Многие люди уже пропали из нашей жизни, но теперь мы прощались с самой жизнью, нашей старой жизнью. Вещь за вещью, чемодан за чемоданом, мы расставались с мебелью, посудой, одеждой. Сын Анны Эгберт, работавший в автомобильной компании, приехал с автомобилем и двумя помощниками и забрал вещи, чтобы сохранить их для нас.

Тем временем мама была полна решимости покинуть Берлин и уехать в Бистрей. Шел январь 1943 года. Вот уже четыре месяца мы носили звезду. Стоила он десять пфеннигов. Желтая звезда из грубой ткани с черной надписью «еврей». Нужно было подтвердить ее получение. Согласно предписанию, с ней нужно было обращаться «бережно» и закрепить на одежде так, чтобы она была хорошо видна. Тем не менее я пришила свою на пальто немного ниже груди, чтобы прикрывать сумочкой.

Мы начали планировать отъезд. Вечером 20 января все должно было закончиться. Накануне я должна была сходить на работу, как обычно, из квартиры на Морицплац, в которой все еще жила у друзей брата. Утром – отправить с почты телеграмму в Бистрей, чтобы сообщить о приезде Эрвину и Хильде. Чтобы на фабрике на мой побег не сразу обратили внимание, я попросила бы врача выписать мне больничный на пару дней. Наша последняя встреча должна была состояться у госпожи Мейснер.

Мама, Ральф и я собирались еще раз все обсудить. Поскольку мы путешествовали без документов, лучше было разойтись по разным вокзалам и сесть в поезд в Верхнюю Силезию по отдельности. Путешествовать группой слишком заметно. Никто не должен видеть нас вместе.

Когда именно мы встретимся с госпожой Мейснер, я не знала. Вот уже два дня мы ничего не слышали друг о друге. Все, что я знала, – утром брат должен доставить на тачке наши чемоданы на вокзал, а маме требовалось уладить разные дела. К полудню оба должны были вернуться на Скалитцерштрассе. Тогда я и хотела с ними встретиться.

Ранним утром 20 января закончилась моя ночная смена на заводе Дойта. Я пошла на почту и отправила телеграмму в Бистрей, как договорились. В квартире на Морицплац поспала несколько часов, примерно до одиннадцати, а потом снова вышла из дома, чтобы взять больничный лист. У врача пришлось ждать почти час. Я рассказала что-то о желудочном гриппе и действительно получила бумагу, с которой вернулась бегом на предприятия Дойта. Бросила ее в почтовый ящик. Между тем было почти два часа дня. Оставалось зайти к госпоже Мейснер, чтобы узнать, там ли мама и Ральф. До сих пор все шло гладко. Я находилась словно в лихорадке, не думая, что делаю. Хотя было холодно и я все еще чувствовала усталость, мое лицо пылало. Все было так нереально. Мир вокруг словно окутал туман. Казалось, все звуки приглушены. Я медленно шла по Скалитцерштрассе. До сих пор я покидала Берлин, только когда мы ездили за город или путешествовали летом. Что ж, теперь я должна оставить все: город, где родилась, провела детство, впервые влюбилась и выучилась профессии.

Свое будущее я всегда представляла здесь. А теперь, быть может, шла в последний раз по этим улицам, которые так хорошо знала.

Вот он, человек передо мной. Человек, остановившийся прямо перед номером 32, затем скрылся в доме. Что-то заставляло меня не двигаться дальше, но последовать за ним. Я взяла сумочку обеими руками и прижала ее к груди, чтобы звезду не было видно. Мужчина вошел в главное здание и начал подниматься по лестнице, я определила по шагам. Несколько секунд слышны были только наши шаги, раздававшиеся тихо и ровно, почти в унисон. Я непроизвольно подстроилась под его темп, будто другой ритм мог вызывать подозрения. Потом услышала лишь свои шаги. Уже на полпути заметила, что он остановился перед нашей квартирой. Я пробежала мимо него так близко, что почувствовала аромат его пальто. От него пахло дождем и сигаретами. На третьем этаже остановилась. Это должно было выглядеть так, будто я навещаю кого-то. Я даже не знала, кто живет в правой квартире на третьем этаже. Соседку слева видела несколько раз: еврейкой она не была, но всегда здоровалась, когда мы встречались на лестничной клетке, хотя я и носила звезду. Я собрала все свое мужество и позвонила.

