Уже давно я иду по чужим улицам, по незнакомому району. Это рабочий район. Ни метро, ни трамвай сюда не ходят. Дома серые, улицы грязные и слабо освещенные. Еще зима, темнеет рано, холод проникает сквозь пальто. Наконец-то нахожу улицу, номер дома, который ищу, и вхожу на лестничную клетку. В подъезде горят лишь несколько ламп зеленоватым светом. Пахнет капустой и нищетой.

На двери обнаруживаю фамилию, которую ищу. Внутри тихо. Нажимаю на звонок – пронзительный звук, такой неожиданно громкий, что я вздрагиваю. Жду. Никто не открывает. Уже вечер, не хочется ночевать на скамейке в парке или в подъезде дома, так что останусь там, на месте. Едва сажусь на лестничную площадку, как гаснет свет. Я встаю и нажимаю на выключатель, свет вспыхивает с жужжанием, затем снова гаснет. Очень холодно, мерзну, устала и хочу есть. Я не уверена, что получу у этой женщины какую-нибудь еду – если она вообще сегодня появится. Время тянется бесконечно.

Наконец на лестничной клетке раздаются шаги, мужчина и женщина поднимаются по лестнице и останавливаются прямо перед дверью, в которую я звонила. Женщина достает из кармана ключ и отпирает дверь. Она не обращает на меня внимания, хотя я сижу на ступеньке лестницы прямо позади нее.

– Добрый вечер! – встаю. – Я Марго.

Она пожимает руку, которую я протягиваю. Не задает дальнейших вопросов, будто готова к моему приходу. Как этих людей зовут, женаты ли они, я не знаю. Да и не хочу знать. Вместе мы входим в квартиру. Рядом с дверью кухня. Там кровать.

– Здесь спим мы, – говорит женщина. Затем открывает еще одну дверь. – Это твоя комната.

Совершенно темно, невозможно ничего рассмотреть. Затем женщина зажигает крошечную лампу в углу на полу. Изразцовая печь, стол и стул, больше мебели нет. И кровать: узкая, выглядит продавленной и шаткой, но настоящая кровать! Я смертельно устала, хочу только спать. Да, и есть, только сейчас это неважно. Женщина в любом случае не предлагает ничего поесть.

– В туалет придется проходить через кухню, – добавляет она, и меня это тоже не беспокоит. Я просто хочу спать.

Дверь закрывается на замок, и я остаюсь одна. Быстро раздеваюсь. В комнате холодно, изразцовую печь не топили. Заползаю под одеяло и жду, когда придет сон.

За стеной, на кухне, тоже тихо. Но через некоторое время раздаются звуки. Слушать их не хочется, натягиваю на голову одеяло, однако думать о сне уже и не стоит. Тем не менее я рада, что лежу в настоящей постели. Стараюсь не думать о тех двоих в кухне и как-то заснуть. Однако, едва начав засыпать, снова пугаюсь: что-то ползет по мне. Я хочу заснуть любой ценой, ворочаюсь, не открывая глаз, но ползание и зуд не прекращаются. Наконец встаю и снова одеваюсь: чулки, брюки, свитер, даже зимнее пальто. Сажусь на стул. Включить свет не решаюсь.

Всю ночь провожу на стуле, закутавшись в пальто, и с тоской вспоминаю прошлые ночи, когда сидела в теплой комнате на мягком кресле, в компании дружелюбной кошки.

Через несколько часов подхожу к окну. Может, уже утро, а я утратила всякое чувство времени. Немного отодвигаю картонку, которой затемнено стекло. На улице царит мертвая тишина. Наверное, только недавно была полночь, и до рассвета придется ждать еще много часов.

В какой-то момент сквозь тонкую щель пробивается бледный утренний свет. Я встаю. Сейчас можно наконец отодвинуть затемнение. Когда в комнату проникает дневной свет, я вижу, что все постельное белье испещрено красными пятнами – кровью убитых паразитов. Стена тоже покрыта мелкими брызгами крови насекомых, которых, по-видимому, раздавил мой предшественник. Клопов. Позже я снова с ними встречусь.

