Куда идти? Бесцельно хожу по улицам. Уже поздняя осень и прохладно. Три четверти года прошло с тех пор, как я спряталась, тогда, зимой. Скоро придет новая зима. На ходу пытаюсь сосредоточиться. Кто все еще в городе, кому еще можно доверять? Я узнала, что не могу ожидать помощи ни от кого и то что помощь иногда приходит с неожиданной стороны. Ради меня рисковали жизнью совершенно незнакомые люди. А собственная тетя отослала меня.

Вот уже три четверти года я не видела никого из друзей и родных. Всех евреев, вероятно, уже забрали, или им грозит депортация, а единственная нееврейка, которую я знаю, – тетя Анна.

Внезапно в голову приходит мысль. Когда мы отправляли домашние вещи к ней, мебель забирали двое молодых людей, коллеги ее сына Эгберта, который работал продавцом в автосалоне компании «Карнап и Франк» на Курфюрстендамм. Возможно, он все еще там, а может, и двое мужчин, помогавших с транспортировкой. Когда они забирали нашу мебель, я разговаривала с ними. Они не говорили прямо, но испытывали к нам сочувствие, – это было видно. Один, господин Верли, темно-русый, в очках. Он приехал из Швейцарии. У другого – темные волосы, говорил по-немецки с мягким, слабым акцентом, венгр.

Теперь у меня есть цель. Я иду по Курфюрстендамм. Наконец оказываюсь перед автосалоном. Он состоит из магазина и гаража. Внутри машины, предлагаемые для покупки, и я боюсь, что столкнусь там с Эгбертом. После всего, что произошло, я больше ему не доверяю.

Ищу вход в гараж и обнаруживаю его немного скрытым, сбоку здания. Осторожно толкаю дверь.

Под автомобилем на козлах лежит мужчина в одежде механика. Другой мужчина роется в коробке с болтами и поворачивается ко мне. Это господин Верли. Увидев меня, он подходит и пожимает руку. Из-под машины выползает другой мужчина. Мне повезло. Это венгр. Они сразу понимают, кто я.

– Что же вы здесь делаете? – спрашивает Верли. – Я думал, вы давно не в Берлине.

– Я все еще здесь.

– А где ваша мать? И брат?

– Их забрали. Год назад.

Оба смотрят на меня растерянно.

– Мне нужно место для сна. Пожалуйста. Всего на одну ночь. Несколько ночей.

– Где же нам вас разместить? Что мы можем сделать?

Делаю несколько шагов назад к двери в надежде, что они остановят меня. Я не хочу уходить. Не знаю куда. Вот почему ставлю все на одну карту. Эти двое просто должны помочь, пусть даже это означает, что мне надо полностью передать себя в руки незнакомых мужчин.

– Иначе придется спать на скамейке в парке. Или я прямо сейчас сдамся полиции.

– Подождите!

Господин Верли снимает очки, протирает их о рабочие брюки и снова надевает.

– Если только на несколько ночей… Вы можете спать в одной из машин. Но осторожно, чтобы никто видел.

Около семи часов вечера господин Верли и венгр отправляются по домам. Они желают мне спокойной ночи и гасят свет. Я остаюсь одна в огромном темном помещении и стараюсь устроиться поудобнее на узком заднем сиденье одной из машин. Обивка гладкая и влажная. Нахожу где-то грубое автоодеяло из войлока и кое-как заворачиваюсь в него.

Просыпаюсь, когда становится светло, задолго до того, как придут мои помощники. Мне можно пользоваться туалетом и раковиной. Едва я умылась и слегка привела в порядок одежду, как в гараж уже вошли господин Верли и венгр, раньше обычного, чтобы успеть выпустить меня до прибытия остальных сотрудников.

Целый день хожу по улицам, окружающим Курфюрстендамм. Много людей в униформе, солдаты на родине в отпуске. Я избегаю взглядов: боюсь встретить кого-то, кто меня узнает. Боюсь выдать чем-то свою еврейскую принадлежность, несмотря на «арийский» нос и серебряный крест, который я демонстративно надеваю поверх пальто.

Несколько ночей сплю в гараже. Больше других приходится опасаться Эгберта, собственного двоюродного брата.

Однажды утром Верли говорит:

– По-моему, он что-то заметил.

– Что? – пугаюсь я.

