Наша гражданская церемония бракосочетания состоялась 7 августа 1945 года в ратуше Деггендорфа. Регистратор в костюме с фиолетовым оттенком от возраста говорил о чести, о строительстве отечества и о немецком материнстве – старая песня. Он, по-видимому, еще не переключился. Мы старались не смеяться.

В лагере Деггендорф мы поставили оперетту «Под белым конем». Все – декорации и костюмы – мы сделали сами. Успех был огромным. Оперетта стала лекарством для нас и зрителей. Трудно поверить, что эти люди в собственных костюмах, хорошо накормленные, с блестящими волосами, всего несколько месяцев назад были еще скелетами, более близкими к смерти, чем к жизни. Поразительно, как быстро они пришли в себя. И хотелось наверстать то, что упустили за последние несколько лет.

Большинство из нас потеряло свои семьи. Все мы надеялись, что в какой-то момент кто-нибудь в лагере объявит, что нас кто-то ищет. Но лишь немногие снова нашли друг друга в лагерях для перемещенных лиц. Между тем прошло четыре месяца с момента окончания войны. Надежды почти не осталось.

Я приложила немало усилий, чтобы организовать доставку почты для нашего лагеря. Многие получали посылки из Америки. Они доставлялись военной почтой и собирались в центральном месте, откуда распределялись в различные лагеря. К сожалению, многие отправления так и не дошли до адресатов, их украли раньше.

Ильзе, сестра мужа, прислала нам много посылок, но приехали не все. Она снова и снова пыталась прислать обувь. Она придумала класть один ботинок в одну посылку, а второй – в следующую. Не помогло. В конце концов у меня была куча отдельных туфель, которые я иногда надевала для развлечения.

Часто, когда в Деггендорф приезжали люди в поисках друзей или знакомых, этих посетителей принимали мы с Адольфом. Это было частью нашей задачи. Из окна нашей комнаты мы могли видеть каждого, кто проходил через ворота.

Незадолго до Рождества подъехал американский джип. Я стояла у окна и смотрела, как во дворе останавливается автомобиль. Вышли мужчина и женщина. Я позвала Адольфа, мы и они оба отправились поприветствовать их.

– Кайль, – представился мужчина. – А это моя жена.

Им было около пятидесяти, и я сразу заметила, что они не из лагеря для перемещенных лиц. Они были хорошо одеты и явно не евреи.

– Мы кое-кого ищем, – сказала госпожа Кайль. – Может, вы сможете нам помочь.

Эти двое искали семью евреев, с которой были знакомы до войны. Я подумала, что в лагере есть молодой человек с такой фамилией. Мы немедленно отправили людей искать его.

Ожидая, пригласили господина и госпожу Кайль на чашечку кофе в нашу комнату. После того как выяснилось, что молодой человек не имеет никакого отношения к семье, которую разыскивали Кайли, мы отвели их обратно к машине.

– Спасибо за кофе, – сказала госпожа Кайль. – Может, сможем скоро ответить тем же. Мы живем в Айхштетте, недалеко отсюда. Красиво, особенно когда идет снег. Приходите к нам в гости.

Мы с Адольфом посмотрели друг на друга.

– Мы серьезно, – сказала госпожа Кайль.

– Вы могли бы отдохнуть у нас пару недель. Просто скажите, когда вам удобно, мы пришлем машину и заберем вас.

Вскоре после Нового года пришло приглашение. Мы упаковали те немногие вещи, которые были, и несколько платьев, присланные нам Ильзе из Америки. Несколько дней спустя мы сели в американский военный джип и выехали из лагеря в зимний пейзаж.

Машина остановилась перед великолепным особняком в небольшом парке. Мы бы подумали, что водитель заблудился, если бы господин и госпожа Кайль не стояли на лестнице с двумя жесткошерстными терьерами слева и справа.

Они привели нас в комнату, прекрасную большую комнату с собственной ванной комнатой.

– Теперь у вас много времени, – сказала госпожа Кайль. – Отдыхайте. Потом будет ужин.

Ровно в восемь мы спустились вниз в ожидании простого скромного ужина с семейством Кайль.

Только когда мы вошли в столовую, внезапно перед нами появился мужчина в американской форме.

