Я жила одним днем. Позволяла себе плыть по течению. Все проходило мимо меня, не касаясь по-настоящему.

Пришла зима, вторая с тех пор, как меня разлучили с семьей.

Я все еще работала со слюдой. После работы приходилось убирать комнаты и коридоры в бараках для престарелых. Для этого были только метлы, несколько тряпок из рваных картофельных мешков и холодная вода. Каждый вечер мои пальцы были негнущимися и замерзшими до синевы.

Из-за того небольшого количества еды, которое нам давали, энергии не хватало, мы очень мерзли. Хуже всего было видеть стариков. Они прозябали в бараках сотнями, никто не заботился о них. Те, кто еще мог ходить, бродили по улицам и выпрашивали суп перед пунктом раздачи еды. Большинство были слишком слабы даже для этого. В какой-то момент у стариков не осталось сил ходить ночью в туалет, мыться у колодца, стоять с жестяной миской в очереди за едой, и они приходили в состояние запущенности, голодали, теряли бодрость и умирали. Все родились в прошлом веке. Кто бы мог подумать, что в пожилом возрасте дети не смогут уважать их и заботиться и они, словно собственные тени, будут блуждать по чужим улицам и просить хлеба у чужих, чтобы в конце концов умереть в ледяном бараке?

Комендатура и совет старейшин под председательством нового старейшины евреев Бенджамина Мурмельштейна решили снова сделать лагерь образцовым после массовых депортаций.

Началась новая акция по благоустройству. На этот раз много работать пришлось именно женщинам, поскольку большинство трудоспособных мужчин уже депортировали.

Мурмельштейн оказался почти столь же ненавидим заключенными, как и комендант лагеря Рам, – его подозревали в сотрудничестве с СС и в том, что он прежде всего ищет собственную выгоду.

Многих наиболее популярных членов самоуправления депортировали с последним транспортом или расстреляли до этого в «Маленькой Крепости». Одним из последних был Лео Бэк. Ему доверяли, на него возлагали надежды. В начале пребывания в Терезиенштадте раввин и философ тайно читал доклады и проводил семинары.

Теперь он пытался что-то противопоставить смерти как духовный пастырь. Бек был президентом Имперского представительства немецких евреев в 1933 году и боролся с постепенной потерей наших прав. Он не использовал множество возможностей для эмиграции и был депортирован в Терезиенштадт в 1943 году. Мы познакомились еще тогда, когда он был раввином в Берлине. В лагере я встретила его вновь, когда он воздавал последние почести мертвым.

В феврале прибыли поезда-невидимки. Мы их не видели. Мы услышали звуки: открытые товарные вагоны, в которых лежали люди, мало похожие на людей. В начале февраля 1945 года они прибыли в Терезиенштадт. Об этом мы услышали от рабочих команд, которые помогали выгружать живых и мертвых, от медсестер, ухаживавших за ними. Многие покидали вагоны мертвыми. Они погибли в пути, от холода, голода, истощения или сыпного тифа. Нас держали подальше. Мы по-прежнему не знали, что на самом деле происходило на востоке. Очень мало кто их видел, этих ужасно худых людей. Хотя мы почувствовали присутствие. И заметили, потому что появился сыпной тиф. Если кто-то заражался, шансов выжить было мало. Заболевали один за другим. Госпиталь был переполнен, поэтому устроили огромные больничные бараки. Мы начали подозревать, что для наших семей и друзей, которых туда депортировали, почти не оставалось надежды. «Восток» постепенно обретал форму. Мы его не видели, лишь предполагали, чувствовали, предвидели – страдание, смерть.

В начале февраля стало известно, что прибыл новый транспорт. Медсестра прибежала к нам в казарму, чтобы сообщить новость.

– Люди со строительства бараков вернулись!

Блоха Брюнель был на строительстве бараков.

– Где они? – поинтересовалась я.

– В карантине.

Вместе со многими другими женщинами я побежала к запертой и охраняемой казарме, куда мужчин поместили на строгий карантин. Наверху они собрались у окон и смотрели на вниз. Некоторые из нас нашли того, кого искали, и махали в ответ. Я искала Блоху, но нигде не видела.