От нее узнала, что произошло. Громкий стук, шум, хлопанья дверей. Они пришли и забрали брата и госпожу Мейснер. Соседка также описала пару, которую видела у них. Должно быть, кузина Анни с мужем, которые поженились совсем недавно. Мы договорились, что они последуют за нами, если удастся сбежать в Бистрей. Судя по всему, хотели навестить нас еще раз и попрощаться.

Теперь и их забрало гестапо вместе с моим братом и госпожой Мейснер.

Мать. Она пришла, когда все снова стихло, а квартиру опечатали. Теперь она ожидала меня на расстоянии всего нескольких домов. Мама была в безопасности! Ей повезло. А брат?

Ральф никогда в жизни не находился в одиночестве. За те два месяца, что наша мать провела в гестаповской тюрьме, он был полностью сломлен. А теперь сам сидел в тюрьме. Мама была сильной, я могла представить, как она перенесет заключение. Но Ральф? Если бы с ним была хотя бы Анни. Тогда думать об этом было бы легче.

Соседка молчала, она позволила мне спокойно посидеть, не сказала ни слова по поводу того, что мне пора уходить. Мы сидели молча, каждая на своем стуле. Я не могла пошевелиться. Пришлось ждать, пока мужчина перед нашей дверью уйдет. Я была словно одурманена. Брат ушел, мой младший брат, который никогда никому ничего не сделал. Мой брат, который так чудесно играл на скрипке. Я словно видела его перед собой, как он зажимал скрипку под подбородком, серьезный и сосредоточенный. Точно такое же выражение лица было у него, когда он боксировал. Никто бы и не подумал, что Ральф хороший боксер, судя по тому, как он выглядел: в очках и с умным, внимательным взглядом. Он любил школу, учебу, в отличие от меня. Хотел учиться в вузе. Только теперь об этом и речи не шло. Все планы рухнули сами собой. Ральфа не было, и я даже не знала, увидимся ли мы еще.

Когда начало темнеть, я попрощалась. Я медленно спускалась по лестнице. Мужчины не было. Дверь оставалась опечатанной.

Не прошло и пяти минут, как я стояла в квартире, где должна была ждать мать.

Перед депортацией здесь жил Эгон Маркус. Кто-то сунул мне что-то в руку. Ее сумочка. Мягкая потертая кожа. Мамы больше не было. Трудно поверить, что ее больше нет, ведь эта сумка составляла с ней единое целое. Я открыла замок. Адресная книга, в которую мама заносила все важные адреса, когда прилагала усилия к нашей эмиграции. Янтарное ожерелье. Это все. Я искала письмо от нее, сообщение. Ничего.

Сообщение, которое прислала мама, осталось не на бумаге: «Береги себя. Постарайся изменить жизнь к лучшему».

Я покинула квартиру, вышла на улицу и побежала куда глаза глядят, мне было все равно. Почему мама не подождала меня? Она приняла решение в пользу брата. Если бы подождала, я пошла бы с ней. Разве я ей не нужна? Или мать надеялась, что я приму решение пойти с ней совершенно самостоятельно, добровольно, как это сделала она? Мама надеялась, что и я сдамся?

«Постарайся изменить жизнь к лучшему». Адресная книга могла быть полезна мне на нелегальном положении. Она этого хотела? «Береги себя» – возможно, это означало попытаться спрятаться и выжить. Может, она оттолкнула меня, чтобы я нашла в себе силы не следовать за ней, а скрываться одной.

Каждое решение, которое я могла принять, было ужасным. Сдамся ли гестапо или буду скрываться одна – я не знала. Чем больше предавала свою мать: тем, что покинула ее в беде, или тем, что не выполнила ее завещание, которое гласило: «Выживи!»?

Чувство вины пришло мгновенно. Из-за чего мы потерпели неудачу на этот раз? Через несколько часов мы могли бы сидеть в поезде в Бистрей.

То, что гестапо пришло именно в этот день, могло быть совпадением. А может, нас предали. Еще утром Ральф отвез чемоданы на вокзал – там кто-то проинформировал гестапо? Моя телеграмма – ее перехватили?

Мне единственной удалось сбежать. Означало ли это, что я виновна?

Я сняла еврейскую звезду с пальто, положила в карман и побежала по улицам, не оглядываясь. Чем дольше бежала, тем яснее становилось: в гестапо я не пойду. Был вечер. Постепенно холодало. Места, где я могла бы укрыться, не было. Все знакомые сами жили под угрозой ареста. Нужно было пережить ночь, чтобы мыслить яснее. Она была нужна мне. Только возможности поспать не осталось. Мозг работал медленно, все казалось застывшим, звучало приглушенно, нереально. Я автоматически ставила одну ногу перед другой. Не сесть ли на скамейку и не ждать ли утра. Только холод был такой, что, возможно, я не дожила бы до утра.