– Что тут кто-то есть. Понятия не имею, предполагает ли он, что это вы. Но у него подозрения. С недавних пор я всегда прихожу первым и ухожу последним. Может, что-то видел. Он говорит, хватит секретничать. Нужно вас отсюда убрать.

– Куда?

– Я уже кое-что придумал. Попросим господина Зоммера. Нашего закупщика. Он ездит по всей Германии и покупает подержанные автомобили. Новых давно нет.

– Можно ли ему доверять?

– Он найдет решение для всего.

– Где он сейчас?

– Отсутствует уже три недели. Вообще-то он давно должен был вернуться. Но вам нужно немедленно уходить. Пока можете спать у меня на диване.

Верли смущенно отводит взгляд в сторону.

– Во всяком случае, у меня лишь небольшая комнатка у хозяйки.

При мысли, что придется спать в одной комнате с мужчиной, стало не по себе. Только выбора нет.

Господин Верли осторожно проводит меня в квартиру и по коридору в свою комнату. Хозяйка не должна заметить. Я двигаюсь на цыпочках. В комнате разговариваем шепотом. Только если я хочу пользоваться туалетом и раковиной, нужно выйти из комнаты и пройти по коридору. Каждый раз жду, пока хозяйка уйдет к себе или ляжет спать. Осторожно ставлю одну ногу перед другой, всегда ровно посередине половиц, а не на край, чтобы деревянный пол не скрипел.

Оба откладываем отход ко сну, пока возможно.

– Вы не устали? – наконец спрашивает Верли. – Можете спать на моей кровати. А я пойду на диван.

– Ни в коем случае. На диване сплю я.

Когда я переодеваюсь, он вежливо поворачивается к стене. Провожу у господина Верли несколько ночей, постоянно опасаясь, что хозяйка квартиры меня обнаружит.

По утрам ухожу из квартиры рано. Оставаться в комнате слишком рискованно – вдруг хозяйка придет убирать или протирать пыль.

Однажды вечером, когда мы встречаемся у господина Верли, он говорит, что надо встретиться в назначенное время в гараже.

– Господин Зоммер вернулся.

Я нервничаю, хотя Верли сам провожает меня в гараж. Торговый зал уже закрыт. В большом темном цеху стоят двое мужчин, один из них венгр, другого не знаю.

– Герхард Зоммер.

Он протягивает руку. Мне не нужно ничего рассказывать, он уже все знает.

Ему чуть за сорок. Жилистый, всегда в движении. Говорит быстро и почти не слушает, но с любопытством смотрит мне в лицо.

– Ладно, – говорит он, – сейчас пойдете со мной.

Мы проходим пешком Курфюрстендамм, затем Тауэнциен до площади Виттенбергплац. Мы уже почти в Шенеберге. Через некоторое время он останавливается на углу Калькройтштрассе. Я сразу узнаю дорогу: в течение года я каждый день ходила в салон госпожи Ланг-Натансон на уроки шитья.

Господин Зоммер поворачивает на Калькройтштрассе. Я совсем запыхалась, он делает такие большие шаги, что я едва выдерживаю темп.

Люди, у которых меня хочет разместить господин Зоммер, не удивляются ни тому, что видят его, ни тому, что он кого-то приводит с собой.

– Кемплер, – представляются они, – Ирмгард и Хьюго.

У госпожи Кемплер нежное лицо и черные волосы. Господин Кемплер высокий, даже выше, чем Зоммер, но стройный, с длинными руками и ногами. В руке держит сигарету, пальцы желтые от никотина, время от времени хрипло кашляет, когда говорит. Голос громкий и глубокий.

Напоминает военного. А в Ирмгард есть что-то материнское. Мне сразу нравятся оба.

Госпожа Кемплер показывает квартиру: гостиную и спальню. Остальные двери закрыты. Очевидно, они сами субарендаторы.

– Разумеется, вы хотите есть, – произносит она.

Только тут мне приходит в голову, что я ничего не ела с раннего утра. Мы возвращаемся на кухню, и госпожа Кемплер начинает готовить ужин. Она даже разогревает суп. Я ем молча, наполовину в трансе, пока супруги беседуют с господином Зоммером. Я устала так, что едва понимаю, о чем они говорят. Я даже не стараюсь следить за разговором, поскольку хочу есть, а передо мной лучшая еда, какую я ела в течение долгого времени. В какой-то момент господин Зоммер прощается, и госпожа Кемплер устраивает мне постель на диване в гостиной. Она расстилает белую простыню на мягкую обивку и кладет сверху теплое шерстяное одеяло. Затем оставляет меня одну. Я сразу ложусь спать. Диван широкий и удобный, почти как настоящая кровать. Белье пахнет крахмалом и свежим воздухом. После всех ночей, проведенных в ледяной мастерской и на узком, жестком диване господина Верли, у меня снова есть место, где я могу остановиться.