Через несколько дней стало известно, что команда участвовала в боях в местечке под названием Вульков, недалеко от Франкфурта-на-Одере. С недавних пор там слышались выстрелы и взрывы приближающегося фронта. Русские стояли на Одере, недалеко от Берлина. Однажды ночью мужчин со строительства барака спешно погрузили в вагоны для скота – они должны были вернуться в Терезиенштадт до того, как придут русские. Поездка, на которую обычно требовалось всего несколько часов, длилась много дней.

Строительство бараков в Вулькове – проект Эйхмана.

В 1943 году, задолго до моего приезда в Терезиенштадт, туда отправили первую рабочую группу: двести особенно крепких мужчин и двадцать женщин. Они должны были построить бараки, бункеры и бомбоубежища в лесах, чтобы туда могло переехать Главное управление имперской безопасности, окажись Берлин под угрозой. Им обещали: когда проект завершится, их вернут в Терезиенштадт. Кроме того, они должны были назвать имена близких в лагере. Сначала никто не знал причину. Лишь по возвращении из Вулькова эти люди обнаружили, что ни одного родственника не депортировали. Перед отъездом Блоха назвал меня своей невестой. Так что, возможно, я все еще была там не только благодаря умению работать со слюдой. Может, я выжила благодаря прежде всего Блохе.

Теперь, в начале 1945 года, бараки и бомбоубежища в Вулькове утратили смысл. Главное управление имперской безопасности никогда бы им не воспользовалось, поскольку белорусский фронт уже стоял у Кюстрина и Франкфурта. Заключенных и эсэсовцев погрузили в железнодорожные вагоны и отправили обратно в Терезиенштадт. Они затребовали большинство вагонов для себя, и поэтому заключенные теснились и жались друг к другу в этой мучительно долгой поездке. Поезду приходилось совершать объезд – большинство мостов взорвали. Снова и снова он попадал под авианалеты, а затем часами не двигался с места. В вагонах было очень холодно. Когда усталые, голодные, замерзающие люди выходили по ночам, эсэсовцы выводили их с оружием наготове, хотя они и так были не в состоянии бежать.

После многодневного блуждания мужчины добрались до Терезиенштадта. Нацистская бюрократия все еще функционировала с абсурдным совершенством.

Рейх был на грани краха, атаки шли со всех сторон, почти весь транспорт конфисковали в военных целях. И все же нашли локомотив, чтобы вернуть горстку заключенных в Терезиенштадт, – потому что Эйхман обещал.

Как-то вскоре после того, как мужчины из Вулькова вышли из карантина, я шла, как и каждый вечер, по коридору казармы к моей спальне. Навстречу двигался мужчина, широкими шагами направляясь прямо ко мне. Сначала я смогла различить лишь очертания, но он показался мне странно знакомым. Когда уже почти остановился передо мной, я увидела, что он держит руку на перевязи, а толстая повязка обмотана вокруг головы и шеи. Где-то посреди этой повязки были спрятаны очки: примитивная модель в отвратительной оправе. И я узнала его: Адольф Фридлендер, председатель правления Культурбунда.

– Марго! – воскликнул он.

Раньше мы обращались друг к другу на «вы», если вообще когда-нибудь перекинулись парой слов. В то время ему было почти тридцать лет, а мне восемнадцать. Теперь он просто произнес мое имя и улыбнулся. Видеть его было словно вернуться домой, в Берлин, в тот, который когда-то существовал.

– Откуда ты? – спросила я.

– Из Вулькова.

– Тогда, может, знаешь моего друга. Все зовут его Блоха.

– Блоха, да, он был с нами. До недавнего времени.

– Где он теперь?

Адольф колебался.

– Говорят, сбежал. По крайней мере, пытался. Но его поймали.

Адольф не знал, застрелили Блоху или отправили на восток. Если бы он потерпел еще несколько дней или недель, то вернулся бы вместе с остальными в Терезиенштадт. И выжил бы.

Мы с Адольфом сели на ступеньку и разделили сигарету.

Часть моей прежней жизни вернулась. Поскольку мы жили в одной казарме, видеться могли часто. Внезапно у меня появилось много свободного времени: слюдяные бараки закрыли, и никто не сказал причину. Адольф, в свою очередь, не получил назначения на работу. Ему приходилось ходить в больницу, лечить фурункулез – по этой причине он носил толстые повязки, – но остальное время тоже был в основном в казарме. Мы провели много часов вместе, делились едой или половинкой сигареты и разговаривали об общих друзьях. Возможно, многих из них больше не было в живых, или они находились далеко в эмиграции. И все же мы чувствовали себя снова ближе к ним, ведь смогли поговорить о них. Я рассказывала Адольфу о своем годе нелегального положения, а он – о первом пребывании в Терезиенштадте до того, как уехал в Вульков.