Очевидно, я не первая, кто спал на этом постельном белье. Подушка в центре пожелтела, край покрывала грязный и протертый до нитей. Я уже поняла, что для выживания на нелегальном положении нужно смириться со многим. И вдруг понимаю: здесь не продержусь. Как бы глупо и безрассудно это ни было, нужно уходить. Мне противна эта квартира. Пытаюсь оправдывать свое решение перед собой: кто знает, сколько эта женщина вообще будет терпеть меня рядом. Возможно, у нее вообще нет средств, чтобы содержать меня в течение длительного времени.

Утром я исчезаю. Одна дверь закрывается, другая открывается. Одна жизнь закончилась, начинается новая. Я готова окунуться в эту новую жизнь. Путь туда пропадет в пустоте. Мои шаги стихают, пока я еще иду.

Что это за люди – те, к которым я прихожу? Я их никогда раньше не видела, и все же в ближайшие дни, недели, месяцы они будут главными в моей жизни – может, люди, которые спасают меня.

Я живу настоящим моментом, следующими часами, следующим днем. Каждое прощание – это прощание навсегда. Помощников, которых я покидаю, я больше никогда не увижу. Нужно забыть их имена, их адреса. Чем меньше знаю, тем меньше могу рассказать. Что это за люди? Я их не знаю, не понимаю, неизвестно, что заставляет их помогать мне. Что они хотят от меня? Чего я от них хочу? Я не сомневаюсь в них. Все они против Гитлера, это мне известно. Однако они всего лишь люди, никакие не герои.

Я снова в западной части Берлина, в одном из переулков Курфюрстендамм. Давно здесь не проходила. Тогда была осень, мостовая блестела от дождя. Теперь весна. Широкие тротуары, деревья, достающие почти до третьего этажа многоквартирных домов, балконы с коваными железными перилами – все это мне хорошо знакомо. Мы прожили здесь восемь лет – мама, Ральф и я. На мгновение кажется, будто я веду совершенно нормальную жизнь, как и все люди вокруг.

Квартира, где я должна появиться, находится в бельэтаже. У меня есть адрес последней помощницы. Квартира одинокой женщины, как мне сказали перед уходом с предыдущего места. Вот почему я поражена, когда открывает мужчина, который небрежно машет мне рукой. Я вхожу в длинный темный коридор. Дверь слева ведет на кухню, а напротив – в большую комнату с балконом. Другие располагаются слева и справа от коридора, двери закрыты.

Вхожу в комнату с балконом. В первый момент я сбита с толку. Там полно людей. Некоторые сидят у большого стола и играют в карты.

Женщина встает, когда видит меня. Ей около пятидесяти. Мы выходим в коридор, чтобы не слышали остальные.

– Не бойся, – говорит она, – просто веди себя совершенно нормально. Никто не знает, кто ты, и даже если догадаются, волноваться не будут.

У нее широкое, немного раскосое лицо и маленькие настороженные глазки.

– Гостевая комната в самом конце коридора слева.

Через несколько дней я понимаю правила нового укрытия. У моей помощницы бывает много гостей. С ними она всегда сидит в комнате с балконом, которая выходит на задний двор. Вокруг большого стола стоят диван и много стульев и кресел. Играют в карты и много курят.

Я пытаюсь не выделяться, но, кажется, и так никого не интересую. Все просто принимают факт моего присутствия. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть, что все эти люди смотрят на меня каждый день, после четырех недель в тихих уединенных квартирах, среди тех, кто почти не разговаривал со мной. И с каждым днем чувствую себя увереннее.

Теперь я, кажется, знаю, почему моя помощница рискует, пряча меня.

Часто в гости приходит мужчина, с которым у нее, похоже, очень доверительные отношения. Он приходит лишь тогда, когда больше никого нет, и тогда они перешептываются. В моем присутствии никогда не говорят о политике, но я уверена, что оба – члены сопротивления. Наверное, поэтому она и прячет меня. Может, я не первая, хотя создается впечатление, будто это рассредоточенная сеть, которая до сих пор удерживала меня снова и снова. Очевидно, среди людей, настроенных против Гитлера, распространяются адреса тех, кому можно доверять, готовых помочь прячущимся евреям.

Хотя решения помощников принять меня довольно спонтанны. Часто они сами боятся или находятся в опасности, как мой первый помощник или христианско-еврейская супружеская пара, у которой я провела несколько ночей. Все остальные, кто меня скрывает, – не евреи. Я доверяю им, потому что они помогают мне.

