Мы стоим там и наблюдаем за колоннами, которые без остановки проезжают мимо нас в течение нескольких часов. Некоторые красноармейцы улыбаются. Мы улыбаемся в ответ. Мы потрясены их видом, потому что они почти такие же оборванцы, как и мы. Вряд ли есть две одинаковые формы, все как-то собрано из частей униформы и где-то найденной одежды. Вся она покрыта грязью. Мужчины и женщины почти не отличаются друг от друга. Изношенные грузовики грохочут по дороге, усталые лошади тянут тяжелые телеги. Есть и солдаты на лошадях. Они раскачиваются в седле и опрокидываются от усталости. Так много разных лиц. Все измучены до смерти, они давно в пути. До Праги осталось всего несколько километров. Они хотят добраться туда на празднование Победы. Победа. Когда мы видим, как мимо проходит победоносная Красная армия, мы спрашиваем себя: как могла такая армия, как могли эти усталые и оборванные люди победить могущественных немцев?

Пребывание в Терезиенштадте я воспринимала словно сквозь завесу. Теперь я освобождена – и это тоже показалось нереальным. Мы стояли у ворот, не в силах двигаться, неспособные что-либо сделать.

Мы не могли оторваться от открытых ворот и от вида проходящих войск. Не хотелось ничего пропустить. Даже еда больше не имела значения. Мы не испытывали голода.

Иногда кто-нибудь бросал нам что-то из грузовика – сигарету или немного хлеба, у них самих было не много. Мы не заметили, как наступил вечер. Никто не хотел идти спать. В какой-то момент я почувствовала, что колени подгибаются. Я больше не могла стоять. Нехотя я решила полежать хотя бы пару часов, поэтому вернулась в казарму и улеглась на койку. А сон не приходил. Только сейчас, лежа на жестких досках и снова почувствовав свое тело, я постепенно поняла: это реальность. Все закончилось.

Немного позже я встала и пошла к воротам. Была середина ночи. Тем не менее я оказалась не одна, там оставалось едва ли меньше жителей Терезиенштадта, чем днем. Войска все еще двигались к Праге, без перерыва. Они когда-нибудь спали?

На следующий день я вышла из казармы. Многие уже покинули лагерь – просто ушли. Появилось много свободных комнат, и мне уже не нужно было спать в огромном зале на деревянной койке.

Я бродила по улицам и домам. Наконец нашла что-то вроде чулана, который кто-то отгородил себе в коридоре мешками для картофеля. За ними стояла кровать, перед ней – место для столика и стула. Я убрала постель и нашла маленький ящик, который поставила рядом в качестве комода. Первый раз в жизни, с тех пор как я оказалась в лагере, у меня была своя комната, даже если это всего лишь примитивный чулан. Был даже электрический свет: голой лампочки, свисавшей в коридоре со шнура на потолке, оказалось достаточно, чтобы осветить мою комнатку.

Адольф все еще работал на кухне. Теперь, после освобождения, знаменитые «бухты» стали выпекаться чаще, чем раньше.

Один из первых дней, которые я провела в новом жилище, был таким днем пирожков. Рано утром, пока я еще спала, Адольф отправился на кухню и помог при выпечке. Когда тесто было готово и поставлено в угол, чтобы поднялось, он взял маленький кусочек и отнес мне. Положил тесто в мисочку, которая стояла у меня на столе, и снова ушел.

Когда я проснулась два часа спустя, в моем чуланчике чудесно пахло дрожжами. Я встала, подбежала к столу и увидела, что тесто вылезает миски. Я быстро замесила его снова, придала форму длинных батончиков и отнесла в одну из кухонь для выпекания. Час спустя у меня было несколько батончиков белого хлеба – после нескольких месяцев, в течение которых я ела только твердый лагерный хлеб грубого помола. Один из них я отнесла Арнольду Киршбергу, который тем временем все-таки заразился брюшным тифом. Я была уверена, что хлеб помог бы ему выздороветь.

После того как Красная армия прошла мимо, снова настала тишина. Мы ждали, что будет дальше. Терезиенштадт походил на сцену: одни уходили, другие приходили. Там остались только мы, ожидая и наблюдая.