– Тогда я сразу заявил о своем желании попасть на самые тяжелые работы, – рассказал он. – Там получали немного больше еды и можно было работать за пределами лагеря. В транспорте, на котором я приехал в Терезиенштадт, я познакомился с молодым человеком по имени Роберт Вакс – он очень хотел попасть на самые тяжелые работы. Мы подружились и планировали остаться вместе.

Роберт Вакс – наполовину еврей. Его отец-христианин не хотел расставаться с женой-еврейкой и попал за это в концлагерь.

Немного позже мать получила известие, что одного из ее детей депортируют в Терезиенштадт, поскольку они были смешанной расы. Но кто уедет, а кто останется, решать ей самой. Сын или дочь – выбор, который был для нее невозможен. В конце концов Роберт принял решение за нее: вызвался добровольно, чтобы его сестра могла позаботиться о матери. Так он попал в Терезиенштадт.

– Мы работали в карьере. Утром нас отвозили туда на грузовике. Мне было труднее работать, чем Роберту, в конце концов, я старше его больше чем на десять лет. Когда я был измотан, Роберт сказал: «С этого момента ты всегда будешь делать на одно движение лопатой меньше, а я – на одно больше».

Через некоторое время отряд задействовали на строительстве дорог, в обычной дорожно-строительной компании. В первый обеденный перерыв заключенные просто сидели и ждали, когда закончится перерыв, потому что еды не было.

– Что случилось? – спросил начальник. – Почему вы не едите?

– У нас ничего нет, – сказал кто-то.

– У меня никто не работает, не поев, – объявил начальник и сразу же отправил регистраторшу готовить овощной суп и носить его заключенным.

Водители грузовиков, которые каждый день возили мужчин на работу из концентрационного лагеря, всегда были заинтересованы в черном рынке.

Они приносили из дома еду и обменивали ее у заключенных на сигареты.

Однажды Адольф выменял целую салями. Он собирался не есть ее сам, а торговать в лагере. Чтобы протащить колбасу мимо охраны, прикрепил ее к подтяжкам, так что она свисала внутри штанины. Обычно охрана состояла из чешских или немецких полицейских, которые дальше заключенных не контролировали.

Только именно в тот день там были и эсэсовцы, чтобы обыскивать заключенных на предмет контрабанды. Адольф быстро попытался развязать подтяжки, но узлы оказались слишком тугими, ему не удалось развязать их достаточно быстро. И вот уже он перед охранником. На его счастье, он попал к чешскому жандарму, а не к эсэсовцу. Тот ощупал его брюки. Прикоснувшись к салями, он сделал паузу и посмотрел на Адольфа.

– Что там у тебя? – спросил он по-чешски. Адольф немного говорил по-чешски и честно ответил:

– Салями.

Другое в голову не пришло. Жандарм пропустил его, не сказав больше ни слова.

Вернувшись в лагерь, Адольф сел и съел всю колбасу, которая предназначалась для бартера. После у него ужасно болел живот.

– Другим это не удалось. Ганса Манассе, одного из моих друзей, обыскал эсэсовец. У него с собой было несколько зеленых яблок. Было рано, яблоки даже не созрели. Он отправился на восток следующим транспортом.

Адольф особенно страдал из-за того, что матери не было с ним. После закрытия Культурбунда он работал в управлении еврейской общины. Однажды его мать, которой было за шестьдесят, отправили в Терезиенштадт в транспорте для престарелых. Но в тот день, когда все оформили, вместе с другими поездами, предназначенными для Польши, СС, очевидно, посчитало, что это происходит недостаточно быстро. Руководители распорядились, чтобы и поезд, где находилась мать Адольфа, также отправился на восток. Ему удалось в последнюю минуту получить освобождение для нее. Но было поздно, транспорт уехал.

Немного позже Адольф получил известие, что направляется в Терезиенштадт в равной степени в качестве компенсации за то, что его мать отправили в лагерь смерти. Она приехала в Освенцим, но об этом он узнал намного позже.

Адольф упрекал себя, что не смог спасти ее. Его тетя тоже была в Терезиенштадте. Когда отряд тяжелых работ Адольфа отправили на строительство бараков в Вульков, его спросили, есть ли у него в лагере родственники, которые должны получать его льготы.