На следующее утро встречаю Кемплеров на кухне за завтраком. Пахнет настоящим зерновым кофе. Госпожа наливает мне чашку, и я сажусь к столу рядом с Хьюго.

– Вы хорошо спали?

Довольно банальное приветствие, и все же я давно не слышала этот вопрос. Впервые чувствую себя не прячущимся чужим человеком, а гостьей.

– Спасибо, очень хорошо.

– Я должен вас предупредить, – говорит Хьюго, – мы живем не одни.

– Я так и подумала.

– Мой тесть.

Хьюго постукивает двумя пальцами правой руки по лацкану пиджака.

– Он носит конфеты. Значок.

– Он в партии?

– Даже с коротким партийным номером. Я ему все время говорю, чтобы он снял эту штуку.

– А если донесет?

– У него у самого рыльце в пушку.

В этот момент в кухне появляется отец Ирмгард – пожилой господин, безобидный на вид. Садится, не удостаивая меня взгляда.

– Скоро мы подыщем себе новую квартиру, – громко говорит Хьюго. – Здесь становится слишком тесно.

Несколько дней спустя у Кемплеров снова появляется господин Зоммер и объявляет, что нашел подходящую квартиру.

– Для вас троих. И Гретхен можете взять.

Впервые слышу это имя.

Мы получаем новую квартиру на Фазаненштрассе, недалеко от Курфюрстендамм. Улица вымощена маленькими гладкими черными блестящими камнями, у домов выступающие балконы, широкие парадные лестницы с резными перилами и лифтами с решетчатыми дверями кованого железа. Переезжаем в один из этих домов, Кемплеры с немногочисленной мебелью и ящиками, я – с маленьким чемоданчиком. В квартире на Фазаненштрассе, номер 70, шесть спален, полностью меблированных. Она принадлежит одному из владельцев автомобильной компании «Фон Карнап и Франк», у которого еще есть дом за пределами Берлина, где он живет с семьей и теперь боится, что в его городскую квартиру могут поселить пострадавших при авианалете.

Чтобы сохранить ее, по совету господина Зоммера он решил поселить туда Кемплеров. Хьюго происходит из семьи гугенотов. Хотя они представились мне как госпожа и господин Кемплер, Хьюго и Ирмгард не женаты. Когда они собирались пожениться, нацисты уже ввели положение, что перед свадьбой пары должны сдать анализ крови. Чтобы сохранить «чистоту крови», при наличии хронических или наследственных заболеваний людям запрещалось вступать в брак. Этот анализ показал, что у Хьюго туберкулез. В соответствии с законами национал-социалистов ему не разрешалось ни иметь детей, ни жениться. Тем не менее с этого момента Ирмгард и Хьюго жили как супружеская пара.

Для нашего переезда в этом соглашении есть важное преимущество: из-за многочисленных бомбежек квартир стало мало, теперь они распределяются официально. Поскольку Хьюго и Ирмгард не женаты, каждый имеет право на собственную комнату. Чтобы была возможность арендовать всю огромную квартиру на Фазаненштрассе – потому что из-за меня им уже нужна большая квартира, – они берут с собой и племянницу, которой тоже положена комната. Четвертую комнату снимает господин Зоммер. На самом деле он живет в Рейнской области, до сих пор ему всегда приходилось останавливаться в пансионе. Теперь сможет переночевать у нас, когда вернется из своих закупочных поездок.

Своя комната есть и у меня. Но самое замечательное, что я знакомлюсь с Гретхен. Когда она подходит к двери, ее широкая улыбка напоминает улыбку ее тети. Однако она крупнее и сильнее Ирмгард, со светло-каштановыми локонами, излучающая почти безудержную жизнерадостность.

Впервые с момента побега я снова со сверстницей. Гретхен на два года моложе меня, сирота, незаконнорожденная дочь сестры Ирмгард. Отца своего она никогда не знала, а мать ее умерла, когда Гретхен была еще очень маленькой. Пожив с другими родственниками, теперь она переезжает к Кемплерам.

