Каждый год родители Элен берут три недели отпуска в августе, две из которых проводят в маленькой съемной квартирке в Гранд-Мотт. Это душная двушка на восьмом этаже в одной из многоэтажек постройки шестидесятых, которые тянутся по побережью бетонными волнами, утыканные оранжевыми и коричневыми маркизами. Цена заоблачная, и Мирей то и дело повторяет, что надо наслаждаться отдыхом, учитывая, сколько они за него отстегнули.
У Элен собственная комната, крошечная и окнами на парковку, но в ней двухъярусная кровать, хоть какое-то разнообразие. Само собой, она спит наверху и сквозь квадратное окно может наблюдать звездное небо и слушать шум моря, голоса прохожих и неутихающий рев автомобилей на дороге.
В семье Пуаро каникулы – это святое, акция одновременно политическая и экзистенциальная. За это время должно окупиться все остальное: учебный год с его жестким ритмом, подъемы в 6:30, субботний шоппинг, бесконечная зима, начальство, вмиг пролетавшие выходные – ежедневный марафон. Кроме того, это была и дань уважения предкам: если уж столько жертв было некогда принесено за право голоса, то ради пятинедельного оплачиваемого отпуска – тем более.
У моря их привычное расписание заменялось новыми ритуалами. Каждое утро Жан спускался в табачную лавку «Гран-Павуа» в одних шортах и сандалиях, даже не приведя себя в порядок. Утреннее солнце приятно грело его небритое лицо. Он неизменно покупал две пачки «Голуаз» с фильтром и газету, которую почитывал за кофе на террасе «Майами», непритязательной кафешки, под безостановочный поток музыки из радио. Итак, он разворачивает Midi Libre и курит, неторопливо потягивая кофе. Такое простое счастье. Мирей присоединяется к нему около девяти, в ее сумке свежий багет, абрикосы и персики, купленные по дороге на рынке. Она тоже заказывает кофе. Спешить некуда. Что они и сообщают друг другу, глядя на суету других отдыхающих.
Элен встает позже всех и завтракает кока-колой и двумя шоколадными булочками, листая разные журналы. В десять или одиннадцать она спускается к родителям, и они вместе идут на пляж. Поставив зонтики, они раскатывают под ними свои циновки, приятно пахнущие соломой, и достают пляжные полотенца ярких расцветок. Каждый занимается чем хочет. Можно читать книжку, плавать или бродить босиком по берегу, дремать, копаться в песке – или купить пан-банья за бешеные деньги у разносчика, горланящего под небом гладким, словно кафельная плитка. Во время отпуска они не считают расходы, при этом не отказывая себе в удовольствии повозмущаться бесстыдством местных коммерсантов, которых охотно обзывают жуликами и прохвостами.
Мирей и Жан часто заходят в воду, держась за руки. Когда вода доходит до пупков, они обнимаются и целуются. Лежа опершись на локти, Элен наблюдает за ними издали с некоторой гадливостью. Солнце отражается от лысины ее отца и плеч матери – ее тело пловчихи кажется чересчур мускулистым и поджарым, что демонстрирует раздельный купальник. Девочка предпочитает не думать, чем они там занимаются, в их-то возрасте; любовь для нее все еще некий мираж, не терпящий ни морщин, ни плеши, не говоря уж о волосах на спине. А уж секс и подавно.
Под вечер, изнуренные жарой, они возвращаются в квартиру, где относительно прохладно благодаря закрытым ставням и двум мощным вентиляторам, работающим без устали. Время принимать душ, проверяя, сняв купальники, насколько успели загореть. Затем Элен, с мокрыми волосами и немного стянутой кожей, листает на балконе Femme Actuelle. Ее отец курит, облокотившись на ограждение – и всю жизнь запах крепкого табака будет вызывать у нее воспоминания об этих ярких ощущениях в предзакатный час, когда она, разнеженная и сияющая, вытянув ноги, чистая-чистая, сидит, наслаждаясь неподвижным временем и морским бризом.