Он назвал тетю, как Блоха меня. Тетю не депортировали. С момента возвращения из Вулькова Адольф увидел, что мог бы ее защитить, и был твердо убежден: мать выжила бы в Терезиенштадте.

Лагерь наполовину опустел. Фронт приближался. К этому времени многие рабочие места стали вакантными. Раньше работа была ключом к выживанию, и найти ее было трудно. Между тем было даже возможно получить одну из желанных должностей на кухне или на продуктовом складе.

Адольфа определили на одну из кухонь, где готовили для лагеря. Кухарку звали госпожа Блау. Она была чешкой и жила в Терезиенштадте с 1942 года. Адольф сразу обратился к ней формально: «Милостивая госпожа». Такого госпожа Блау не слышала со времен Праги! И для него тут же нашлось место. Теперь он руководил распределением продовольствия. Это означало не только, что у нас достаточно еды, но и то, что Адольфу уже было не так тяжело работать.

Однажды утром я проснулась с невыносимой головной болью. Когда поднялась высокая температура, я пошла в госпиталь на обследование. Затем попала в изолятор с подозрением на энцефалит, не имея возможности попрощаться с Адольфом.

Вскоре температура спала. Я больше не чувствовала себя больной, но покинуть изолятор все равно не разрешили.

Как-то я услышала странный звук: нечто стукнуло в окно. Звучало как град – или будто кто-то швыряет камешки в оконное стекло. Я выскочила из постели. Изолятор находился на верхнем этаже, однако окна в больничных палатах размещались так, чтобы мы не могли из них выглядывать. Я быстро побежала в туалет.

Окно там было ниже и хорошо открывалось. Выглянув наружу, я увидела, что Адольф стоит внизу и бросает камешки в мое окно.

Между тем почти наступила весна. Однажды он принес ветку, на которой появились первые почки, и протянул ее мне. Я дотянулась до нее кончиками пальцев и потащила вверх. Счастье, что его не поймали, когда он отламывал ветку от куста! Мне было интересно, откуда она взялась. Ни разу не видела в Терезиенштадте цветущего дерева.

В комнате было много девушек. Подозрение на энцефалит не подтвердилось, и тем не менее меня продолжали держать в изоляторе. Многие даже точно не знали, какая именно болезнь у них подозревалась. Пребывание в изоляторе казалось бессмысленным и почти абсурдным. Почти каждый день приходил врач и осматривал нас, температуру измеряли, время от времени кто-то брал кровь. Иногда нашу кровь сразу вводили обратно с помощью шприца. Потом нужно было ходить вперед и назад с закрытыми глазами, пока врач за нами внимательно наблюдал.

В остальном ничего особенного не происходило. Было скучно. Чтобы занять время, некоторые начали сочинять стихи и читать их друг другу вслух. Вообще в Терезиенштадте писали много стихов. Они переходили из рук в руки, некоторые тайно печатали на машинке в канцелярии, некоторые писали от руки на маленьких листочках. Тот, кому они попадали, списывал их и передавал дальше. Это стихи о лагерной жизни; стихи, адресованные людям на свободе; стихи, которые пытались запечатлеть страдания, обрушившиеся на нас.

В госпитале я провела месяц. Наконец, меня выписали без какого-либо диагноза.

Это было в конце марта. Я получила место на выдаче белья. Одной из странностей Терезиенштадта стало то, что прачечная все еще работала. Даже когда мы все были истощены до костей, даже когда в больничных бараках свирепствовал сыпной тиф и старики сотнями влачили существование и умирали в местах массового размещения: существовал пункт приема белья, где можно было отдать свое грязное белье, которое через несколько дней было готово к выдаче. Нас морили голодом, однако о наличии чистого белья заботились.

Я была счастлива, что у меня остался кто-то, кто заботился обо мне, и гордилась тем, что Адольф относился ко мне серьезно. Впервые с тех пор, как меня разлучили с матерью, я снова почувствовала себя защищенной и спасенной.

А затем вновь организовали рабочий транспорт для строительства бараков. Адольфа вызвали к ответственному оберштурмфюреру СС. Тому самому человеку, который уже руководил последним транспортом в Вулков. Как старший рабочий, Адольф должен был отправиться с ним, но, зная эсэсовца, Адольф решился возражать.