Все чаще и чаще мужчина, с кем часто перешептывается моя помощница, ищет моей близости. Постепенно становится тревожно.

– Он что-то знает?

– Знает все.

– Все?

– У меня нет от него секретов.

С этого дня мы часто сидим вместе в большой комнате с балконом и разговариваем. В основном на безопасные темы, но иногда и о войне. Авианалеты стали более интенсивными. Почти каждый день раздается сигнал тревоги. «Берлин больше не безопасен, – говорит мужчина, – через несколько недель я перееду с семьей в деревню».

В его присутствии я чувствую себя неловко. Почему он интересуется мной? Он что-то хочет? Тем не менее я доверяю ему, поскольку он знает, кто я, не надо притворяться, следить, чтобы не выдать себя.

Однажды я рассказываю ему обо всем, что произошло с того дня, когда гестапо арестовало мою мать и брата, о меняющихся укрытиях.

– Здесь ты в безопасности, – успокаивает он.

– Я тоже чувствую себя в безопасности. Только не на улице. Я всегда боюсь, что это увидят. Что я еврейка.

– Ты не выглядишь явной еврейкой.

– Я всегда боюсь, что кто-нибудь заметит. Мой нос, например…

– А что с твоим носом?

– Разве он не еврейский? По-моему, он подозрительный, довольно длинный.

Он долго смотрит на меня сбоку. Взгляд мне неприятен. Жаль, что я затронула эту тему в разговоре с ним.

– Красивый нос, но, если считаешь, что он слишком еврейский, с этим можно что-то сделать!

Я не понимаю.

– Я знаю одного человека, врача. Он учился у доктора Жозефа. «Жозефа-носа». Он бы все сделал, просто нужно принять решение.

Мне не надо долго думать. Я сразу готова. Операция – это вам не крашеные волосы и оторванная еврейская звезда. Несколько порезов, и я больше не та Марго, которой была раньше.

– Но у меня нет денег.

– В этом нет необходимости. Я с ним поговорю.

Придя в следующий раз, мужчина дает мне адрес врача.

– У меня для тебя есть еще кое-что.

Он кладет мне что-то в руку, крошечный прохладный предмет, граненый на ощупь.

Это подвеска, маленький серебряный крестик.

– Это моей дочери. Всегда надевай его поверх свитера. Люди видят это и даже не задумываются, что ты не христианка.

Поскольку подходящей цепочки у меня нет, вяжу крючком узкий шнурок из пряжи, на котором вешаю крест на шею. Теперь он защищает меня, как талисман, когда я выхожу на улицу.

Врач практикует в многоквартирном доме времен грюндерства, также на западе Берлина. Рядом с входной дверью висит эмалированная табличка: «Отоларингология и хирургия».

Я решила сделать операцию, не представляя ни на мгновение, что при этом со мной происходит, какие могут возникнуть осложнения. В случае кровотечения или инфекции без документов я даже не смогу обратиться в больницу. Я понимаю это только сейчас. С легкой дрожью в коленях поднимаюсь по деревянной лестнице к частной клинике. Кроме врача и медсестры, в клинике никого нет, комната ожидания пуста. Доктор вежливо приглашает меня в диагностический кабинет. Он относится ко мне как к обычной пациентке, прослушивает сердце и легкие, измеряет кровяное давление, затем осматривает нос. От человека, который договорился об операции, я знаю только, что этот врач – в прошлом ассистент знаменитого «Жозефа-носа»: Жак Жозеф был пластическим хирургом и в двадцатые годы профессором берлинской клиники «Шарите». Доктор Жозеф разработал особый метод ринопластики и после 1918 года прооперировал многих бывших солдат, вернувшихся с войны с изуродованными лицами. Его новая технология оказалась настолько успешной, что к нему приезжали люди издалека, в том числе евреи, которые хотели избавиться от предполагаемого клейма «семитского» носа. Должность ординарного профессора ему предложили только при условии, что он обратится в христианство. Жак Жозеф отказался. В конце концов он все же получил должность. В 1933 году вступил в силу запрет на профессиональную деятельность для евреев-врачей. Многие его коллеги, которые не были евреями, ассистенты и сестры пытались заступиться за Жака Жозефа – все напрасно: отныне ему не разрешалось ни практиковать, ни преподавать.