Внезапно появилось множество врачей и медсестер. Первое, что они сделали, – попытались взять брюшной тиф под контроль. Больных перенесли в бараки за пределами лагеря, чтобы эпидемия не распространилась еще дальше. Затем начали срывать с кроватей все соломенные тюфяки, выбрасывать их во дворы и на улицы и складывать в большие кучи, которые затем поджигали. По всему Терезиенштадту горели костры. Грузовики привозили свежую солому, новые одеяла и подушки. Все кровати, всю мебель и деревянные предметы опрыскали дезинфицирующим средством. Наконец-то в лагерь поступили подходящие лекарства.

У каждого, в том числе и у меня, теперь был кусок мыла и тюбик зубной пасты. Впервые за несколько месяцев я смогла вымыться с настоящим мылом и как следует почистить зубы.

Мы видели, как в лагерь въезжали тяжелые грузовики, советские грузовики. Они останавливались у склада с провизией и у всех кухонь и выгружали ящики и мешки. Прошел слух, что они разграбили пункты снабжения вермахта и теперь привозили продукты к нам в лагерь. В мешках и ящиках был в основном рис. С этого времени мы начали получать рис утром, на обед и на ужин. Сестры кормили больных с ложки, чтобы те внезапно не умерли из-за обильной пищи после многолетнего недоедания.

Я тоже поела досыта впервые за много месяцев. Нам давали хороший картофель, незамороженный, и овощи, которые не подгнили и не воняли. Супы были густыми и питательными. Был хлеб, настоящий, с настоящим сливочным маслом! Вещи, которые мы не видели годами.

В то, что произошло потом, верилось с трудом. Люди пришли в лагерь – не врачи, не сестры, не солдаты, совершенно обычные люди из деревень вокруг Терезиенштадта. Они носили свастику на куртках, как мы – звезду, только на спине и намного больше. Это были немцы. Они начали подметать улицы. Опорожняли уборные. Под присмотром русских их заставляли выполнять всю ту грязную и тяжелую работу, которую до сих пор делали мы.

Только в этот момент я поняла, что свободна.

Моя первая мысль: да, Бог существует.

Момент, которого я так долго ждала, пришел. Однако будущее не показалось мне яснее, чем раньше.

Лагерь начал пустеть, но я все еще была там. И Адольф со мной. Вокруг нас было много движения, все больше и больше людей уходило. Чехи, прибывшие с последними транспортами и многие из которых имели в Праге или ее окрестностях супругов-христиан, сразу же уехали домой с русскими войсками. Некоторые отправились в путь самостоятельно. Голландских евреев забрали автобусы.

Я не спешила. Мне нужно было привыкнуть к свободе.

Этому не было конца. Пока одни уходили, другие возвращались. На этот раз – выжившие из Освенцима, почти только молодые люди, которые раньше находились в Терезиенштадте. Они искали близких, старых друзей. Приходили в надежде найти их здесь. Только чаще всего они узнали, что те депортированы. Лишь здесь, в Терезиенштадте, они понимали, что, выжив, остались совсем одни на земле.

Вернулся и Ганс Манассе. Тот Ганс, которого отправили в Освенцим из-за контрабандных зеленых яблок. Мы подружились с группой молодых людей, вместе пришедших из Освенцима обратно в Терезиенштадт, особенно с одним из них, Куртом Когорном. Курт, Ганс Манассе, Арнольд Киршберг, уже выздоровевший, и Роберт Вахс, который был с Адольфом в Вулькове, в эти первые дни после освобождения стали нашей новой семьей.

Я продолжала работать на выдаче белья. Хотя многие ушли, лагерь был полон людей, которых требовалось обеспечивать. Это люди, которые не знали, куда идти. Тысячи, десятки тысяч привезли с родины. Они не знали, где их родственники, выжил ли кто-нибудь из них вообще.

В основном пожилые, для которых могло найтись место. У многих дети или другие родственники вовремя эмигрировали в США или Южную Америку. Стариков, которые выжили, но у кого больше не осталось близких, постепенно стали размещать в домах престарелых. Оставались мы, молодые.