У меня есть подруга! Все предыдущие месяцы я провела в окружении пожилых людей. С тех пор как я скрываюсь, приходилось снова и снова приспосабливаться к особенностям людей, которые могли бы быть моими родителями или бабушкой и дедушкой. Я должна была взять себя в руки, угождать помощникам, не противоречить им, подчиняться, молчать.

Я не могла позволить себе беспечность. Я не могла быть молодой. Теперь, с Гретхен, я была свободнее, чем когда-либо за время, проведенное в укрытиях. Мне все еще приходится скрываться. Но у меня есть кто-то, кто понимает меня, чувствует и думает, как и я, хотя бы потому, что он молод, как и я.

Время от времени приходит отец Ирмгард. Он никогда не остается надолго, и каждый раз Хьюго недвусмысленно дает ему понять, что все, что тот видит в квартире, нужно забыть и ни с кем об этом не говорить. «Если ты промолчишь, я промолчу». Как ни странно, похоже, Хьюго совершенно уверен, что тесть будет молчать.

Однажды вечером господин Зоммер возвращается из одной из поездок и останавливается у нас. Когда я захожу на кухню на следующее утро, с трудом верю своим глазам: кухонный стол ломится от мяса, масла и сыра, на буфете громоздятся пакеты с кофе. Такие горы еды я в жизни не видела.

Господин Зоммер смеется, когда видит, что я стою в дверях.

– Удивлена, да?

На кухонном столе десятки кусочков мяса, завернутых в газетную бумагу, а в центре – огромная головка голландского сыра. Ирмгард как раз занимается тем, что фасует масло с помощью кухонных весов на маленькие четвертьфунтовые порции.

Хьюго удовлетворенно откидывается к стене и закуривает.

– Сегодня днем провожу первый раунд.

Теперь я понимаю: речь о сделках на черном рынке в больших масштабах. Господин Зоммер покупает товары в сельской местности, а Хьюго продает их в Берлине.

Во время командировок господин Зоммер часто бывает в Голландии, которая давно оккупирована Германией, и привозит оттуда не только подержанные автомобили, но и большое количество мяса, колбасы, сыра и сливочного масла. Все это он получает от фермеров, с которыми подружился.

По-видимому, ему удается привлечь людей с помощью шарма и дерзости. Как и Хьюго, он открыто выступает против Гитлера, и, кажется, ему это никак не вредит. Напротив, голландские фермеры впечатлены и охотно продают то, о чем он просит.

Ближе к полудню отец Ирмгард забирает свою часть товаров. Он тоже получает прибыль от незаконных сделок зятя: это то, чем Хьюго держит его в руках.

С этого дня Герхард Зоммер приезжает на Фазаненштрассе с новой доставкой раз в месяц. Тогда кухня превращается в мясокомбинат. В основном это огромные куски мяса, иногда половина свиньи или четверть коровы. Мы с Гретхен стоим там, в окровавленных фартуках, и разделываем мясо как можем: рубим и режем, пилим и ломаем изо всех сил. При этом стараемся не издавать слишком много шума, чтобы соседи что-нибудь не заподозрили. Когда кости становятся достаточно маленькими, чтобы поместиться в кастрюлю, готовим на них хорошие супы.

Мясо взвешиваем и упаковываем по одному фунту.

Затем отправляемся разносить товар по клиентам. Иногда люди приходят за товаром и к нам. Судя по всему, у Хьюго давно есть стабильная клиентская база.

Сделки на черном рынке опасны. Пойманным с поличным грозит тюремное заключение или что-то похуже. Что еще опаснее – избавляться от огромных костей. Их нельзя просто выбросить в мусорные баки во дворе. Вечером мы с Гретхен заворачиваем их в газету и бегаем после наступления темноты по улицам, чтобы равномерно распределить их по мусорным бакам на как можно большем расстоянии друг от друга.

Для меня все вдвойне опасно. Я знаю это, но не хочу об этом думать. Я готова на все, чтобы помочь Кемплерам. И рада наконец иметь возможность вносить вклад в собственное пропитание. За свою работу даже иногда получаю немного денег. Впервые за год у меня снова есть собственные деньги! Впервые я не просто сижу на шее у своих помощников.

Иногда у нас бывает молотый кофе, который приходится таскать по улицам в сумке. Мы заворачиваем его в несколько слоев газетной бумаги и сверху заматываем в шаль. Тем не менее ничего поделать с ароматным облаком, которое окружает нас каждый раз, когда мы отправляемся в путь, не удается. Держимся подальше от прохожих и надеемся, что ни у кого не возникнет подозрений.