Вдруг я оказалась перед домом, где жили мои друзья – Зигги Хирш и его сестра. Он работал реквизитором в Культурбунд. Совершенно бессознательно я направилась к его дому, позвонила в дверь квартиры. Открыл Зигги.

– Марго! – воскликнул он, увидев меня. – Что случилось?

– Их забрали, – произнесла я.

В этот момент меня охватила ярость. Произнеся это, я больше не испытывала грусти, или апатии, или чувство вины, только бесконечный гнев. Плакать не было сил. Сестра Зигги обняла меня и крепко прижала к себе.

Наверное, думала, что я вот-вот упаду, однако в этот момент мне больше всего хотелось что-нибудь разрушить, ввязаться в драку, закричать. Но нельзя. Я уже подозревала, что отныне должна быть тихой, незаметной, что любое чувство, проявленное открыто, могло выдать меня.

– Мы поможем, – сказал Зигги. До этого никто не предлагал мне помощь. – Найдем способ.

Как бы мне хотелось услышать эти слова от матери. Хотя хорошо, что их вообще кто-то сказал.

Я хотела жить. Мне нужно было думать о себе. Вдруг я осознала, что ни в коем случае не поеду в Верхнюю Силезию, в лагерь, не зная, что меня там ожидает. Я хотела остаться в Берлине. Теперь я была полна решимости перейти на нелегальное положение.

В ту ночь я почти не спала. Это было состояние между сном и явью. Когда наступило утро, я была бодра. Все, что произошло за последние несколько дней, вдруг стало очевидным. Нужно действовать. Нужно покинуть дом друзей. Аресты происходили всегда около шести часов утра, никто не знал, кто в этот день значится в списке.

Зигги Хирш и его сестра покинули квартиру. Они пошли на завод, на принудительные работы. Мы попрощались до вечера. В то время эти слова приобрели совершенно иное значение: «До вечера – надеюсь!»

Раннее утро я встретила где-то на улицах. Люди спешили на работу. Все казались такими занятыми. У них было место, где их ожидали. К кому пойти? Кто мог бы помочь? Я знала только евреев. И вдруг пришло в голову: тетя Анна! Анна, которая хранила нашу мебель.

Ее дочь Марион была всего на месяц старше. Может, она поняла бы меня. Тетю Анну я знала не очень хорошо. Худая светловолосая женщина с узким ртом, которая мало разговаривала. Все в ней было узким и лаконичным. В нашей семье тетя Анна всегда оставалась чужой, возможно, не только потому, что была христианкой, но и потому, что не была немкой. Она происходила из Швейцарии. И именно это могло теперь пригодиться. Гражданке Швейцарии грозило бы гораздо меньшее наказание, если бы она помогла и спрятала меня.

Дрожа всем телом, я позвонила в ее дверь. Тетя Анна открыла. Увидев меня, она от удивления не проронила ни слова и забыла пригласить войти. Так что мы просто стояли в дверях.

– Ты в Берлине? – наконец произнесла она.

Я кивнула.

– Я думала, вы давно уехали. В Силезию.

– Их забрали. Мою мать и Ральфа.

Анна вздрогнула и выглянула на лестничную клетку.

– Входи!

Я рассказала, что произошло, во всех подробностях, без перерыва. И чем яснее все это произносила, тем отчетливее понимала, в какой беде нахожусь. У меня был лишь этот шанс. Я хотела, чтобы тетя Анна поняла меня. Только было невозможно определить, тронута она или опечалена, пока слушала меня. Возможно, я надеялась на что-то вроде проявления материнских чувств. Она выслушала меня до конца, не перебивая.

– И? – ее лицо оставалось неподвижным. – Что ты решила? Что мне для тебя сделать?

Я ждала этого вопроса.

– Я хочу спрятаться.

Она слегка покачала головой, неодобрительно, будто я сказал что-то очень глупое.

– Тогда почему ты здесь?

Я не поняла вопроса.

– У меня больше никого нет.

– Как я должна тебе помочь?

– Мне нужно укрытие.

– Если ты не готова помочь матери, я тоже не могу тебе помочь.

Я не понимала, что она имела в виду.