Врач, который должен сделать мне операцию, по-видимому, один из его бывших помощников, неевреев. Возможно, именно этот опыт заставляет его безвозмездно помогать таким людям, как я. Сестра, которая ему ассистирует, тоже раньше работала у доктора Жозефа. Внимательно осмотрев мой нос, врач показывает фотографии других пациентов до и после операции.

– Вы распознали бы, что эти носы прооперированы? – с гордостью спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я.

– Мы сделаем вам маленький хорошенький носик, который подойдет к вашему лицу. Вы будете думать, что всегда ходили с таким.

Операция проводится в частной приемной с помощью медсестры. Доктор делает мне укол местной анестезии. Я чувствую проколы, потом лицо немеет. Во время операции закрываю глаза, но не сплю и все слышу: звуки костной пилы, сверление. Чувствую, как пилят и тянут, доктор дергает меня за голову, и я пытаюсь не представлять, что сейчас происходит. В какой-то момент все заканчивается, сестра накладывает повязку.

Я должна немедленно встать, опираясь на сестру. Она вызывает такси и проводит меня вниз. Вместе мы спускаемся и отъезжаем.

Я все воспринимаю сквозь туман. Постепенно наркоз проходит, чувствую жгучую боль в носу. Я не решаюсь прикасаться к повязке, но нос, кажется, превратился в бесчувственный деформированный комок.

Такси останавливается перед домом, которого я не знаю. Из последних сил поднимаюсь по лестнице. Дверь в квартиру открывается. Женщина приводит меня в комнату с чистой постелью. Меня раздевают, укладывают и укрывают, как маленького ребенка. Чувствую только свой нос и голову, в которой пульсирует тупая боль. В какой-то момент засыпаю.

Примерно в течение недели сестра приходит каждый день, меняет повязку, ухаживает за мной и дает поесть. Повезло: раны заживают хорошо, и через несколько дней снимают швы. Теперь об операции напоминает лишь небольшой пластырь. Я впервые осторожно ощупываю нос и рассматриваю его в зеркало. Он стал короче и уже, но не слишком. Длинная переносица и кончик, которые до этого были слегка опущены, исчезли. Лицо выглядит мягче, чем прежде. И все же это мой нос. Мой новый нос. Он принадлежит мне, той, кто я теперь есть.

Возвращаюсь в свое укрытие. Чтобы что-то делать для помощницы, я каждый день убираюсь и готовлю чай для гостей. Человека, который договорился об операции, не вижу давно. Однажды у нас особенно много посетителей, и, как всегда, они играют в карты. На этот раз пришел и пожилой господин, которого я видела пару раз. От помощницы знаю, что он еврей, однако мы с ним не разговаривали. Будто избегали присутствия друг друга, словно эта встреча может поставить нас под угрозу.

Весь день люди приходят и уходят. Когда снова раздается звонок, я иду к двери, потому что все остальные заняты. Свет в коридоре не горит. Открыв дверь, я узнаю силуэты двух мужчин.

Двое мужчин! Даже не переводя дыхания, снова закрываю дверь до щелочки и бегу обратно в комнату с балконом. Нужно выиграть время. Быстро подхожу к помощнице.

– Гестапо, – шепчу ей на ухо. Она тут же встает и выходит в коридор, чтобы перехватить мужчин.

Затем ищу пожилого еврея. Он сидит в кресле в дальнем углу и курит сигару.

– Пойдемте, – шепчу я. – Гестапо здесь!

Мужчина колеблется, затем следует за мной к балкону. Квартира на первом этаже. Чужие голоса доносятся до нас из коридора, становятся громче, медленно приближаются. Я встаю на перила, перелезаю через парапет, держась обеими руками за перила. Прыгаю. Колени подгибаются.

Я благополучно приземляюсь, ненадолго поднимаю голову и вижу, что мужчина все еще стоит у балконной двери. Наши взгляды встречаются, потом он отворачивается – не хочет выдавать меня. Кто-то зовет его. Я вижу, как его голова исчезает, и прячусь в боковой вход. Можно было бы прижаться к стене и выйти со двора через дверь, ведущую на улицу, но я боюсь, что там пост гестапо.

Остаюсь на месте и жду. Уже май, воздух теплый, в конце концов, не замерзну. Жду долго. Сначала по-прежнему слышу громкие голоса из квартиры, но затем все затихает.