Что будет, если нас поймают? Скрывающаяся еврейка вместе с помощниками на улице, полные сумки товаров с черного рынка – нас всех приговорили бы к смерти или депортировали. Тем не менее я немного наслаждаюсь острыми ощущениями. Достаточно долго я должна была вести себя тихо и незаметно.

Я боялась дверных звонков, громких звуков в коридоре, капризов помощников. Эта опасность более осязаема. И я могу побороть страх, действуя ловко и осторожно.

Почти всегда мы обслуживаем одних и тех же людей. С некоторыми я со временем познакомилась получше. Среди наших клиентов много нацистов, в том числе человек, который постоянно носит толстую «конфету», как выразился бы Хьюго.

– Ах, это вы! Проходите! – говорит он.

– Как поживают ваша жена и дети? – вежливо интересуюсь я.

Мы сидим вместе в гостиной. Со своего места на диване внимательно смотрю на портрет Гитлера, висящий над его письменным столом.

– Спасибо, хорошо. Завтра снова уезжаю.

Когда я бываю у него, он каждый раз рассказывает о своей семье, которую вывез за пределы Берлина для защиты от бомбардировок.

Налеты становятся все более массированными. С конца ноября в 1943 году большая часть Берлина лежала в руинах. Между тем наступил январь 1944 года, и редко ночь проходит без воздушной тревоги.

На Фазаненштрассе мне закрыт проход в бомбоубежище. Комендант противовоздушного убежища знает всех в доме. Он не в курсе, что я вообще здесь живу. Каждый раз, прежде чем покинуть квартиру, жду у открытой двери, пока не буду уверена, что никого не встречу на лестничной клетке.

При самой первой тревоге, которую я пережила у Кемплеров, я спустилась вместе с ними в подвал, но этот раз остался единственным. Рано или поздно жильцы спросили бы, кто я. На следующую ночь, когда снова завыли сирены, Ирмгард и Гретхен немедленно начали собирать чемоданы с самым необходимым и искать кое-какую теплую одежду.

Я смотрела, как они это делают. Хьюго стоял рядом в одной рубашке, курил как паровоз и не пытался собрать вещи.

Ирмгард и Гретхен надели туфли и побежали к двери. Я слышала, как загрохотали по лестнице их шаги вместе с шагами других жильцов.

Хьюго выдохнул дым. Пепел упал на пол.

– А вы? – спросила я. – Вы не пойдете вниз?

– В подвале я испытываю беспокойство, – сказал он. – Слишком плохой воздух. Я останусь здесь, даже если все рухнет. Тогда, по крайней мере, никто не заметит, что я слушаю Би-Би-Си.

С этого дня мы с Хьюго проводим ночи бомбежек у радиоприемника.

Слышим падения бомб, взрывы. Бомбы разрушают Берлин. Они угрожают жизни всех людей здесь и моей тоже, хотя официально меня не существует. Никто из знакомых не знает, где я нахожусь. Если умру, никто не узнает. Каждая из этих бомб приближает нас понемногу к концу войны. Но какой ценой?

Однажды вечером, когда мы с Гретхен направляемся домой, раздается сигнал тревоги еще до того, как добираемся до дома. Мы всего в нескольких метрах от него, но уже слышим шум самолетов и знаем: пройти всего несколько шагов времени не остается. В последнюю секунду втискиваемся в подъезд. Бомбы падают, мы слышим, как они свистят в воздухе, слышим так близко, как никогда. Приближаются пожарные сирены, затем ужасный грохот, все дрожит и дрожит, звенят стекла. Мы надеемся, что это не номер 70. Мы совсем одни, на улице никого. Так и стоим, прижавшись друг к другу.

Повсюду дым, он проникает в легкие, совершенно темно. Через затемнение на улицу не проникает свет, уличное освещение выключено. Единственный источник света – отблески горящих домов. Когда-нибудь это кончится. Когда мы наконец решаемся пошевелиться и выйти из подъезда, то видим, что наш дом все еще стоит. Но совсем рядом разорвалась бомба. Другой дом полностью разрушен.

Начался новый, 1944 год. Между тем возникло чувство, что было бы неплохо организовать для себя еще одно укрытие. Я боюсь, что меня видят у Кемплеров слишком часто и в какой-то момент у кого-то в доме возникнут подозрения. Нужно найти место, где можно пропадать время от времени.