– У меня здесь девушка. И хорошая должность.

Всего несколько недель назад было немыслимо открыто протестовать против приказов. По охране всем было видно, что в этой войне немцам приходится не особенно хорошо. И все же рутина продолжалась. Каждый делал то, что всегда, механически, безучастно. Все ждали, что произойдет. Охранники держались в стороне, не кричали, меньше наказывали, отводили взгляд, когда тайно встречались пары. Очевидно, они боялись в последний момент позволить себе вольность. Могло ли быть так, что они боялись? Боялись наказания? Мести? Нас?

До этого пока не дошло. Просто их страх мог быть опасным. В конце концов, когда-нибудь им могла прийти в голову мысль ликвидировать весь лагерь, чтобы скрыть вину.

Своими возражениями Адольф ничего не добился. Ему пришлось идти на транспорт. Первый поезд отправился в Баварию с небольшим количеством людей и частями бараков. Второй последовал чуть позже.

Однако уже через неделю вернулся. Вся эта акция стала катастрофой для СС. Когда они добрались до места, где надо было построить бараки, эсэсовец-надсмотрщик заметил, что они не взяли с собой ни единого молотка – просто забыли. Надсмотрщик был уже пожилым и принадлежал к третьему гарнизонному набору, потому что молодые были давно на фронте или пали. Теперь ему пришлось бежать в ближайшую деревню и пытаться одолжить молотки у крестьян. Но кто в эти годы был готов что-то одалживать? Даже униформа СС не смогла заставить крестьян отказаться от такой ценности, как молоток. Надсмотрщик вернулся ни с чем. Заключенные связали кое-как несколько бревен, сделав временные инструменты, и начали работать.

Возведение бараков заняло примерно в два раза больше времени, чем обычно. Когда первый был готов, сообщили, что американцы подходят все ближе. Наконец по указанию СС заключенные должны были сложить оставшиеся части в барак и заколотить дверь. Потом их снова погрузили на поезд, вернувшийся в Терезиенштадт.

И в этот раз ему пришлось часто останавливаться. Ночью он стоял часами на рельсах, не двигаясь вперед ни на миллиметр. Хотя наступил март, ночью было по-прежнему очень холодно. Заключенные спали в грузовых вагонах и согревали друг друга.

Тем временем эсэсовцы должны были нести снаружи караульную службу, чтобы никто не убежал. На них была только униформа, никаких покрывал и теплых пальто. Они ужасно замерзли, пока одному из них не пришло в голову, что можно одолжить пару курток у евреев. В итоге весь отряд нес караул перед товарными вагонами в тюремных куртках с нашитыми на них еврейскими звездами.

6 апреля Терезиенштадт посетил представитель Красного Креста Поль Дюнан. После долгих переговоров Красный Крест наконец снова получил доступ в гетто. Постоянно существовала опасность, что Терезиенштадт, как многие другие концлагеря, распустят в последнюю минуту. А это означало ликвидацию. Роспуск означал, что они убили бы всех нас. Хотя Красный Крест уже посещал лагерь раньше, его представители еще никогда по-настоящему не видели тех условий, в которых мы жили. Демонстрировался Терезиенштадт, которого не было.

На этот раз представителя Красного Креста сопровождал по лагерю не эсэсовец, а Лео Бек. Эсэсовцы держались на заднем плане на протяжении всего мероприятия. Все больше и больше заключенных осмеливались присоединиться к делегации. Они просто молча шли следом. В результате за маленькой группой следовало множество людей. И я была среди них. Я присутствовала, когда Терезиенштадт показывали впервые таким, каким он был на самом деле.

Красный Крест добился, чтобы лагерь не распустили. Он должен был продолжать существовать и служить в качестве приемника для заключенных из других концентрационных лагерей.

Однажды к нам медленно въехал поезд. Это было примерно 20 апреля 1945 года. Вместе с многими другими меня забрали с работы и отвели к вокзалу.

Мы смотрели, как он прибывает – бесконечные вагоны для скота. Мы понятия не имели, что это должно означать. Метр за метром поезд продвигался вперед, пока не остановился и не раздался визг тормозов. Мы не трогались с места, стояли несколько минут у железнодорожных путей и ждали. Затем двери вагонов отодвинули.