Я видела тех, кто пережил Освенцим и марши смерти. Глаза одного из них рассказали мне о лагерях смерти больше, чем все новости, которые мы сейчас получали. У меня не было надежды, что кто-нибудь из моей семьи жив.

Рука матери вела меня. Это я всегда говорила себе, все эти годы. Я была под ее защитой. И мне удалось. Теперь пришлось смириться с мыслью, что мама мертва. Я всегда чувствовала, что нахожусь рядом с ней – до сих пор. «Береги себя». Это главное. Но не дальше?

У меня не было причин уезжать из Терезиенштадта. Друзья, и особенно Адольф, были самыми близкими людьми, которые у меня остались. И все здесь. Куда мне деваться: обратно в Берлин? В Бразилию к тете Джетти? В Америку, которая не дала нам шанса в то время, когда он был так нужен? Я знала: как только покину лагерь, я больше не смогу гнать от себя эти мысли. Я выжила. Однако больше ничего не было так, как раньше. Позади прежняя жизнь, от которой остались лишь несколько фотографий, платьев, небольшая адресная книжка и янтарное ожерелье. Впереди ничего. Так было со всеми. Мы были теми, кто остался.

Нас становилось все меньше и меньше. Однажды начальница пункта выдачи белья подошла ко мне и сказала, что прачечную закрывают. Я знала, что это значит: всем нужно покинуть лагерь.

Все, что не забрали до определенного времени, передали русским, то же относилось к белью. У меня уже была куча, и оно больше никому не требовалось.

Я начала раздавать постельные принадлежности и полотенца для рук всем друзьям. Несколько махровых полотенец из Терезиенштадта сохранились до сих пор. Я использую их, чтобы сушить свитера.

Каждый вечер мы с Адольфом ходили гулять. Отдыхать всегда садились на одну и ту же скамейку в том секторе города, который раньше был закрыт для нас. Время летело быстро, наступило начало июня. На улице приятно и тепло. Наше первое лето на свободе.

Иногда мы покидали лагерь, чтобы прогуляться по полям. Местность вокруг Терезиенштадта была холмистой и почти невероятно прекрасна. Часами мы бродили между полями и фруктовыми садами. Время от времени проходили мимо крестьянских дворов. Те выглядели пришедшими в упадок и заброшенными. Некоторые пустовали, в других жили только старики, женщины и дети. Во время войны почти всех трудоспособных мужчин отправили на фронт или на принудительные работы, а сразу же после окончания войны началось изгнание судетских немцев. Многие дома стояли пустыми, хозяева разбежались. Поля опустели, поскольку не осталось никого, кто мог бы их обработать.

Однажды мы отправились в Лейтмериц, примерно в часе ходьбы от Терезиенштадта.

По дороге проходили мимо огромных клубничных полей, полных спелых ягод. Никого не увидев, мы направились к ближайшему дому.

Дверь открыла крестьянка.

– Можно ли собрать корзину клубники? – спросил Адольф по-чешски.

– Мы заплатим, – сказала я, протягивая женщине купюру.

Мы как раз получили немного денег. Крестьянка помотала головой.

– Берите сколько хотите.

Мы собирали ягоды, пока корзина не наполнилась, а после просто продолжали собирать. И ели клубнику, пока не закончилось место в желудках.

В другой раз я вышла из лагеря одна. Путь мой лежал через небольшой городок, каких было много вокруг Терезиенштадта. Царила летняя тишина, на улице никого, даже небольшая рыночная площадь лежала, словно вымершая. На ее краю стояло дерево, к которому был прислонен велосипед. Велосипед! Он очень пригодился бы мне. До лагеря далеко, и я устала. Я быстро решилась: села и поехала обратно в Терезиенштадт. Угрызений совести не было. Все так поступали. Мы присваивали себе вещи, когда находились за пределами лагеря. Время нас научило: если тебе что-то нужно и есть возможность это получить – бери, твое! У нас так много отняли, теперь берем мы!

Почти не осталось магазинов, которые не были бы полностью разграблены. Их двери открыты, внутри только пустые полки. То, что не разграбили проходившие войска, брали убегавшие люди.

Однажды Арнольд Киршберг вернулся с прогулки с рулоном ткани под мышкой – красивая белая хлопчатобумажная ткань в оранжевый горошек. Кроме того, он взял где-то бутылку бренди.