– Она в гестапо. Я ничего не могу для нее сделать. Как мне ей помочь?

– Тем, что пойдешь с ней.

Я опустила голову, будто тетя дала мне пощечину. Я ожидала утешения, жалости. Все это время я боролась с чувством вины. И сейчас она высказала именно то, о чем я не хотела думать: «Ты оставила мать в беде. Ты допустила, чтобы она пошла в гестапо одна. У тебя не хватило смелости сделать то же самое, что и она».

Я встала. И только сейчас поняла, что все это время сидела на нашем синем диване. Анна поставила его к себе в гостиную сразу после того, как забрала от нас. Казалось, он находился там всегда.

Я больше не смотрела на нее. Больше не хотелось видеть это лицо. И покинула квартиру, не сказав больше не слова.

Я вернулась к Зигги Хиршу и его сестре. Они были дома. Один день выигран, но завтра мы снова простимся, может, до вечера, может, навсегда. Мы часами сидели вместе и разговаривали.

– Мы найдем что-то для тебя, – сказал Зигги.

– Я знаю кое-кого на фабрике, у кого есть адреса тех, кто может помочь.

– А вы?

– Нас двое, это сложнее. У нас еще есть время. Тебе нужно действовать быстро. Здесь слишком опасно.

Спать легли поздно. Я была так измотана, что мгновенно уснула.

Проснувшись рано утром после глубокого сна без сновидений, я почувствовала – что-то изменилось. Вдруг я осознала, что должна оставить все позади. Я больше не ожидала никакой жалости или утешения.

На улице Комендантштрассе, недалеко от того места, где раньше находился Культурбунд, была парикмахерская, куда я пошла и покрасила волосы. И когда посмотрела в зеркало, показалась себе чужой. Это хорошо, я не хотела, чтобы меня кто-нибудь распознал. Хочу быть чужой для других и для себя.

Вечером вернулась в квартиру. Зигги и его сестра дома. Еще раз повезло.

За ужином Зигги сунул мне сложенный лист бумаги.

– Вот адрес. Запомни его и выброси листок!

На следующее утро мы снова прощаемся. И догадываемся, что это в последний раз. Несколько недель спустя, когда я уже на нелегальном положении, их арестуют во время «фабричной акции», когда тысячи евреев были захвачены вооруженными эсэсовцами и гестаповцами и вывезены с заводов на открытых грузовиках. В эти дни, в начале марта, полицейские прочешут город и арестуют без разбора всех, кто носит еврейскую звезду.

Спрятаться смогут немногие. Зигги Хирша среди них не окажется. Пойманные отправятся прямо в Освенцим.

Я звоню в чужую дверь где-то на западе Берлина. Мое первое укрытие. У полуеврея, который женат на христианке, как рассказал Зигги прошлым вечером. Больше я о нем ничего не знаю.

Дверь открывается. Мой помощник выглядит старше, чем я представляла. Ему около пятидесяти, у него лысина и усталые глаза. В квартире пахнет затхлостью, старой одеждой, холодной едой и животным.

Он водит меня по квартире. Первую дверь слева не открывает.

– Здесь живу я.

Далее мы входим в проходную комнату, «берлинскую комнату». Она большая, мрачная и скудно обставленная: стол, несколько беспорядочно расставленных стульев, старый комод. Один угол отделен потертой зеленой занавеской, закрепленной на веревке с помощью колец для занавесок. Мужчина отодвигает ее в сторону. Там узкая кровать, даже скорее шезлонг, с подушкой и шерстяным одеялом.

– Здесь вы будете спать!

В квартире есть еще две комнаты.

– Здесь живут квартиранты. Одинокий мужчина и пожилой господин с сыном. На данный момент все на работе. Днем будете в основном одна.

– Спасибо. Я могу что-то сделать?

– Поддерживать чистоту в квартире. Только самое необходимое. Время от времени убирать в комнатах. И на кухне.

Он ведет меня туда. Пахнет остатками еды и затхлой водой. Посуда для завтрака все еще на столе, среди груды использованных тарелок, чашек и столовых приборов. В раковине громоздятся покрытые коркой кастрюли и сковородки, а на полу куски хлеба и остатки яблок. Мой помощник готовит ужин, делится со мной едой, но я беру хлеб с собой в уголок, сажусь на кровать и ем. Потом ложусь спать.

Заползая под одеяло, я снова чувствую запах животного, который уловила вначале: одеяло пахнет собакой. Пытаюсь дышать ровно и скоро засыпаю.