В какой-то момент кто-то шепчет мое имя – помощница.

Она перегибается через балкон, ищет меня во дворе. Выхожу из тени у входа в дом.

– Поднимайся, – зовет она приглушенным голосом. – Ушли!

Мы садимся за большой стол. Она, обычно такая спокойная и решительная, вся бледная от волнения. Руки дрожат, когда тянется к своей чашке. Чай уже остыл, но она все равно пьет его маленькими глотками.

– Спрашивали о тебе. О девушке, которая открыла дверь. Я сказала, что это была я. Не хотели верить. Тогда проверили каждого и, видимо, забыли о тебе. У всех были действительные документы, кроме нашего друга. Его забрали.

Они нашли жертву. Меня снова пощадили. Почему? Чья рука вела меня? Божья? Или моей матери?

– Что со мной будет?

– Тебе нужно покинуть это место.

Она садится к телефону и пытается дозвониться до мужчины, который договорился об операции на носу. Через полчаса он здесь.

Они обсуждают мой переезд на новое место. Говорят так, будто меня вообще нет.

– Есть только одно решение, – говорит мужчина. – На следующей неделе мы едем в деревню, и я заберу ее с собой.

В ближайшие дни я больше не показываюсь в комнате с балконом, весь день остаюсь в маленькой комнатке, где и сплю. Несколько раз езжу с новым помощником в деревню, еще до окончательного переезда, чтобы перевезти кое-какие вещи в новый дом. Хотя, кажется, главное для него, что оба мы отсутствуем в течение дня. Очевидно, он боится гестапо почти так же сильно, как и я.

Мы ездим поездом. После операции я стала меньше бояться толпы. Шрамы зажили хорошо. С новым лицом я могу перенести поездки в поезде, взгляды людей, проверки билетов. Под защитой нового носа и серебряного крестика мы регулярно курсируем между Берлином и небольшой деревушкой в Бранденбурге. Иногда я задаюсь вопросом, почему мой защитник делает все это для меня. В купе поезда он садится близко, наши руки или бедра соприкасаются. Он делает мне скрытые комплименты. Каждый раз я радуюсь, когда совместные поездки заканчиваются. Действительно ли я в безопасности в его присутствии? Он пытается казаться веселым и уравновешенным, но часто тайком оглядывается и вздрагивает, когда видит униформу. Иногда мне кажется, он тоже в бегах, как я. А если гестапо арестует его и найдет меня? Когда мы стоим на платформе в ожидании поезда, ощущение, что за нами наблюдают.

Чем ближе день переезда, тем чаще мне вспоминается вся наша мебель, которая все еще стоит у тети Анны. Я думаю о синем диване, на котором сидела в тот январский день, словно незваный гость. Эта мысль не оставляет меня.

За день до переезда спрашиваю своего помощника, не могли бы упаковщики мебели заехать сначала к тете Анне и взять нашу мебель.

– У тебя есть ее номер телефона?

Достаю из сумочки маленькую адресную книжку мамы. Там записан и номер тети Анны.

– Не волнуйся. Мы заберем твои вещи.

Настал день переезда. Выхожу из дома рано, держа в руках листок с адресом, по которому мой помощник живет со своей семьей. Я еще ни разу не видела его жену и дочь. Как они будут реагировать на то, что совершенно чужая женщина будет отныне жить с ними? Сворачивая на улицу, уже издалека вижу, что упаковщики заняты. Действительно: среди всех этих чужих вещей в кузове грузовика стоит наша мебель! Я узнаю синий диван, большой чемодан с латунной фурнитурой, маленький комод из спальни матери. Я так рада видеть все это снова, что лишь позже замечаю, что рядом нервно расхаживает взад и вперед женщина. Должно быть, жена моего помощника. Самого его не видно. Я подхожу и останавливаюсь прямо перед ней. Ее лицо красное и опухшее. Очевидно, она плакала.

– Я – Марго.

Она кивает. Затем коротко всхлипывает.

– Его забрали сегодня утром.

– Забрали?

– Позвонили в дверь. Я думала, это упаковщики. Его арестовали.

Внутри меня все сжимается, желудок, сердце. Мне страшно. Мне жаль эту женщину, как ее утешить?

– Он вернется, – говорю я, – обязательно вернется. Он найдет выход.