– Добрый вечер! – он пожал руку сначала мне, затем Адольфу.

Я пробормотала что-то по-английски. Судя по знакам отличия, это был старший офицер. В комнате находился еще один американец, который вел овчарку на поводке. Я лихорадочно пыталась вспомнить английский со школы. У Адольфа с ним было даже хуже, чем у меня. Мы чувствовали себя ужасно неудобно. После всех этих лет на нелегальном положении, в казармах и бараках мы передвигались по великолепной вилле и среди всей этой красивой старой мебели так, будто боялись проснуться в любое мгновение. Мы едва осмеливались громко шагать, не говоря уже о том, чтобы до чего-то дотронуться. Кроме того, нам предстояло целый вечер разговаривать на нашем элементарном английском с «освободителями».

Но потом американский офицер взял меня за руку и пожал ее.

– Не переживайте, – сказал он на прекрасном берлинском диалекте. – Мы можем говорить по-немецки!

Юрген Реттер, так звали офицера, оказался настоящим хозяином дома. Господин и госпожа Кайль работали в американской администрации. Они тоже были просто гостями на вилле.

Реттер родом из Берлина. Его отец – очень известный адвокат, представлял интересы Эрнста Тельмана при аресте в 1933 году и сам столкнулся с трудностями из-за суда Фольксгерихтсхоф. Фридриха Реттера арестовали и исключили из коллегии адвокатов. Его жена немедленно эмигрировала с двумя сыновьями в Англию. Благодаря большому давлению как из Германии, так и из-за рубежа Фридрих все-таки вышел на свободу и уехал в 1935 году в Англию. Оттуда эмигрировал в США с младшим сыном Юргеном.

Когда началась война, Юрген записался в армию, стал офицером, а после войны – командующим в Айхштетте.

– Я надеюсь, что собака вас не беспокоит, – произнес Реттер и указал на овчарку. – Он охраняет меня. Здесь меня не очень-то любят.

– Почему? – поинтересовался Адольф.

– С удовольствием покажу, если хотите.

Несколько дней спустя Юрген Реттер взял Адольфа с собой в лагерь для военнопленных в Айхштетте. Здесь находились бывшие солдаты, интернированные из Прибалтики, которые воевали за Германию. Многие были эсэсовцами. Каждый день поступали новые заключенные. Их допрашивали американцы, и многие из этих допросов вел сам Реттер.

– Покажи свою руку, – сказал по-английски Реттер одному из заключенных. Адольф сидел на стуле в углу комнаты.

Мужчина сделал вид, что не понял, и пожал плечами.

– Руку! – заорал Реттер по-немецки. – Покажи мне руку!

Арестованный испуганно распахнул глаза. Он закатал рукав, обнажив плечо. На белой коже виднелся еще свежий красный шрам.

– Он ее удалил, – сообщил Реттер Адольфу. – Татуировку. Ее многие делают.

В тот вечер Адольф был взбудоражен и едва смог заснуть. Я думала о том, как стояла перед эсэсовцем, когда опоздала на работу в слюдяном бараке. Он кричал на меня, допрашивал, угрожал. Теперь эти люди там и должны были нести ответственность.

Когда время нашего пребывания в Айхштетте подходило к концу, я заболела. Дифтерией. Мне срочно нужна была лошадиная сыворотка – единственный эффективный препарат. Я никогда не получила бы ее, однако через американцев это удалось очень быстро. Юрген Реттер пригласил медсестру, которая находилась со мной днем и ночью и приносила еду, приготовленную специально для меня. Адольфа поместили в другую комнату, чтобы я не заразила его. Время от времени он вставал в дверном проеме, приоткрывал дверь и развлекал меня. Все было почти так же, как тогда, в Терезиенштадте, когда я лежала в изоляторе и могла разговаривать с Адольфом через окно туалета. Только на этот раз я действительно была тяжело больна. И нашлись люди, которые позаботились о том, чтобы я выздоровела.

Наши три недели в Айхштетте превратились в почти два месяца, в течение которых я почти никого не видела, только медсестру и военного врача. После выздоровления мы попрощались с Юргеном Реттером и Кайлями и отправились обратно в Деггендорф. Снег уже растаял, появились первые почки на деревьях аллеи, солнце стояло высоко на бледно-голубом небе. Наша последняя весна в Германии.