– Это я освободил, – гордо объявил он, подняв бутылку жестом триумфа. Половину ткани отдал мне. Там хватало на одно платье.

– Остальное – для моей жены, – объяснил он.

Где была его жена, он не знал. Как и то, увидятся ли они когда-нибудь снова. В Освенциме пару разлучили, и он не знал, жива ли она. Ее звали Марго, как и меня.

Мы слышали, что в оккупированной американцами зоне должны быть созданы лагеря для тех, кто готовился к эмиграции или еще не знал, куда отправиться: DP-Camps. DP – обозначение перемещенных лиц, людей, которых выселили и которые нигде не были желанными. Сюда относились и мы с Адольфом. Не на своем месте – вот что я действительно чувствовала. Мне было 24 года, и я понятия не имела, что делать. Отправиться к тете Джетти в Бразилию я собиралась лишь в том случае, если не останется другой возможности. У Адольфа все было иначе. В США у него жила сестра, которую он очень любил. Хотя и не знал, как у нее дела, жила ли она по старому адресу.

Наступили последние дни в Терезиенштадте. Вскоре нас поместят в лагерь для перемещенных лиц. И тогда нужно будет окончательно решить, куда хотим отправиться.

Однажды вечером мы снова сидели на нашей скамейке, когда Адольф спросил:

– Ты можешь представить себе жизнь со мной?

Он хотел жениться на мне. Женитьба означала влюбленность – так я всегда думала. Влюблена я была в Филиппа Левина. Влюблена настолько, что не могла уснуть, была счастливой и несчастной одновременно. Теперь я не была ни счастливой, ни несчастной. Просто застыла. Была ли я влюблена в Адольфа? Мне все еще требовалось время, чтобы признаться себе в подобных чувствах, чтобы снова стать человеком. Чувства были для меня связаны лишь с болью, с воспоминаниями.

Адольф чувствовал то же самое. Возможно, эта боль сделала нас друг к другу ближе, чем любовь. Мы вместе пережили освобождение.

Мы стремились к жизни, к нормальной жизни. Хотели работать, что-то создавать. Снова хотели ощущать безопасность, защищенность, все то, что потеряли. Я хотела попытаться восстановить потерянное вместе с Адольфом.

И сказала «да». Он подарил мне обручальное кольцо своего отца. Обручальные кольца – единственные драгоценные украшения, которыми можно было владеть в Терезиенштадте. Адольф носил кольцо постоянно и таким образом сохранил его на протяжении всего пребывания в лагере. Я надела кольцо. И больше никогда не сниму.

– Я хочу жениться как можно скорее, – сказал Адольф. – Еще здесь. Хочу уехать из Терезиенштадта с тобой, мы будем как муж и жена.

26 июня, ровно за день до того, как последний раввин покинул Терезиенштадт, нас обвенчали по еврейскому обряду.

Церемонию провел раввин Нойхаус. Вместо хупы четверо наших друзей держали над нами талит в качестве свадебного балдахина. Вина не было, так что Арнольд вручил нам бутылку бренди, которую «освободил» во время одного из набегов на окрестности. К сожалению, сам он не смог прийти на свадьбу, потому что снова заболел. Вместо этого одолжил собственные брюки Адольфу, брюки которого были уже сильно изношены, и пояс. Свадебное платье я сшила сама за последние несколько дней – из той самой оранжево-белой ткани в горошек.

Традиционно на еврейской свадьбе жених должен разбить стакан. Поскольку стакана не было, мы завернули старую фарфоровую чашку в кусок ткани. Адольф наступил, и та раскололась на множество осколков. Один из них я сохранила до сегодняшнего дня.

В конце церемонии нам вручили рукописное свидетельство о браке на арамейском языке с указанием наших еврейских имен.

«Хана бат Гитель» – «Ханна, дочь Гитель». Гитель – еврейское имя моей матери. В самом низу кетубы – оттиск гербовой печати, лагерный штемпель Терезиенштадта.