На следующее утро встречаю пожилого господина и его сына на кухне за завтраком. Двое здороваются, кивая головой. Они жуют. Гора тарелок на столе выросла, они просто прибавили новую посуду. У меня нет никакого желания сидеть с ними – все равно не вынесу этого запаха. Я решаю сначала навести порядок.

В ванной нахожу ведро, немного мыла и старые обрывки ткани.

Начинаю с комнаты мужчин. Когда открываю дверь, на меня обрушивается оглушающая вонь. Повсюду разбросаны вещи. Таз, покрытый коркой, ночной горшок. Ведро стоит в углу, еле прикрытое старым подносом. В ближайшие дни я понимаю, что у этих двоих не только одна кровать, но и таз и ночной горшок. Содержимое обеих мисок выливается в ведро. В квартире есть ванная, но, кажется, они входят туда, только чтобы опорожнить ведро. Прежде чем решить, с чего начать, – с кровати, таза или пола, заваленного грязной одеждой, – внезапно краем глаза замечаю движение. Испуганно отшатываюсь. В противоположном углу комнаты что-то шевелится, в полумраке, там, где стоит кровать. Что бы то ни было, это дышит. На кровати кто-то лежит. Со смятых простыней поднимается голова. Собака. Огромная, лежащая на ворохе грязного постельного белья. За следующие недели я стала ценить ее общество больше, чем соседей.

Каждый раз, когда я вхожу в комнату для уборки, она дружелюбно помахивает хвостом.

Утром, когда все покидают квартиру, отправляюсь на кухню и пытаюсь убрать верхний слой горы вчерашней посуды с помощью воды и мыла. Каждый день сражаюсь с грязью, которая скапливается в квартире с почти волшебной скоростью.

Несмотря на это, у меня есть место для сна, еда, так что нет причин жалеть себя. Наоборот, я рада быть здесь. Даже если это и вызывает отвращение, я просто хочу, чтобы все осталось как есть.

Поскольку я скрываюсь, у меня нет продуктовых карточек. Живу за счет талонов моего помощника и того немногого, что он покупает на черном рынке. За это я благодарна. Мы почти не разговариваем. Я весь день в квартире, никогда не выхожу, мне не о чем разговаривать. Это не настоящая жизнь, а промежуточная, в которой каждый день происходит одно и то же. Все, что у меня есть, – воспоминания, и я не хочу ими делиться. Мой помощник, в свою очередь, ничего не рассказывает о себе, даже о том, где его жена-христианка, на которой он якобы женат. Мы оба так хотим. Чем меньше будем знать, тем лучше.

Иногда, когда я провожу весь день одна в большой тихой квартире, я думаю о 20 января. Мама и Ральф все еще в Берлине? Что стало с Анни и ее мужем, с госпожой Мейснер?

С тех пор прошло более двух недель. А будто вчера. Время остановилось. Думает ли мама обо мне? Была бы согласна с моим решением? «Береги себя». Ее послание занимает мысли, когда убираю, мою посуду, когда вечером лежу в постели. И еще одна фраза, которая всегда присутствует, прячась от слов мамы, подстерегает, когда не думаю об этом: «Ты должна была пойти с ней!»

Проходят дни, недели. Владельца квартиры вижу редко. Он уходит из дома по утрам и возвращается с работы поздно вечером.

Надеюсь, это место останется моим укрытием до конца. Я должна надеяться на это, если хочу выжить: на конец войны, на конец Гитлера. А потом? Об этом я не беспокоюсь. Просто хочу это испытать.

Время от времени мой помощник приносит домой газету. Он осторожно рассказывает о происходящем снаружи. «Все за Гитлера, – говорит он, – все». Кажется, в 1943 году никто в нем еще не сомневался. Мало надежды, что Германия скоро потерпит поражение.

Когда однажды днем раздается звонок, я ни о чем не думаю. Лежу на кровати в закутке. Один из квартирантов тоже дома. Я слышу, как он открывает дверь. Слышу чужие голоса, потом тишина. Встаю, отодвигаю полог и бегу к двери, чтобы посмотреть.

В коридоре двое мужчин, которых я не знаю. Жилец исчез. Мужчины одеты в гражданскую одежду, но я сразу догадываюсь, чего они хотят. Дверь квартиры открыта. Я не знаю, в каком направлении идти – обратно в квартиру или наружу. Так что просто остаюсь на месте – все равно не могу пошевелиться. Страх разрастается внутри, но я не паникую, а впадаю в своего рода транс, как тогда, 20 января, когда пробежала по лестнице мимо гестаповца. Один из мужчин окидывает меня беглым взглядом. Он спрашивает о моем помощнике:

– Он ведь здесь живет?