В марте мы услышали, что в Мюнхене создали американское консульство. Это первый шаг к эмиграции. Мы заполнили все необходимые заявки, и в конце концов нас вызвали для выполнения остальных формальностей. Мы ответили на множество вопросов, пришлось пройти обследование у врача, стояли в очереди за штампами и документами, но по сравнению с усилиями, которые приложила к эмиграции моя мать, это оказалось несложно. На этот раз мы знали, что сможем это сделать. У нас была сестра Адольфа Ильзе, которая ждала в США.

То, за что столько месяцев боролась мать – эмиграция в Америку, – стало реальностью. Для мамы и брата было слишком поздно.

В один из первых теплых весенних дней мы отправились на природу. Арнольд Киршберг был там со своей невестой. Он узнал, что его первая жена не вернется из Освенцима. В Деггендорфе познакомился с женщиной, которая выжила вместе с маленькой дочерью. Еще один наш друг, доктор Кон из Венгрии, нашел жену в лагере для перемещенных лиц. Эти двое и еще одна пара теперь сидели вместе с нами на пикнике на лужайке. Мы знали, что осталось несколько недель, может быть, дней, и мы покинем Германию. Это была странно безмятежная, беззаботная жизнь весной 1946 года. Нам требовались эти последние дни, чтобы попрощаться. Тот факт, что мы не можем жить в Германии после всего случившегося, был очевиден.

После освобождения мы провели еще год только среди тех, кого постигла та же участь, что и нас. Теперь нужно приехать в страну, где никто не знал, что мы пережили, где жизнь в последние годы, несмотря на войну, для большинства была вполне обычной. Мы хотели максимально отсрочить этот момент. Как только окажемся в Америке, все будет по-другому.

В тот день на лужайке близ Деггендорфа казалось, что время замерло.

То, что мы сидели парами, не было случайностью. В лагере для перемещенных лиц возникло много любовных связей, многие пары быстро поженились. Вполне возможно, все эти браки не выдержали бы повседневности. Все мы стремились к любви, к безопасности, к жизни.

Только она еще не была настоящей, повседневной. Эта жизнь еще только должна была начаться.

Наше пребывание в Деггендорфе подходило к концу. Однажды к нам в комнату влетел Курт Кохорн. Он работал на ЮНРРА и часто ездил в центральный офис в Мюнхене. Вот почему обычно он узнавал важные новости первым.

– Быстро собирайтесь, ребята. Завтра все мы будем в поезде. Из Бремерхафена отходит корабль!

Ему удалось внести нас в список вместе со многими нашими друзьями.

Когда я села в поезд на Бремерхафен, было снова прощание и ощущение, что лишь сейчас все начинается по-настоящему, реальность новой жизни.

Поезд шел очень медленно. Железнодорожные пути все еще были местами разрушены. Почти все мосты временно восстановили и отремонтировали, и через широкие реки проходил только один путь. Мосты эти были такими узкими, что мы не видели слева и справа ничего, кроме воды, когда смотрели в окно. Мы проезжали разрушенные деревни и города. Через год после окончания войны мало что восстанавливалось. Интересно, как это было в Берлине?

В Бремерхафене нас поселили в здании, расположенном недалеко от пристани. Наш корабль отплывал на следующее утро. Мужчины и женщины спали вместе в одной большой комнате. Ближе к вечеру, когда все мы сидели, уставшие и измученные, на кроватях, внезапно открылась дверь, и в комнату вошла молодая женщина.

– Найдется ли для меня свободная кровать? – спросила она. Голос ее звучал так тихо и робко, что понять ее было трудно. У нее были гладкие темные волосы, а лицо бледное, почти белое.

– Здесь, – сказала я, указывая на кровать рядом со мной. Я не знала почему, но девушка показалась знакомой. Я наблюдала, как она шла ко мне легкими, быстрыми шагами. Теперь она снова казалась незнакомой.

Если я действительно знала ее, то в ней что-то изменилось.

Она села рядом.

– Ты была в Терезиенштадте? – спросила я.

– Да, – ответила девушка. И тут я узнала. Та самая девушка, с которой я сидела в комнате ожидания доктора и с которой не осмелилась заговорить. Девушка, которая была такой красивой и при этом сильно хромала.