Иногда, чтобы не скучать, мать включает в кухне телевизор, пока готовит ужин – что-нибудь несложное с добавлением помидоров, хамона, чипсов, сыра, время от времени пасты. Звяканье тарелок из прочного стекла, которые они ставят на стол, лязг столовых приборов, пшикающий звук бутылки с газировкой, неясные голоса людей внизу, разглядывающих яхты у причала. Они сидят за ужином, а за окном меркнет свет, окрашивая небо в оранжево-розовые тона и, сходя на нет, бросает на Средиземное море отблески ртути. Эти часы – самые драгоценные, даже лучше, чем те вечера, когда они позволяют себе пиццу или ужин в ресторане, где подают морепродукты.
И вот, когда Элен объявляет им, что Шарлотта пригласила ее на остров Ре и она планирует провести там все лето, разражается скандал.
– И речи быть не может! – с возмущением восклицает Мирей, застигнутая врасплох у раковины, полной посуды.
В своем длинном фартуке она – вылитая Медея, глаза сверкают, губы изогнуты в недоверчивой гримасе. Сама же Элен застыла на пороге кухни, готовая, если что, отступить, а ее отец, поставив локти на клеенку, неторопливо курит в ожидании развития событий. Элен идеально выбрала момент, майский день, суббота после обеда. Сегодня пасмурно, и она обещала скоро встретиться со своей лучшей подругой, которой надеется сообщить радостную новость.
– Я уже выросла! – делает выпад девочка.
– Ничего подобного, – отвечает мать, отвернувшаяся от раковины, чтобы внимательнее разглядеть это новое явление – собственную взрослую дочь.
– Мы никогда не попадаем в истории. У меня похвальные отзывы во всех триместрах, начиная с начальных классов. Я всегда выполняю, что требуется. Я заслужила право провести каникулы, как хочу!
– Я в шоке, – горестно произносит мать, хватаясь рукой за сердце.
– Почему ты больше не хочешь с нами? – спрашивает отец, положив сигарету на бортик пепельницы.
Глядя на нее, он ждет ответа, выпуская дым сжатыми ноздрями. Как всегда, на нем футболка, обтягивающая узкую грудь, бицепсы, натруженные тяжелой работой, и по-прежнему тонкую талию. Движение каждой мышцы тела не менее выразительно, чем мимика, и, судя по напряженным жилам шеи, у него ситуация тоже не вызывает восторга.
– Это ни при чем, – говорит Элен. – Просто я хочу провести время с подругой. Есть же у меня право увидеть что-то еще.
– Ничего ты там не увидишь.
Элен пропускает реплику мимо ушей. Ведь это лишь первая стычка в затяжной военной кампании. Она должна держать себя в руках – унимать злость, от которой щиплет в носу, не выказывать жажду победы. И остерегаться неожиданных поворотов.
– А почему бы твоей подружке не поехать с нами? – решается предложить отец, сделав последнюю затяжку и затушив сигарету в пепельнице с театральной нарочитостью.
– Бред какой-то! – не выдерживает Элен, выходя из себя.
– Почему же? Объясни нам! – требует мать, инстинктивно нащупав слабину дочери.
– Ни почему. У них там есть дом. Они проводят там все каникулы. Вот и все. Не буду я такое предлагать. Это глупо.
– А ты всегда проводишь каникулы в Ла Гранд-Мотт. Вот пусть она и приезжает.
– Ага, добро пожаловать! – поддакивает Жан. Скрестив руки и поигрывая бицепсами.
– Да, а что такого?
Элен не знает, что ответить. Она ступает на очень скользкую почву. Конечно, нет речи о том, чтобы Шарлотта наблюдала все это – близость родителей, даже распущенность, отца, который пукает за столом и пьет кофе, громко прихлебывая, мать, вечно озабоченную наведением чистоты, их невообразимую заурядность, все эти убогие радости и причуды, которых она теперь так стыдится.
Дело в том, что дружба с Шарлоттой стала для Элен своего рода индикатором, с помощью которого она оценивала собственную жизнь. К тому же подружка не стеснялась одергивать ее и вообще была беспощадна к тем, кто нарушает правила хорошего вкуса. Когда они гуляют по городу, ее комментарии – как выстрелы на поражение. Крашеные блондинки с отросшими корнями, мужчины в носках для игры в теннис или в шортах, перебор с косметикой, лишний вес, неряшливые серые мышки из неблагополучных районов, старики на автобусных остановках, горбатые и хромые, шпана в спортивках, семьи мал мала меньше, мужчины в плохо сидящих костюмах из синтетики – все, кто выбивался из ее золотого стандарта, были обречены стать жертвами.