– Да, – отвечаю я. Кажется, я этого человека не интересую.

– Где его комната?

Показываю. Они распахивают дверь и заходят внутрь.

Я все еще не двигаюсь с места. Дверь квартиры широко распахнута, ничто не мешает сбежать. Слышу, как мужчины в комнате выдвигают ящики и открывают дверцы шкафов. Белье рвется: один, видимо, роется в кровати, другой обыскивает письменный стол, пишущая машинка со стуком падает на пол. Они тихо переговариваются. Я все еще не могу пошевелиться.

Выходят из комнаты. Вижу, как один что-то засовывает в карман. Другой запечатывает дверь комнаты.

– Это все? – кричит он на меня. Между собой они разговаривали тихо, а со мной обращаются так, будто я глухая. – У него есть еще комнаты?

Моего ответа он совершенно не ждет. Снова начинается шум. Они бегают по квартире, открывают все двери. Потом снова проносятся мимо меня, не говоря больше ни слова, и исчезают. В квартире сразу тихо. Угрожающе тихо. Я все еще стою. Они даже не спросили моего имени.

Я не могу здесь оставаться. Быстро собираю вещи. Драгоценности, которые я взяла с собой, потому что всегда носила их в кармане, лежат в шкафу владельца квартиры, он хранит их для меня. Теперь его комната опечатана. Я ненадолго задумываюсь, стоит ли вскрыть печать, потом решаю этого не делать. У меня в закутке лишь янтарное ожерелье, в чемодане под кроватью, вместе с адресной книгой.

Я боюсь, что гестапо наблюдает за лестницей, поэтому не решаюсь пользоваться парадной лестницей. Как и во многих берлинских квартирах, здесь есть черный ход, который ведет из кухни на лестницу для прислуги. По ней я, крадучись, спускаюсь во двор.

Бегу далеко к своему следующему укрытию. Адрес я получила от своего помощника задолго до того, как пришло гестапо. Экстренный адрес, который пришлось выучить наизусть. «Вдруг со мной что-нибудь случится».

Квартира расположена в Шарлоттенбурге, в северо-западной части Берлина, почти на границе со Шпандау. Часть пути проезжаю на метро. Я больше не ношу звезду, поэтому не нужно бояться, что меня кто-нибудь остановит. Надеюсь лишь на то, что нет контроля. Впервые за несколько недель я вышла из квартиры, дышала свежим воздухом, находилась среди людей. Скрип колес на рельсах, лица и запахи людей, все это казалось слишком громким, слишком сильным, слишком близким. Я привыкла к тихим звукам: тихим разговорам, звону посуды, чириканью птиц на дереве за окном.

Последнюю часть пути иду пешком. Улицы широкие, вдалеке вижу фабрику, большое здание из красного кирпича. На вывеске написано «Сименс». Здесь рядом работал мой брат.

Сворачиваю направо. Жилой район. Здесь расположены таунхаусы: современные жилые комплексы с внутренними дворами и садами, где цветут первые примулы. По тротуарам ходят женщины с полными сетками для покупок. Ребенок висит вниз головой на перекладине для выбивания ковров. Когда прохожу мимо, он подтягивается на руках, взлетает на перекладину и смотрит мне вслед.

Март. Обычный, солнечный, прохладный полдень. Нужно уточнить адрес. Эта часть города мне не знакома. Я вообще очень мало знаю о Берлине. Едва стала достаточно взрослой, чтобы передвигаться по городу самостоятельно, уже существовало так много ограничений, что мне больше нельзя было это делать. Новая помощница, похоже, ничуть не удивлена видеть меня.

– Я покажу твою комнату, – сразу же говорит она, – я же могу говорить тебе «ты»?

Ей за тридцать. Каштановые волосы тщательно уложены блестящими локонами. Она одета в красивую юбку и свитер и улыбается мне.

– Вы живете одна? – спрашиваю я. Не решаюсь говорить «ты», она кажется такой взрослой.

– Да, – отвечает женщина и ведет меня по коридору в маленькую комнатку, где есть кровать, шкаф, комод с зеркалом, стул и небольшой письменный стол. На кровати лежит чистое покрывало, на полу небольшой коврик. – Это гостевая.

