерых вдруг умрет прямо сейчас, то вы получите пятерых подозреваемых, которые прекрасно знают, как уйти от наказания за убийство.

Мейджорс побледнела. Ее взгляд метнулся к Лизе, но не нашел поддержки. Лиза сосредоточенно рисовала круги на песке носком туфли.

– Если у каждой вашей книги свой цвет, то какой он у «Наступает рассвет»? – спросил я, пытаясь спасти разговор.

– Красный, – с чувством произнес Мактавиш. – Красный, как кровь.

Брук зааплодировала, словно это был явный намек на судьбу детектива Морбанда. Даже Уайатт ухмыльнулся. «Как насчет опыта работы с прессой?» – подумал я, оглядываясь на Вольфганга. Возможно, тут дело просто в отсутствии практики. Я ничуть не сомневался в том, что Мактавиш – настоящий профессионал.

– Генри, а у «Под колесами»? – снова вмешалась Мейджорс.

Если бы словами можно было забивать гвозди, то Мактавиш своим ответом всадил бы в шпалу целый железнодорожный костыль.

– Зеленый.

Выразительно посмотрев на часы, Мейджорс встала, и тут же заскрипели стульями слушатели не столько от оживления, сколько в ожидании перерыва и возможности сходить в туалет. Мочевой пузырь, в отличие от писательского самолюбия, не может раздуваться бесконечно, и многие проверили его на прочность в ходе нашей дискуссии. Задним числом замечу, что алкоголь, вероятно, добавил нам склочности: обычно писатели не ведут себя так воинственно.

– Мы замечательно провели этот час. А в завершение утренней программы будет сюрприз, который мы подготовили для вас. Издательство «Пенгвин рэндом хаус» разрешило в порядке исключения показать вам… – Мейджорс подошла к стенду и приподняла верхний край черной ткани, накинутой на холст, – обложку нового романа Лизы Фултон «Крах правосудия», над которым она работала более двадцати лет.

Жестом фокусника Мейджорс сдернула ткань, и под ней оказался большой картонный плакат.

На обложке было изображено величественное здание, по всей вероятности суда, подсвеченное кроваво-красным заревом заката, с силуэтом города на заднем плане. Имя Лизы Фултон напечатали ярко-золотыми длинными и прямыми буквами, крупнее, чем само название. Но особое внимание привлекала надпись из четырех слов простым белым шрифтом на фоне черного, как кузнечный горн, неба.

Каждый отреагировал на эти четыре слова по-разному. Лиза прикрыла лицо рукой, но я успел заметить, как затрясся ее подбородок, а на глазах выступили слезы. С ней должны были согласовать дизайн обложки, но итоговый вариант она явно не видела и теперь казалась совершенно потрясенной. Ройс вцепился руками в колени, а рот сжался в такую тонкую линию, что, вероятно, у него треснули зубы. Вольфганг даже не потрудился обернуться. Мейджорс не спускала глаз с Лизы, но понять значение взгляда я так и не сумел. Это была не зависть, но и для «рада за тебя» теплоты в нем не хватало.

Проще всего было прочитать выражение лица Мактавиша: с таким видом сыто похлопывают себя по животу.

Еще бы, из четырех слов два принадлежали ему.

«Это фейерверк». Генри Мактавиш.

Одобрение человека, который никогда не дает блёрбов. Расположены эти слова на обложке были так, что их невозможно не заметить. Они явно обеспечат продажу книги. Втянув щеки, словно боялась расплакаться у всех на глазах, Лиза вскочила и бросилась к поезду.

Кое-кто из слушателей последовал ее примеру и тоже поднялся. Уайатт подошел к Мактавишу и приобнял его за здоровое плечо. Я не слышал, о чем они говорили, но Мактавиш рассмеялся в ответ. Увидев встающую с места Симону, я поспешил к поезду. Может, мне и хотелось с ней поговорить, но сил по-настоящему рассердиться на нее у меня не было, так что не стоило и начинать.

Я вернулся в вагон-бар, заказал высокий выгнутый бокал «Стеллы Артуа» со срезанной ножом шапкой пены, уселся у окна, заняв целиком крохотную кабинку, и стал ждать, когда шлейф пыли сообщит о прибытии автобусов. Мне не терпелось поплакаться Джульетте и, сидя с бокалом оплаченного организаторами пива на мягком плюшевом сиденье всемирно известного туристского поезда, рассказать о том, как жестоко со мной обошлись.

Оказалось, что я занял удобную позицию, иначе мне не было бы видно, как Алан Ройс, побродив среди слушателей, воровато огляделся, желая убедиться, что никто за ним не наблюдает, хотя могу поклясться, он смотрел прямо на меня, но не заметил из-за отблесков солнца на стекле.

А значит, он не знал, что я видел, как он еще раз оглянулся, а потом ударом кулака пробил плакат с обложкой книги Лизы Фултон.