После церемонии мы пригласили друзей на кофе и торт. Большой торт приготовила госпожа Блау, начальница Адольфа по кухне. Большинство друзей подарили нам стихи. От Евы, женщины, рядом с которой я сидела на работе со слюдой, получили цветы. Оказалось, Адольф знал Еву еще по Берлину, когда оба работали в еврейской общине. Ева тоже была защищена работой со слюдой, ее не депортировали. Цветы она обнаружила на лужайке на окраине Терезиенштадта, в ранее запрещенной части, там, где город граничил с полями и пастбищами для коров. Цветы, по ее словам, с риском для жизни протащила между ног пасущихся коров. «Чтобы у вас был свадебный букет». Она и не знала, как называются такие цветы, и поэтому мы называли их просто «коровьими цветами».

После свадьбы нашли общую комнату в доме, где у меня был чулан. Нам всегда было ясно, что мы станем жить вместе только после свадьбы. Не хотелось быть одной из многих парочек, которые нашли друг друга в Терезиенштадте, а затем расстались. Хотелось начать новую жизнь, с самого начала.

Комната только для нас! Мы пытались быть как можно более нормальными в этой по-прежнему абсурдной ситуации. Мы были супружеской парой. Ходили на работу каждый день – причин не делать этого не было. По вечерам забирали еду из кухни. Между тем Терезиенштадт был полупустым, но повседневная жизнь продолжалась. Мы ждали, когда нас увезут. А до тех пор просто действовали как раньше.

30 июня, через четыре дня после нашей свадьбы, Адольф получил телеграмму от сестры Ильзе из Америки. Она пришла с военной почтой и была адресована властям Терезиенштадта с просьбой разыскать Адольфа. Как мы узнали позже, Ильзе каждый день просматривала газеты, где публиковались списки выживших. Однажды она наткнулась на имя Адольфа в немецкоязычной газете «Нью-Йоркер цайтунг».

В тот момент, когда он держал телеграмму в руках, изменилось все. То, что он нашел сестру, подарило ему новую цель в жизни. Мать спасти не смог, и это мучило его каждый день. А теперь снова появилась надежда. У него все еще была семья.

Для Адольфа все стало совершенно ясно. Он твердо решил эмигрировать.

Он больше не хотел жить среди людей, которые убили его мать.

Я так уверена не была. Я знала, что поеду с Адольфом куда угодно. Однако по собственной воле никогда не выбрала бы Америку. По крайней мере, не так быстро. Втайне я думала, как бы выглядело возвращение в Берлин. Осознанным размышлением это не назовешь. Мне просто казалось странным, что я больше никогда не увижу свой город, свою родину. Когда я узнала, что знакомая возвращается в Берлин, я дала ей письмо. Оно было адресовано Кемплерам, Фазаненштрассе, 70. Я надеялась, что они все еще там. Это была осторожная попытка восстановить связь с Берлином – и с людьми, которые так много сделали для меня.

Теплым летним днем в начале июля мы выехали из Терезиенштадта – в вагонах для скота. На этот раз они должны были отвезти нас на свободу. Нас не беспокоило, что это вагоны для скота. Мы думали, что все могло быть только лучше.

Немного вещей, которые у нас остались, погрузили. Взяла я и велосипед. Потом мы сели в вагоны. Двери закрыли, и мы двинулись с вокзала со скоростью пешехода. Я радовалась, что ничего не видно. Это было ненастоящее прощание. Не хотелось испытывать никаких чувств. Просто смотреть вперед. Одна глава закончилась, вот и все. Новая глава началась.

На полу вагонов были разложены матрасы, на которых мы могли сидеть. В нашем вагоне были наш друг Курт и другие, кого мы знали. В какой-то момент мы обнаружили, что двери не заперты. Мы раздвинули щель пошире и выглядывали наружу.

Мы видели, как мимо пролетали деревья, луга и поля, чувствовали воздушный поток. Пахло сеном и летом.

– Вот это разница! – заметил Курт. – Прямо удовольствие в отличие от наших предыдущих поездок в вагоне для скота!

Путешествие по железной дороге не заняло много времени, оно прошло через Прагу в Пльзень. Там, на границе советской и американской зон, ждали американские военные грузовики – солдаты армии США, которые должны были доставить нас в лагерь для перемещенных лиц в Баварии.