Однажды я снова доставляю товар нацисту, с которым всегда говорила о его семье. Он рад меня видеть.

– Как у вас дела?

– Ах, я больше не сплю по ночам.

– Вы немного бледны. Вечно эта тревога. Вам нужно как следует выспаться.

Хватаюсь за эту возможность.

– Вы не могли бы помочь? Комната за городом, где можно отдохнуть пару дней.

Он смотрит на меня с сочувствием и кивает.

– Постараюсь разузнать. Как раз в конце недели.

Чуть позже снимаю крошечную комнату в субаренду в маленькой бранденбургской деревушке. Она находится прямо под крышей, там только кровать и маленькая железная печка. Благодаря нелегальной торговле у меня есть деньги, и можно оплачивать комнату.

Но мне не хватает всего, что не достать за деньги. Я рада, когда появляется немного дров, чтобы нагреть комнату. Так как продуктовых карточек у меня нет, я просто не могу купить что-нибудь поесть. Нужно придумать, как добывать еду, чтобы люди в деревне не заметили, что у меня нет карточек. Потому что тот, у кого их нет, не может существовать.

Через своих арендодателей я узнаю, что соседи срочно ищут кого-нибудь, кто умеет заниматься ремонтом одежды и может перешивать ее. Скоро у меня больше заказов, чем я могу принять. За работу я получаю небольшую оплату, но гораздо нужнее мне продукты или горячий обед.

Каждый раз остаюсь за городом на несколько дней или на неделю, а затем возвращаюсь в Берлин. Я не могу себе позволить постоянно находиться в маленькой деревне. Нужно играть роль измученной молодой женщины из города, которая ищет защиту от бомбежек.

Поездки на поезде становятся опаснее. Военная полиция все чаще патрулирует поезда в поисках дезертиров. Женщины трудоспособного возраста тоже под контролем. На фабриках нужна любая рабочая сила.

Однажды во время одной из таких поездок за город ко мне обращается молодой солдат.

– Куда вы едете?

Называю место, где у меня комната.

– Мои родители живут совсем рядом. Я в отпуске. Мы могли бы встретиться. Как думаете? Немного прогуляться?

Мы немного поговорили. Я рассказываю ему свою историю переутомленной берлинки, которая хочет спрятаться от бомбежек.

По-видимому, я ему нравлюсь. Он хочет назначить свидание в моей деревне, внизу у реки.

На следующий день мы гуляем вдоль реки. Солдат и молодая девушка: совершенно обычное зрелище в эти дни. Наконец он приглашает меня приехать к нему на несколько дней.

– Я хотел бы познакомить вас с моими родителями.

Признаюсь, сама не совсем понимаю почему. Вероятно, этот солдат может быть мне полезен. Странно находиться рядом с теми, кого я, собственно говоря, должна бояться. Парадокс в том, что с ними я могу чувствовать себя в большей безопасности, чем с моими помощниками. У них меня никто искать не будет.

Я еду с молодым солдатом в соседнюю деревню. Его родители приглашают меня на ужин. Они рады, что сын нашел девушку. Мы сидим все вместе за столом – солдат, его родители и я, скрывающаяся еврейка.

После еды собираюсь уходить.

– Об этом не может быть и речи, – говорит мать, – посреди ночи! А если будет воздушная тревога? Вы останетесь здесь. Я постелю вам в кабинете хозяина.

В эту ночь я сплю так крепко, как не спала давно.

Остаюсь у них еще на целый день и на одну ночь. Родители солдата уже относятся ко мне почти как к невестке. Очевидно, приглашение было не совсем бескорыстным. Он надеется, что я с ним обручусь, что выйду за него замуж? Тогда он получит продление отпуска на некоторое время и возвращаться на фронт потребуется не так скоро.

У нас больше общего, чем кажется на первый взгляд. Мы оба в бегах. Спасаем свою жизнь. Он нужен мне, чтобы спрятаться от гестапо. Я нужна ему, чтобы избежать войны. Мы проводим эти дни вместе: гуляем вдоль реки, сидим в гостиной, слушаем радио и разговариваем, я немного помогаю его матери по дому.

Но в какой-то момент чувствую: пора уходить. Прощаюсь, отправляюсь на вокзал, сажусь на поезд в Берлин. Этого солдата я больше никогда не увижу.