Настоящая комната, для меня одной. Верится с трудом.

– Утром около половины восьмого я ухожу на работу. На кухне найдешь все, что тебе нужно. Полотенце возьми из шкафа.

– Мне нужно что-то делать? Прибрать? Почистить?

– Как хочешь. Я возвращаюсь вечером. Никому не открывай дверь.

И здесь я тоже весь день одна. Делать особо нечего. Квартира чистая, аккуратная и тихая, снаружи по улице редко проезжает машина. По утрам дети идут в школу, а мужчины – на смену в «Сименс». Я занята собой. Все, что делаю, – мою ли руки, вытираю кухонный стол или ем ломоть хлеба, – я делаю медленно и сосредоточенно. Не хочу делать ничего неправильного, ничего разрушать. Просто хочу как-то заполнить день.

Ночью прилетают летчики. Из-за заводов «Сименс» этот район особенно опасен, как объяснила помощница. Это первые авианалеты, которые я переживаю вблизи. Воют сирены, значит, вот они, самолеты.

В постели жду их, без сна, поскольку мне всегда мешают спать одни те же мысли. Я натягиваю одеяло на голову и затаиваюсь, пока все не закончится. Я не могу пойти в бомбоубежище. Никто не должен знать, что я здесь, никто не должен знать, что я вообще существую.

Женщина, которая прячет меня, всегда одна.

Вечером мы ужинаем вместе, затем исчезаем в наших комнатах. Иногда слышу, как она уходит куда-то поздно, обычно после девяти, и отсутствует до полуночи.

Однажды вечером моя помощница в очередной раз выходит из дома. Вскоре после этого ключ поворачивается в замке раньше обычного. Я в своей комнате. Слышу голоса: женский и мужской. Оба шепчутся, бегут по коридору. Грохочет жесть – видимо, кто-то споткнулся о подставку для зонтов. Моя помощница приглушенно смеется.

Решаю остаться в комнате. Кто бы ни был этот мужчина, лучше мне с ним не встречаться. Может, он знает, что я здесь, а может, нет. Тихо раздеваюсь и ложусь спать. Когда гашу свет, сразу становится совершенно темно из-за затемнения. Сворачиваюсь калачиком под одеялом, натягиваю его на голову, чтобы не слышать, что происходит в соседней комнате. Незнакомый мужчина в квартире – вот что заставляет меня испытывать больший страх, чем сирены и налеты авиации.

Вдруг в дверь стучат. Я ненадолго заснула, но, услышав стук, сразу же просыпаюсь в испуге. Вижу, как дверь медленно приоткрывается. Узкая полоска света ползет по половицам и ковру до тех пор, пока не доходит до крайнего столбика кровати. В итоге свет падает на одеяло.

– Ты уже спишь? – шепчет моя помощница.

– Нет.

– Вставай и пойдем со мной. Я тебе кое-что покажу.

Послушно встаю. Вместе мы идем по коридору. Яркий верхний свет ослепляет, я моргаю. И все еще в полном оцепенении.

У двери в ее комнату колеблюсь.

– Пойдем, – повторяет она. Затем хватает меня за руку и улыбается. Только сейчас я замечаю, что на ней нет ничего, кроме ночной рубашки.

Она не отпускает мою руку, пока мы не оказываемся перед ее кроватью. Затем она садится на край.

В постели лежит мужчина. Он откинулся на подушки и согнул одну ногу. Я замечаю, что его грудь обнажена.

– Устраивайся поудобнее, – мягко говорит женщина.

Я очнулась. До сих пор она никогда ничего от меня не требовала. Так вот какова плата за ее помощь. Ответная услуга.

Я стою перед кроватью, зная, что нужно сделать выбор: остаться или уйти. Если хочу остаться, должна буду делать то, что до недавнего времени мне никогда не пришло бы на ум. Дошла ли я до того, что хочу заплатить эту цену?

– Как тебя зовут? – спрашивает мужчина и садится. Я поворачиваюсь, бегу обратно в свою комнату и закрываю дверь. Нужно уходить, этой же ночью.