Мы с нетерпением ждали поездки на грузовиках. Наконец-то можно было лучше увидеть местность. Мы ехали через Богемский и Баварский леса. Горы, ширь, от которой отвыкли мои глаза после всех этих лет, проведенных в Берлине, сначала ограниченных комендантским часом, а затем скрытых в мрачных комнатах, а после серыми стенами Терезиенштадта. Наши прогулки в Лейтмериц были чем-то иным. Мы всегда возвращались в лагерь. Теперь же двигались вперед, с неизвестной целью.

Поездка проходила по извилистым горным дорогам через еловые леса, над которыми низко стояло темно-золотое солнце. Наш друг Курт лежал наверху на брезентовом навесе, закрывавшем грузовое помещение. Он покачивался и наслаждался теплом. Ехали длинной колонной. Наш грузовик был вторым впереди. С одной стороны крутые горные склоны, с другой – такой же крутой спуск в долину. Наконец мы достигли перевала. Теперь все шло под откос. Дороги были крутыми. Внезапно мы почувствовали странный запах.

– Тормоза! – крикнул кто-то. – Тормоза перегорают!

В этот момент водитель прямо перед нами потерял управление. Грузовик съехал вперед, много пассажиров выпало и покатилось по склону вниз. Наш водитель рванул руль и въехал в отвесную скалу. Курта, который все еще лежал на крыше, выбросило наружу. Все мы вылезли и подбежали к нему, но тот уже поднялся на ноги.

Курт не пострадал и сразу же убежал с другими мужчинами вниз по склону горы. Оттуда слышались крики.

Остальные грузовики успели вовремя затормозить, но на крутом склоне лежали раненые из первой машины. Они истекали кровью, стонали и кричали. Наконец мы услышали сирены, прибыла полиция и несколько машин скорой помощи, чтобы доставить пострадавших в госпиталь. Курта тоже взяли, вопреки его желанию. Он был весь в крови, но санитары не поняли, что это кровь пострадавших, а не его собственная.

Меня словно оглушили. Я не могла поверить, что, возможно, некоторым пришлось умереть таким образом в первый день на свободе.

Ночь мы провели во временном жилище, на электростанции у подножия гор. Спали на голом кафельном полу. Только на следующее утро добрались до лагеря для перемещенных лиц. Въезжая туда, в нашем грузовике внезапно заплакала женщина. Потом мы все это увидели: вокруг лагеря тянулся забор из колючей проволоки. Началась паника. Приехать из концентрационного лагеря и снова оказаться за колючей проволокой!

Обитатели почему-то назвали лагерь «Виндзор». Унылое место. Бараки примитивные, почти как в Терезиенштадте. Мужчины и женщины размещались отдельно, в том числе супружеские пары. Это сбило с толку. Мы были женаты всего несколько дней. Для нас это унижение – быть разлученными друг с другом. Также в гетто они ограждали мужчин и женщин от встреч. Примерно на второй день после приезда у Адольфа был день рождения.

Я бы с удовольствием купила ему цветок, но пока нас не выпускали из лагеря. Мы были заперты.

Я бегала по лагерю в поисках чего-нибудь, что можно подарить мужу. Возле забора из колючей проволоки росло немного травы, а на ней несколько желтых цветов. Они выглядели точно так же, как наши «коровьи цветы» из Терезиенштадта. Я побежала туда и сорвала их в память о Еве – и в качестве первого подарка моему мужу.

Лагерь «Виндзор» находился в ведении ЮНРРА – Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций. Через несколько дней мы собрали делегацию, которая должна была пожаловаться от нашего имени руководству лагеря на условия жизни. Адольф тоже был там. Сотрудники ЮНРРА были совершенно перегружены организацией лагеря, они признали это сразу, когда делегация пожаловалась на заточение и колючую проволоку.

– Люди приходят отовсюду, – сказал Адольфу один из членов комитета ЮНРРА. – Из концентрационных лагерей, с улицы, даже из лесов. Просто слишком много.

Каждый день люди выходили из убежищ, их собирали во всевозможных местах, где они оказались на маршах смерти. Группы заключенных просто оказались где-то оставлены эсэсовцами, которые в последние дни войны пытались спасать собственные шкуры. Освобожденных заключенных из всех лагерей нужно было собрать и разместить. Существовало всего несколько лагерей для перемещенных лиц, и почти все – в американской зоне оккупации.