– Я видела тебя там, – сказала я. – Ты не очень хорошо ходила. Ведь это была ты?

– Да.

– Но теперь ты ходишь просто идеально!

Девушка кивнула. Казалось, она больше не хочет об этом говорить.

– Я Марго, – сказала я, протягивая руку.

Она ответила. Рука ее была маленькой и мягкой, но рукопожатие оказалось крепче, чем я ожидала.

– Герда. Герда Левенштейн.

Утром мы отправились на корабль. На этот раз мужчин и женщин разделили. Наш корабль, «Марине перч», был американским военным транспортом, «Кораблем свободы». Мужчины спали в одной каюте, 400 человек. Нам, женщинам, выделили офицерские каюты. Я нашла место рядом с Гердой.

Еще до отплытия мы получили первую американскую еду. Длинные очереди тянулись из столовой по лестницам вниз, до палуб. Я встала где-то в самом конце, вместе с Адольфом, Куртом и доктором Коном. Очередь двигалась медленно, очень медленно. Наконец я добралась до мужчины в белом поварском колпаке. Но вместо еды он дал мне в руки только тарелку. Я рассмотрела ее. Странная. Она была сделана из пластика и разделена на несколько отделений. Такого я раньше никогда не видела. Очередь двигалась дальше.

Теперь я стояла перед вторым поваром, который что-то зачерпнул ковшом и положил в одно из отделений. Я переходила от повара к повару, и каждый клал мне на тарелку что-то еще, пока та не наполнилась настолько, что еда напоминала гору. Никогда в жизни я не смогла бы съесть столько. Мужчины, стоявшие позади меня, разговаривали с каждым поваром, которого проходили, настроение становилось все лучше и лучше. Последнего доктор Кон спросил со своим очаровательным венгерским акцентом:

– Это все для меня одного?

Все это и правда было только для него, к тому же последней едой, которую он получил на этом корабле, поскольку позднее заболел морской болезнью.

К полудню мы были далеко в море. Вечером, когда лежали в каюте, корабль начал страшно раскачиваться. Мне было тяжело в темной каюте. Тошнило. Я выбежала на палубу. Там у перил уже стояло несколько человек, в том числе доктор Кон. Через некоторое время я спустилась вниз и села на скамейку перед нашей каютой. Закрыв глаза, я старалась не думать о тошноте. Вдруг почувствовала, как кто-то сел рядом. Это была Герда. Я оперлась головой о ее плечо – так мы сидели и ждали, когда корабль перестанет раскачиваться или ночь наконец закончится. Потом мимо скамейки прошел американский матрос.

– Почему вы не спите? – спросил он.

– У моей подруги морская болезнь, – ответила Герда.

Американец исчез. А потом вернулся с большим металлическим ящиком, который поставил к нашим ногам. Тот был полон яблок, апельсинов и огурцов.

– Огурцы, – сказал он по-английски, показывая на огурцы. Затем поднял большой палец, кивнул нам и оставил наедине с ящиком.

Я съела столько огурцов, сколько смогла, и действительно помогло.

И все равно не спалось, казалось, ночи не будет конца. Мы все еще сидели около каюты, моя голова у Герды на плече.

– Рассказать, почему я снова могу ходить? – внезапно спросила Герда.

И рассказала мне о своей судьбе.

Приехала из Праги. До Терезиенштадта ходила совершенно нормально. Потом с родителями попала в гетто, куда уже депортировали ее брата с первой бригадой рабочих. Через некоторое время умер отец. Ее брат, который обучался в Праге архитектуре, рисовал агитационные плакаты для СС, изображал Терезиенштадт таким, каким его должен был видеть мир. Но даже эта работа не стала защитой. Он отправился на транспорт на восток.

Остались только Герда и ее мать.

В это время Герда начала хромать. Ее тело сопротивлялось потере отца и брата. Сама она ничего не могла с этим поделать. Нужно было функционировать, выживать, смириться с судьбой. Но тело этого не принимало.

Несмотря на хромоту, Герду назначили на сельскохозяйственные работы. В это время я впервые увидела ее в комнате ожидания в госпитале.