Они просто выпали, или их вытолкнули: люди, которые больше не были людьми. Многие были мертвы, но они почти не отличались от живых: глаза глубоко запрятаны в глазницах, щеки впали. На лицах выделялись лишь острые носы. На людях было что-то вроде полосатой пижамы, но в основном это просто лохмотья, с обнаженных плеч и рук свисали обрывки ткани, которые когда-то были куртками. Вместо обуви – деревянные башмаки. Вряд ли у кого-то была целая пара обуви. У большинства только один башмак, некоторые вообще без. У кого-то были отеки, и ноги из-за этого опухли так, что напоминали слоновьи культи. Другие были просто скелетами. Что-то упало мне на руки, какой-то человек, настолько слабый, что пришлось его нести. Он был легким как перышко.

Эти люди прибыли из Освенцима. Мы узнали, что и невидимые поезда оттуда. В то время Освенцим только что освободили. Мы об этом ничего не знали.

Транспорт, который сейчас приехал, состоял из заключенных, которых СС отправили на марш смерти перед освобождением 27 января. Эсэсовцы предпринимали все возможное, чтобы оставшиеся в живых не попали в руки русских и союзники ничего не узнали бы об истинных масштабах уничтожения.

Почти три месяца люди провели в пути, сначала пешком, длинной колонной. Только мужчины, даже если на первый взгляд они казались бесполыми, как скелеты. Большая часть из них была давно мертва, застрелена, умерла от голода, от истощения. В какой-то момент собрали последних выживших, набили ими в вагоны для скота и отправили в Терезиенштадт, в один из последних лагерей, которые еще не освободили. Многодневная поездка в товарных вагонах без еды и света, вместе с больными брюшным тифом и в ужасной грязи. Многие ее не пережили. Однако все еще были сотни, которые падали нам навстречу.

В этот момент восток обрел название. В этот момент мы узнали о лагерях смерти. И в тот момент я поняла, что больше не увижу маму и брата.

Было непостижимо, что кто-то из них вообще выжил. Мы несли и тащили их с вокзала к близлежащему холму: людей требовалось сначала собрать, а затем распределить по месту жительства. В них больше не было ничего человеческого, глаза пусты, лица словно стерты. Возможно, некоторые даже прибыли в собственной рубашке, в настоящих брюках, с чемоданчиком в руке или рюкзаком на плечах. Освенцим отнял у них все, превратил их в эти фигуры, которые не были ни мужскими, ни женскими, без возраста и неузнаваемыми.

Теперь у меня не осталось никакой надежды. Так как до сих пор мне удавалось выжить, я все время надеялась, что маме и брату это тоже удалось. Я хотела выжить, поскольку хотела снова увидел семью. Чего стоит теперь мое выживание? Многие поезда уехали туда, куда, как я подозревала, направились мои мать и брат.

Изначально мы верили, что там депортированных ждали непосильный труд и голод, но не обязательно смерть. Позже страх перед депортацией становился все сильнее, поскольку никто никогда оттуда не возвращался.

Теперь восток получил не только название, но и лицо. Нечеловеческое и неживое.

В тот день меня назначили младшей медсестрой. Между тем небольшой холм рядом со станцией был населен тощими фигурами. Большинство из них апатично лежало на земле, некоторые бродили, потерянные. Я тоже шла беспомощно и бесцельно сквозь толпу. Мне дали повязку, указывавшую на то, что я младшая медсестра. Но что я должна была делать? Этим людям больше всего требовалась еда. Только у меня ничего не было.

Внезапно кто-то дернул меня за руку. Я остановилась.

– Марго, ты помнишь меня?

Я всмотрелась в одно из этих лиц. Они были похожи друг на друга. Я не знала, кем могла быть эта тень человека.

– Арнольд Киршберг. Ты узнаешь меня?

Арнольд Киршберг – тенор в Культурбунде. Но этот скелет не был Арнольдом Киршбергом.

– Марго, нет ли у тебя куска хлеба?

Постепенно я поняла, что это он, хотя голос даже не напоминал того Арнольда, которого я знала.

– Нет. Подожди здесь! Я принесу что-нибудь. Не уходи!

Я быстро побежала к одному из пунктов раздачи пищи. Мне нужно было как можно скорее раздобыть для Арнольда кусок хлеба.

Прошло некоторое время, пока я вернулась.

Место, где мы встретились, нашла сразу, но людей уже начали делить на группы и отводить на места пребывания.