В мире Шарлотты существуют четкие представления о манерах за столом и составлении букетов. Там умеют правильно стелить скатерть и одеваться для похода в театр. Вести себя легко и непринужденно. Там говорят, что счастье попросту невозможно без владения «искусством жить». И Элен перенимает все это. Впитывает, подражает и возвращается домой с пронзающим взглядом. Пару лет назад поведение родителей казалось ей чем-то неоспоримым и естественным. А теперь она только и видит, что постыдные промахи. Мать разговаривает слишком громко, отец волочит ноги, то вдруг вопли на ровном месте, то неуместный смех, и вообще эти их небрежные манеры, как они говорят – «на расслабоне», отчего ей порой хочется провалиться сквозь землю. Как же ее бесят их тупые поговорки: «о вкусах не спорят», «где родился, там и пригодился», все эти приземленные мудрости, от которых ее воротит, никчемность под видом показной терпимости, покорность под маской стойкости, на вид грозной, но на деле лишь подчеркивающей их зависимость. Фига в кармане, бунт лилипутов. В своем поиске родительских пороков Элен превратилась в этакого маленького прокурора, высокомерного и истеричного, она больше не знала, как воспринимать своих предков. Пока, однако, она не решается высказаться открыто, зато мать нападает:
– Ты стыдишься нас, что ли?
Элен с жаром возражает, чуть не плача от бессилия. Да куда там, они все равно не врубаются.
Неделя за неделей Элен не оставляет попыток – она обещает вести себя примерно, еще лучше учиться в школе, хотя это слабый аргумент, ведь она и так круглая отличница. Но она не опускает руки. Она решила перестать улыбаться. За столом она смотрит в свою тарелку и отвечает коротким бурканьем. Атмосфера в доме ниже плинтуса. Их маленький одноэтажный домик напоминает морг. Мирей вылизывает жилище так, словно это вопрос жизни и смерти – доходит даже до того, что она прочищает все замочные скважины ватной палочкой. Жан нашел себе подработку на пару с приятелем, который восстанавливает старую ферму под Шнименилем. Он ездит туда со своим инструментом при любом удобном случае, но, вернувшись со свежим загаром, довольный, быстро теряет бодрость духа, поддаваясь царящему дома унынию. Все настолько плохо, что, когда он целует Мирей в шею, она говорит: «Не сейчас».
И вот однажды вечером он решительно заходит в комнату дочери. Здесь все еще подростковая обстановка: на стене плакат группы New kids on the block, на кровати мягкие игрушки, обои в цветочек, самый обычный школьный стол с вращающимся креслом. А еще напольное зеркало, перед которым Элен любит вертеться, когда раздает воображаемые интервью или разыгрывает сцену со слезами. Но сейчас она просто лежит, вытянувшись на кровати, и читает «Чертово болото» Санд. Когда отец присаживается на краешек, она не удосуживается даже оторвать глаза от книги.
– Слушай, я поговорил с матерью.
Элен не реагирует, но печатный текст превращается в набор нечитабельных закорючек. Она поднимает голову, вся внимание. И надежда.
– Так больше продолжаться не может.
Она смотрит на тяжелую руку отца на своем синем покрывале, пронизанную толстыми венами, похожими на змеек или на ветви плюща, взбирающиеся к плечу. Рабочие руки отца, сильные, способные защитить или внушить страх. Как часто она смотрела на них, когда они отправлялись в путь на каникулах – руки, что сжимали руль и легко управлялись и с сигаретой, и с рычагом передач.
Понизив голос, отец доверительным, хриплым от никотина шепотом напоминает ей о детстве Мирей – пятеро братьев и сестер, смерть отца от рака, когда ей было всего шесть, мать, которую поместили в дом престарелых, откуда та уже не вернулась, боязнь подступающего безумия и все горести маленькой девочки, теперь ставшие ночными тревогами.