Постепенно я осознаю: мои помощники всегда будут ожидать чего-то взамен – работы, денег или чего-то большего. Я знаю, что я красивая. Раньше я никогда не думала о том, какое впечатление произвожу на помощников: девушка, полностью находящаяся в их руках, которая никогда не будет им противоречить. Внезапно вижу себя их глазами. Они намного старше и опытнее. У меня были дружеские отношения с мужчинами, но все всегда оставалось совершенно безобидным. Уже в первом укрытии у меня возникала некомфортная мысль, что приходится жить с незнакомыми мужчинами. Только от женщины я подобного не ожидала. Когда я снимала пальто с крючка, она вдруг появилась передо мной, уже надев утренний халат. Наблюдает, как я застегиваю пальто. И вот я стою со своим чемоданчиком в руке.

– Я ухожу.

Вместо ответа дает мне записку. Новый адрес.

Внизу, на темной улице, я притаилась в подъезде и дождалась утра. Пускаюсь в путь. Я знаю улицу, которая написана на листке. Она тоже в Шарлоттенбурге. Запоминаю имя и номер дома. Затем разрываю листок на мелкие кусочки и бросаю в водосток.

Открывает мужчина. Уже пожилой, ему, наверное, за шестьдесят. Откуда-то из квартиры доносится женский голос:

– Кто там?

Мужчина приглашает кивком войти и закрывает за мной дверь.

– Вы не можете здесь остаться, – говорит он вместо приветствия.

Пожилая женщина идет к нам по коридору. Я называю имя помощницы.

– Передает вам привет!

Это звучит неуместно, как-то не к месту, но я не знаю, что еще сказать. Я уверена, что они отошлют меня обратно прямо сейчас.

– А, – говорит женщина, – да, тогда заходите.

Оба удивлены, но, похоже, не совсем застигнуты врасплох. Они часто принимали скрывающихся людей? Возможно, не ожидали, что им кого-нибудь пришлют.

Мужчина еврей, его жена христианка – так называемый привилегированный смешанный брак. Ему около шестидесяти лет, он зубной врач. После запрета на профессию ему больше не разрешается заниматься практикой. Это он рассказывает, когда мы сидим за кухонным столом и пьем солодовый кофе.

Я провожу у них весь день. Решила остаться, пока меня не попросят уйти. Дом большой, стараюсь двигаться как можно незаметнее и сторонюсь обоих. Беру книгу с книжной полки в коридоре, сажусь на кухне и читаю.

Постепенно наступает вечер. До сих пор меня не отослали. Никто не говорит в лицо, что я должна уйти. В какой-то момент женщина накрывает на стол для ужина. Ставит тарелку и для меня. Я ем молча и жду, что произойдет. Уже почти восемь часов вечера. Чем позже, тем больше надежды, что меня оставят переночевать.

Женщина убирает посуду со стола и начинает ее мыть. Я беру полотенце и вытираю тарелки. Когда заканчиваем, она развязывает фартук и предлагает мне пойти с ней.

– К сожалению, у нас нет кровати для гостей.

Она ведет меня в мужскую комнату. Там стоит широкое, темно-красное кресло с подставкой для ног. Женщина указывает на него.

– Вот. Спокойной ночи!

Затем уходит.

Тяжелые шторы задернуты, окна уже затемнены. На маленьком круглом столике рядом с креслом горит латунная лампа с зеленым абажуром. В углу тяжелый резной письменный стол, на полу толстые ковры. Пахнет сигаретным дымом и лавандой. Комната излучает тепло, уют, и все же я чувствую себя бесконечно одиноко. Стараюсь устроиться как можно удобнее, опускаюсь в кресло и подтягиваю колени. Лампу оставляю гореть. Этой ночью я не хочу спать в темноте.

Внезапно слышу какой-то шум, тихий скрип. Сначала пугаюсь. Потом вижу, что это кошка, которая толкнула дверь и пробралась в комнату.

Она бело-серая. Перед креслом останавливается и спокойно смотрит на меня янтарно-желтыми глазами. Некоторое время трется о ножки кресла, потом прыгает мне на колени, несколько раз поворачивается вокруг себя и сворачивается.

Так мы сидим всю ночь. Я поглаживаю гладкую теплую шерсть, и кошка слегка мурлычет. Она составляет мне компанию до утра. Ее тепло на моих коленях дает спокойствие. Впервые с тех пор, как я прячусь, я чувствую что-то вроде утешения. Остаюсь еще на одну ночь, и еще на одну, и кошка всегда спит у меня на коленях.

Однажды утром доктор говорит, что мне пора идти. И снова я получаю адрес.

– Простая женщина, – говорит он, – но готова помочь и добрая.

Я беру чемодан и прощаюсь.

– Всего наилучшего, – произносит жена доктора. Потом за мной закрывается и эта дверь.