Группа Арнольда исчезла. Некоторых разместили в бараках, других – на чердаках больших домов. На одном из них я должна была работать. Вместе с несколькими другими женщинами, которые также носили белые повязки, я проходила сквозь ряды людей, лежавших на полу, один рядом с другим. К тому моменту у них были одеяла, но на них все еще были их грязные, прогнившие вещи. Люди стонали и звали меня.

– Сестра, сестра!

Мы приносили воду и пытались мыть людей, как могли. А могли мы сделать только это. Единственное, на что я была способна, это сказать: «Не бойся». Я повторяла это снова и снова, чтобы утешить их, просто чтобы сказать что-нибудь вроде: «Здесь вам больше не нужно бояться».

На чердаке я провела много дней и ночей. Как только появлялось несколько свободных часов, я продолжала поиски Арнольда Киршберга, но нигде не нашла и предположила, что он среди больных брюшным тифом. Болезнь быстро распространялась. Надвигалась эпидемия, поскольку лишь через несколько дней этих больных отделили от других.

Адольф, который в детстве переболел брюшным тифом и поэтому был к нему невосприимчив, вызвался работать в изоляторе. И там он не нашел никаких следов.

Наконец Арнольд сам нашел меня. Внезапно он появился на чердаке, все еще тощий, как жердь. Кто-то дал ему брюки и куртку. В его глазах теперь был не только голод. В них снова появилась какая-то жизнь. Только теперь я по-настоящему узнала его.

Мы впервые заметили это по поведению эсэсовцев. Напуганные солдаты бегали по всему гетто. Они грузили свое имущество на грузовики, которые оснастили большими кузовами. Имуществом было все, что украли у нас. Мы наблюдали за ними с любопытством. В какой-то момент ворота открылись, и первые грузовики выехали за пределы гетто. Верилось с трудом. Нас скоро освободят?

Только уже на следующий день эсэсовцы снова были на месте, правда, без грузовиков. Очевидно, на всех дорогах, ведущих в незанятую Германию, эсэсовцы встречали войска русских. Те направлялись в Прагу, и Терезиенштадт лежал точно у них на пути. Солдатам некуда было деться. Они повернули обратно. Грузовики пришлось оставить позади – они спасли эсэсовцам жизнь.

Однако через несколько дней, 5 мая, комендант Карл Рам покинул лагерь. Эсэсовец встал у флагштока перед воротами и спустил флаг со свастикой, затем сложил его и сунул под мышку. На этот раз они действительно ушли. В каждом транспортном средстве, которое еще как-то работало, они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Потом колонной выехали за ворота лагеря. В тот же день еврейский старейшина Мурмельштейн отказался от должности, а руководство лагеря принял на себя совет старейшин под председательством Лео Бека.

Затем в Терезиенштадт въехала машина. Я видела, как она двигается, через окно казармы, в которой жила, располагавшейся прямо на главной дороге, ведущей в Прагу. Я едва осмелилась выглянуть наружу, поскольку до сих пор было строго запрещено смотреть из окна в эту сторону.

Открытый джип с большим флагом Красного Креста над капотом радиатора.

Позже этот флаг будет развеваться над Терезиенштадтом.

Мы не верим в мир. Царит странное настроение. Никто не радуется, никто не ликует, никто даже немного не меняет свой распорядок дня. Мы выполняем работу так же, как и в любой другой день. Эсэсовцы исчезли и теперь мы освобождены? Как это ощущается, когда тебя освободили? Мы слишком долго ждали этого момента. Он настал, и мы не можем, не хотим верить в это.

Целых три дня живем так же, как раньше. Хотя Красный Крест уже здесь, Красная армия еще не заняла Терезиенштадт. Территория вокруг под надзором немецких войск. Все затаило дыхание.

А потом приходят они, русские.

Я стою у ворот, на дороге в Прагу. Вместе с остальными смотрю, как русские проезжают мимо нас на грузовиках. Я машу им. Ворота открыты – впервые. Там больше нет охраны, никто не может помешать мне выйти. Тем не менее я стою там просто так. Это сон? Правда ли, что я выжила? Осторожно делаю несколько шагов, выхожу на улицу. Я не хочу уходить. Просто хочу посмотреть, правда ли, что я могу уйти и меня не застрелят.

Рядом со мной стоит Адольф. Мы смотрим друг на друга. Вместе мы переживаем освобождение. Момент, который не забудем никогда.