Она смотрит на меня отчаянно, но решительно.

– Мы сделаем все так, как он планировал. Все равно поедем. Он сказал отправиться в деревню и взять с собой девушку.

Снова плачет. Я не отваживаюсь обнять ее. В голову приходит ужасная мысль: не моя ли это вина? Возможно, всего этого не произошло бы, если бы я не попросила забрать нашу мебель у тети Анны. Еще накануне вечером мой помощник разговаривал с ней по телефону. Она донесла?

Я не могу это отменить. Слишком поздно. Мы трое предоставлены сами себе: жена, дочь и я. Они не сомневаются, что я могу остаться. Он так хотел, и это важно. Они не отправят меня назад.

Переезжаем в деревню все вместе. Дом невзрачный: серая штукатурка, позади наполовину заросший сад. Он немного в стороне от деревни, у реки, а слегка покатый участок с садом доходит до самого берега. Чтобы туда попасть, нужно спуститься со станции к реке, где нас перевезет лодочник. Паром представляет собой плоскодонку: вместо того чтобы грести, лодочник стоит прямо на корме и толкает ее вперед, снова и снова вонзая длинный деревянный шест в илистое дно и упираясь им. Это медленное, спокойное путешествие по почти неподвижной воде.

Я живу прямо под крышей, в маленькой комнатке с наклонными стенами. Грузчики перетащили туда остальную мебель и чемоданы. Выглядит как склад, но я рада, что при мне не только янтарное ожерелье и адресная книга. Воспоминания о нашей прошлой жизни возвращаются. Я даже могу прикоснуться к ней, почувствовать ее запах. Ночью сплю на синем диване.

Уткнувшись лицом в обивку, я, кажется, могу различить запахи каждой отдельной квартиры, в которой диван когда-либо стоял. Закрываю глаза и вижу все перед собой. Еще у меня есть фотография Филиппа Левина. Когда я начала скрываться, она все еще находилась в моем кошельке, я просто забыла ее там после сильных любовных переживаний. Теперь достаю фотографию и засовываю в щель между подушками дивана. Иногда прикасаюсь к ней двумя пальцами, вынимаю и смотрю. Тогда я была обычной девушкой, несчастной от любви, напилась в первый раз и почти преисполнилась бесконечным страданием. Теперь же просто хочу выжить.

Живу только для себя, только ради следующего дня, помогаю по дому и в саду. Разговариваю почти исключительно с дочерью моей новой помощницы. Сама женщина всегда дружелюбна ко мне, но выглядит подавленной. Между тем мы очистили сад от сорняков и посеяли горох, морковь и салат. Лето 1943 года. У стены дома цветут мальвы. Если бы кто-нибудь посмотрел через забор, то увидел бы трех совершенно обычных женщин, работающих в саду. Дочь разговаривает весь день. Ей семнадцать лет, красивая девушка с длинными светлыми косами, которая обращается со мной как со старшей подругой или сестрой. Мы с помощницей работаем рядом молча. Она не заставляет меня чувствовать себя обузой для нее, однако беспокоится о муже, я вижу. И не знаю, как ее утешить.

О нем ничего не известно. Возможно, тогда меня не обманывало ощущение, что за нами наблюдают. Чем дольше я здесь, тем больше нарастает страх. Подходящее ли это укрытие для меня? В гестапо его наверняка будут допрашивать. В конце концов он, возможно, меня предаст.

До сих пор мне везло. На этот раз не хочу полагаться на уверенность в этом. Даже если это означает, что придется все бросить, все, что осталось у меня от семьи. Они были так важны: мебель, лампы, картины. Теперь я боюсь, что это станет балластом. Вещи помешали маме вовремя спасти нас. Не хочу повторять ошибку.

Помощница не хочет меня отпускать.

– Я обещала! Подожди еще немного. Пока он не вернется.

Что мне сказать? Что я сомневаюсь, что он вообще вернется?

– Мне нужно новое укрытие.

Она колеблется.

– Может, у меня есть адрес. Две сестры. Я с ними не знакома, но думаю, они подойдут.

На следующее утро она быстро завтракает, надевает шляпку и прощается:

– До вечера!

– Куда ты? – испуганно спрашивает дочь.

– В Берлин.