Апрель. Вот уже почти пятнадцать месяцев, как я скрываюсь. Есть фотография того времени, там я вместе с Гретхен и Ирмгард Кемплер на Курфюрстендамм. Видимо, фотографировал Хьюго. Мы взяли друг друга под ручку и смеемся в камеру, на заднем плане стеклянные витрины, напоминающие о довоенных временах, когда витрины магазинов были еще полны красивых платьев. Где-то спина человека в форме. Мы щуримся от весеннего солнца, несем в руках пальто, сумки и какую-то одежду. Мы смеемся, хотя лица бледны и измождены. Возможно, только что вышли из бункера у Зоологического сада после ночи бомбежек.

Между тем мы часто укрываемся в этом бункере. Для меня в общественном бомбоубежище давно не так опасно, как в частном подвале, где все друг друга знают. Бункер находится прямо на станции «Зоопарк» – это огромный подвал, где люди обычно уже ищут место для ночлега в начале дня. Некоторые женщины с детьми поселились там на постоянной основе: приходят утром с одеялами, домашними вещами и едой и остаются до тех пор, пока не закончится следующий налет. Иногда вообще никуда не уходят. Теперь даже в дневное время часто раздается сигнал тревоги. Редко у нас бывает пара часов отдыха после большого налета. А потом все начнется сначала.

В один из таких весенних дней в конце апреля 1944 года снова объявлена серьезная воздушная тревога. Сирены пока не воют, так что у нас достаточно времени, чтобы добраться до бункера.

От Фазаненштрассе до бункера добираемся минут за пятнадцать. Гретхен, Ирмгард и ее зять, брат Хьюго, который приехал в гости на несколько дней, я. Как всегда, у нас с собой несколько сумок с личными вещами и одеждой. У меня даже три маленьких меховых воротничка, которые мы хотим продать потом на черном рынке. Я надела их себе на шею, чтобы никто ничего не заподозрил.

Успеваем как раз вовремя. Когда падают первые бомбы, мы уже в переполненном бункере. На этот раз налет длится недолго.

Когда дается отбой, направляемся обратно домой. Сейчас середина дня, нам еще многое предстоит сделать.

Мы почти добрались до конца Иоахимсталерштрассе, когда к нам подходят двое молодых людей. Они идут медленно и не делают никаких попыток уклониться. На одного из них я сразу обратила внимание, потому что он такой красивый, смуглый, высокий, с черными живыми глазами. Не могу не смотреть на него. В этот момент двое мужчин останавливаются прямо перед нами и загораживают дорогу.

– Пожалуйста, ваши документы, – говорит красавчик.

Они не похожи на гестаповцев, но ведут себя вполне профессионально, не упускают нас из виду, пока ждут, когда мы вытащим удостоверения личности. Прежде всего они сосредоточились на брате Хьюго. Тот долго копается в портфеле. Двое мужчин наблюдают за ним. Что мне делать, бежать? Это был бы подходящий момент. Мужчины отвлеклись, не обращают на меня внимания, разговаривают с братом, который все еще роется в сумке. Я колеблюсь и упускаю шанс. Хьюго находит необходимые бумаги и предъявляет их. Двое мужчин осматривают их с недоверием. Закончив, обращаются к Ирмгард и Гретхен. Они тоже могут предъявить документы. Теперь моя очередь. Я вытаскиваю свое почтовое удостоверение из кармана, нелепо маленький бумажный прямоугольник без фотографии. Я изготовила его некоторое время назад с помощью свидетельства о рождении, которое взяла у сестер.

Мужчины не удостаивают почтовое удостоверение ни одного взгляда.

– Мы должны отвести вас в участок, – говорит смуглый, – для проверки. Затем снова поворачивается к Кемплерам: – Ваша подруга?

Ирмгард мотает головой.

– Мы только что познакомились в бункере у зоопарка. Немного прошли вместе. Вы закончили? Тогда до свидания.

Произнося это, она коротко и твердо смотрит мне в глаза. Потом они идут дальше, все трое. Проходя мимо, Ирмгард быстро снимает у меня с пальто три маленьких меховых воротничка.

Я не смотрю им вслед. Любое указание на знакомство может поставить их под удар. Кемплеры сворачивают за угол, я следую за двумя мужчинами. Мы просто расходимся, без прощания.

Еще на пути к участку решаюсь сказать правду.

– Я еврейка.