Германия погрузилась в хаос. Города лежали в руинах, пути сообщения были разрушены, и всем хотелось одного: домой. Солдаты, подневольные рабочие, бывшие заключенные концентрационных лагерей – тысячи, десятки тысяч перемещались по Германии жарким, ярким летом 1945 года.

И все, у кого не было дома, оказались в лагерях для перемещенных лиц.

После того как всех разместили, ЮНРРА начала открывать чисто еврейские лагеря. Первоначально некоторым бывшим заключенным концентрационных лагерей пришлось делить барак с бывшими нацистами.

Неделю спустя мы прибыли в Деггендорф-ан-дер-Донау, недалеко от Баварского леса. Лагерь состоял из множества зданий. Территория, где находился лагерь, раньше была военной базой. Маленький городок располагался совсем рядом, туда можно было даже дойти пешком. Самое важное то, что никакого забора не было. Мы могли просто так выйти в леса и холмистую местность.

Молодые люди – и их большинство – размещались в большом здании. Люди постарше делились на небольшие группы. Мы, как супружеская пара, получили собственную комнату.

Адольф сразу устроился на работу в администрацию лагеря. Наша комната находилась рядом с конторами управления, прямо у входа. Каждый день мы могли видеть из нашего окна, что поток людей, переходивших из лагеря в лагерь и искавших других выживших, пока не иссяк. Большинство лагерей для перемещенных лиц располагались недалеко друг от друга. Беженцы путешествовали из одного лагеря в другой в надежде снова обрести родственников или друзей. В основном молодые люди искали тех, кого знали раньше. Они выжили в лагерях, в убежищах или в лесах. В Деггендорфе многие остались просто жить, даже если никого не нашли. Здесь, по крайней мере, они были среди людей, которые испытали то же самое.

Всем нам требовалось время, чтобы вернуться к нормальной жизни. Мы должны были понять, что эта жизнь означала и ответственность. В конце концов, мне исполнилось двадцать три года, когда я приехала в Терезиенштадт. Но многим было по пятнадцать или шестнадцать лет, когда их разлучили с семьями. Юность они провели в лагерях, одинокие и безымянные. Всегда следовали только приказам, никогда не принимали собственных решений. Теперь же остались без семьи. Они не научились тому, что такое нормальное общение. Каким-то образом выжили, по счастливой случайности или благодаря сильной воле, каждый сам по себе.

И девизом все еще было: плыви или тони! Их воля к выживанию еще не была сломлена. Эти молодые люди снова стали людьми почти как в замедленной съемке. Все мы ели, сколько могли, и стали заметно толще. На ранее выбритых головах выросли волосы, девушкам выделили красивые платья, а мальчикам – рубашки и штаны, и вскоре скелеты с запавшими глазами и торчащими носами превратились в совершенно обычных молодых людей. И все же они по-прежнему были травмированы. Пришлось заново учиться тому, что они люди. Люди с именами.

Мне было легче. У меня был кто-то, кто поддерживал меня. С Адольфом я чувствовала себя защищенной. Несмотря на это, мне нужно было привыкнуть, что я замужем. С тех пор как я скрывалась, все решения я принимала в одиночку. Теперь кто-то принимал их за меня. Адольф решал, что происходило, например, что мы поедем в Америку. С одной стороны, я радовалась, что могу передать немного ответственности. С другой – нужно было сначала понять, что я больше не принимаю решений о своей жизни одна.

Я всегда старалась принять реальность.

Возможно, именно поэтому я и выжила. Теперь требовалось понять, что смерть матери и брата была частью этой реальности. Даже если я и не знала, как они умерли. Даже если не было могилы.

Только в нормальном состоянии Деггендорфа я смогла отдаться боли выживания. Я думала о матери. Она оставила мне только одно: «Береги себя. Постарайся изменить свою жизнь к лучшему». Ее желание сбылось. Она направляла меня, ее рука точно была надо мной, над моей жизнью.

Теперь я начала брать свою новую жизнь в свои руки.