Это был сентябрь 1944 года, когда отправляли много транспорта: мать Герды попала в список, ее должны были депортировать на восток. Герду все еще защищала работа, но не хотелось оставлять маму одну. Уже потеряв отца и брата, Герда хотела остаться хотя бы с матерью. Она добровольно вызвалась на этот транспорт.

Женщины собрали чемоданы. С багажом и многими другими людьми их запихнули в поезд, в длинный ряд вагонов для скота. Поезд отправился. Прошло много времени, в какой-то момент они замедлились. Поезд покатился еще немного вперед и наконец остановился с протяжным писком. На самом верху вагонов был узкий люк. Герда забралась на свой чемодан и приподнялась к нему, чтобы выглянуть наружу. Вдоль всего поезда стояли эсэсовцы, на небольшом расстоянии друг от друга. У многих были собаки на поводках. Название распространилось по всему поезду: «Освенцим». Двери распахнулись, эсэсовцы кричали: «Выходи, выходи!» – сопровождалось это лаем собак. Все выпрыгивали из вагонов. Чуть дальше стоял мужчина, который отправлял людей направо или налево. Герда тоже выпрыгнула и двинулась к этому человеку. Пока шла, она заметила, что все молодые, выглядевшие сильными, шли направо, а старые и немощные – налево.

Тут у Герды пронеслась мысль: она хромает. Ее походка была настолько заметной, что скрыть это от мужчины не удалось бы. Она невольно выпрямила спину. Только сейчас она поняла, что все время идет совершенно прямо, от хромоты не осталось и следа. Когда она пришла на отбор, мужчина сказал: «Направо!» Мать отодвинули налево.

Герда больше никогда не видела ее.

Через несколько дней, вместе со многими сотнями трудоспособных женщин, ее снова погрузили в вагон для скота. На этот раз их везли прочь от Освенцима. Герде пришлось работать на фабрике в Австрии всю холодную зиму 1944–1945 годов, пока ее вместе с оставшимися в живых не отправили на марш смерти на запад, обратно в рейх. Бесчисленное количество людей погибло на этих маршах от голода, холода и истощения. Колонна едва шла вперед. С одной стороны приближались русские, с другой – американцы. В конце концов эсэсовцы запаниковали и бежали. Последних заключенных просто оставили стоять на улице.

Герда справилась, она была свободна. Если бы она хромала при отборе, как делала в Терезиенштадте, то никогда не пережила бы этот день. Но с того момента, как Герда выскочила из поезда на перрон Освенцима, она снова смогла нормально ходить.

И выжила. Все, кто был на этом корабле, выжили. Теперь мы ехали в Америку и покинули страну, где были убиты те, кого мы любили. Большинство из нас выросло в Германии. Но могли ли мы по-прежнему чувствовать себя немцами после всего того, что произошло? Мы ехали в Америку, но станем ли мы когда-нибудь по-настоящему американцами? Мы были никем. Лицами без гражданства. Мы стояли между двумя мирами, как этот корабль, который курсировал туда-сюда между континентами.

Один мир изгнал нас, другому миру мы были не нужны, когда так нуждались в его помощи.

Несколько дней спустя, в шесть утра, нас разбудили. Мы выбежали на палубу. Там, у горизонта, были знаменитые небоскребы. Манхэттен, Нью-Йорк. Прибыли. После долгого ожидания все происходило очень быстро. Приходилось расставаться с друзьями. У нас больше никого не было, кроме них, однако с этого момента каждый пошел своей дорогой. После моего ареста в Берлине «я» снова превратилось в «мы». Теперь же наша общая судьба вновь распалась на отдельные жизни.

Нужно было быстро собрать вещи, позавтракать, вынести чемоданы на палубу. Все бегали по кораблю туда-сюда, обмениваясь адресами.

Так много еще предстояло сделать, что я чуть не пропустила Статую Свободы, которая появилась за бортом корабля. Я как раз шла по палубе в направлении нашей каюты, когда увидела ее. Она стояла там, огромная, но поднималась из воды с почти нереальной легкостью. Я на мгновение остановилась. Статуя Свободы. Она должна быть символом свободы. Наполнен ли этот символ реальным смыслом? Когда нам нужна была свобода, нам ее не дали.

Если бы я стояла на этом месте со своей матерью и братом восемью годами ранее, наверное, я могла бы быть счастлива.