Остаюсь в доме. Я больше не выхожу в сад, не хочу, чтобы меня видели в этот день, надеюсь, мой последний день здесь. Немного похоже на то, что меня уже нет. Ранним вечером женщина возвращается. Она входит на кухню, когда я сижу за столом и чищу горох, чтобы успокоиться. Короткий кивок.

– Они знают, что ты придешь.

Сразу же иду в комнату под крышей и пакую чемоданчик. Одежда, несколько фотографий, янтарное ожерелье и адресная книга. Остальное на месте.

– Как быть с мебелью? – спрашивает девушка.

– Сохраните ее для меня, пока все не закончится.

Когда уже стою у двери, она протягивает мне фотографию своей дочери.

– На память.

В последний раз иду по тропе вдоль реки, спускаюсь к маленькому причалу, к которому приходит паром.

Я единственный пассажир. Даю паромщику монету, он хватает мою руку, чтобы помочь сесть.

Послеполуденное солнце блестит на поверхности воды. Все тихо, за исключением поскрипывания дерева о дерево, когда паромщик скребет шестом по стенке лодки, и тихого плеска волн на носу. Сижу неподвижно с чемоданчиком на коленях, подставив лицо солнцу. Так что я почти могу представить себя в лодке на озере Шармютцельзее, в один из долгих летних дней детства. Потом приходит в голову, что я оставила фотографию Филиппа Левина. Как ни странно, сейчас мне больше всего жаль именно ее.

Новое укрытие снова на западе Берлина. Сестры мне сразу понравились. Старшей около пятидесяти, она излучает спокойствие и уравновешенность. Младшая – маленькая и худощавая, с жидкими каштановыми волосами, всегда в движении и нервно смеется. Сестры сразу же говорят со мной откровенно обо всем, в том числе и о Гитлере. Их ненависть к нему фанатична. Об этой квартире у меня остались только смутные воспоминания, хотя я, должно быть, пробыла там очень долго: паноптикум из комнат, переходящих друг в друга таинственным образом.

Комната младшей сестры – первая прямо у входной двери. С ней я делю большую двуспальную кровать. Посреди комнаты стоит стол, у стены – массивный шкаф. В моем воображении вход в спальню старшей сестры через него. Младшая сразу же относится ко мне как к близкой подруге, делает комплименты.

– У тебя красивые волосы, – говорит она однажды вечером перед сном. – Хочешь, причешу тебя?

Я чувствую кончики холодных, дрожащих пальцев, словно прикосновение перышка или проплывающей мимо рыбы. В какой-то момент она откладывает расческу в сторону. Молча мы ложимся спать, и она тут же гасит свет. Я лежу на спине с открытыми глазами и прислушиваюсь к ее дыханию. Сначала поверхностное и легкое, затем становится спокойным и ровным, но я не могу избавиться от мысли, что она притворяется.

Мне тут нравится и очень хочется остаться здесь. Следующие несколько дней живу в неопределенности. Они отошлют меня? Младшая сестра, как всегда, весела, избегает моего взгляда.

Через некоторое время узнаю о сестрах больше. У них есть еще братья, сестры и племянница примерно моего возраста – живет за пределами Берлина, замужем и имеет ребенка. Чтобы была возможность предъявить документы в случае чрезвычайной ситуации, я могу использовать ее свидетельство о рождении.

Оно без фотографии, при проверке не принесет особой пользы. Зато, по крайней мере, у меня есть новая личность, которую можно использовать. Когда выдаешь себя за действительно существующего человека, чувствуется больше уверенности, чем когда придумываешь имена. Мои помощницы идут на большой риск: если гестапо арестует меня с этими документами в кармане, в опасности окажется и их семья. Сестры делятся со мной всем. У них мало еды, но достаточно, чтобы не голодать. Карточные пайки становятся все меньше, хотя я редко голодна. Чем сестры зарабатывают на жизнь, я не знаю. Часто они уходят, чтобы навестить друзей, другую сестру или племянницу. Иногда говорят, куда идут, иногда нет. Когда не говорят, часто берут с собой половину хлеба, банку варенья, чай или контейнер с супом.

Однажды я подхожу в тот момент, когда младшая сестра стоит в коридоре и натягивает перчатки – собирается уйти. Незадолго до этого она завернула хлеб и маргарин в сумочку и засунула ее в хозяйственную сумку. Впервые осмеливаюсь спросить:

– Куда ты?

Она открыто смотрит мне в лицо и улыбается.

– Ты не единственная.

– Еврей?

– Мужчина, уже пожилой. Не могу сказать больше.

Киваю. И не хочу знать больше.

Мне интересно, как им удается обеспечивать скудными продовольственными пайками в том числе и его. Возможно, они получают поддержку от братьев и сестер. Может, покупают продукты на черном рынке.

Наступила поздняя осень 1943 года. Бомбардировки происходят чаще и внушают страх, поскольку я по-прежнему не могу пойти в бомбоубежище.

Когда прилетают самолеты, я ложусь в постель или сажусь на диван и заползаю под одеяло, будто оно способно защитить меня от бомб. Сижу, съежившись, пока они падают, и жду. Наша округа мало затронута, но слышу отдаленные взрывы, сирены, запах гари лезет в нос. Чувствую себя единственным человеком во всем городе, который не прячется от летчиков под землю. В то же время невозможно ненавидеть летчиков, потому что воздушные налеты – это знак, что нацисты не недоступны. Чем хуже будет эта война, тем больше вероятность, что я ее переживу.

Снова одна в квартире, когда раздается звонок в дверь: безобидный, обыденный звук, который пугает меня больше, чем вой сирен во время тревоги. Снова и снова нужно принять решение: открывать или нет? Звонок в дверь может означать, что угодно: приход знакомого человека, арест.

Открываю. Двое мужчин стоят на лестничной клетке. Снова двое мужчин.

Я беру себя в руки:

– Да, пожалуйста?

Надеюсь, мой голос звучит дружелюбно и невинно.

Не здороваясь, мужчины входят, спрашивают о сестрах.

– Их здесь нет.

– А вы кто?

– Племянница.

Потом называют имя.

– Вы знаете этого господина?

– Нет.

Я его не знаю, но подозреваю, что это имя человека, которого сестры тоже скрывают.

– Где ваши тети?

– Они у родственников. За городом.

– Значит, они и ваши родственники.

– Не напрямую.

– У ваших теток много друзей? Вы их знаете?

– Нет, я не живу в Берлине.

– Тогда что вы здесь делаете?

Я ищу ответ, не слишком упрощенный, но и не слишком авантюрный.

– Я хотела кое-что купить. Тети оставили меня в квартире, чтобы я могла отдохнуть.

– Как вас зовут?

Это просто. Называю имя племянницы.

– Дата рождения?

Мертвая тишина. До сих пор у меня на все был ответ, но внезапно в голове остается пустота. Все исчезло. Мозг больше не работает. Дата рождения племянницы. На самом деле я ее знаю – сто раз смотрела на свидетельство о рождении, запомнила. Но теперь в памяти ничего. Молчу слишком долго. Внутри взываю о помощи. К кому, к Господу? Я знаю: если сейчас ничего не скажу, все будет кончено. Документ лежит в комнате младшей сестры, на столе, среди других бумаг, еще вчера я посмотрела на него. И сейчас отдала бы все, чтобы иметь возможность хотя бы мельком взглянуть.

– Ну, ну, – говорит один из мужчин, на этот раз почти дружелюбно, – не нужно так нервничать!

Я смотрю на него. Совершенно обычное мужское лицо, чиновничье лицо. Почти абсурдно, что я должна его бояться.

Внезапно вспоминаю и называю дату.

– Что ж, тогда, – говорит он, – до свидания.

Поворачиваются и уходят. Я закрываю за ними дверь.

И только сейчас приходит страх. Он расползается по всем конечностям. Мне снова повезло. Если бы у них возникло подозрение, была бы арестована не только я, но и сестры, а может, и их племянница, у которой все-таки есть маленький ребенок. Человек, которого они прячут, был бы предоставлен сам себе. Сестры перестали бы приносить ему еду, и в какой-то момент ему пришлось бы покинуть укрытие.

Когда я думаю о том, что все это могло бы произойти, внезапно успокаиваюсь. Я знаю, что делать. Собираю чемодан. Свидетельство о рождении племянницы кладу в карман. Сестрам оставляю короткое сообщение. Снова исчезаю через черный ход. На этот раз не знаю, куда мне идти, но я должна. На этот раз у меня нет нового адреса.