– Ей тоже нелегко.
Старый фокус. Отец собирается надавить на ее совесть, классика. Но он опоздал. Она уже вступила в тот безжалостный возраст, когда эгоизм всему голова, а переживания других абсолютно до лампочки. Приступы хандры матери ничто по сравнению с ее мечтами. Она хочет гулять в бикини по белоснежному пляжу под синим небом, кататься на велике, хочет шикарной жизни, которая ждет ее там, на острове на другом конце страны.
– Так что давайте найдем компромисс.
И отец разъясняет ей план. Она проводит неделю с ними в Ла Гранд-Мотт, а потом может ехать к своей подруге. Насчет поездов они все изучат и организуют. Элен бросается к нему на шею и целует.
– Спасибо! Спасибо, папочка!
И тут новый удар.
– Но мы хотим познакомиться с ее родителями. Ты никуда не поедешь, прежде чем мы поймем, что это за люди.
– Но вы же знакомы!
– Пересекались пару раз. А мы хотим поговорить, что тут такого.
«Вот засада», – думает Элен. Она представляет эту сцену: два параллельных мира, неловкая атмосфера, мать со своими подозрениями и комплексами. «Да за кого они себя принимают? У мамаши-то часы за два косаря, не меньше. Нет, ты видел?»
Тем не менее на следующий день она поведала о плане Шарлотте. Та дико обрадовалась и сказала, мол, конечно, не вопрос. Ну разумеется, стерва такая… У самой-то родители все в шоколаде, мать как с обложки журнала, а отец при шевелюре и при «Мерседесе».
Подпольные переговоры длятся две недели. Сначала Брассары пригласили Пуаро к ним на ужин, но эту информацию Элен предпочла от родителей скрыть. Приходится снизить пафос и перейти к формату «по паре бокалов с закусками». Элен, которая даже вообразить не может своих предков в роскошном дворце Шарлотты, снова увиливает. Теперь, в свою очередь, Пуаро приглашают Брассаров на ужин. Элен цензурирует и этот вариант.
В итоге семьи собираются на террасе корнекурского «Единорога». И, удивительным образом, оказавшись вместе, они вовсе не выглядят будто с разных планет. На обеих женщинах коктейльные платья, мужчины в джинсах и рубашках-поло. Все друг другу улыбаются и вообще ведут себя более-менее в одной манере. Мужчины заказывают по бокалу пива, Мирей – томатный сок, мадам Брассар – воду «Бадуа». Чтобы догадаться о различиях между ними, нужно вглядеться в детали: часы, обувь, состояние кожи и зубов, украшения, натруженность рук, а также еле заметные вещи, например жесты и интонации, кто горбится, кто сидит прямее или свободнее, язык тела, то, что шире называют «класс». Море деталей, которые исподволь выдают разницу в режиме питания и увлечениях, иной распорядок жизни, несхожие привычки и судьбу.
Однако по большому счету пропасть между ними была не так уж широка – в конце концов, отца Шарлотты тоже звали Жан. Все четверо родились в провинции, говорили на одном языке, имели не слишком реалистичное, но восторженное представление о Франции и идеализировали государство, к которому предъявляли завышенные ожидания и не менее завышенные требования. «Мы не расисты, но…» Их веру составляли: работа, праздник Рождества, но без мессы, церковь они посещали лишь по поводу крещений, свадеб или похорон. Они охотно судили об окружающих по их машинам, обожали густой картофельный суп, лотарингские паштеты и вина бордо, которые считали лучшими на свете. Обе женщины были мастерицами по части ягодных пирогов, только Мирей Пуаро предпочитала начинку из желтой сливы, а Николь Брассар – из вишни. Оба Жана следили за матчами Кубка мира, смотрели вечерние новости и «Ушуайя», передачу о дикой природе. Мирей с Николь, в свою очередь, обсуждали ведущую Кристин Окран, которую обе боготворили, а еще «Большую шахматную доску» – программу о культуре, причем Караян их восхищал, а Паваротти просто завораживал. И все четверо согласились не говорить о политике.
Так что обе пары родителей мгновенно нашли общий язык, и малейшие признаки напряжения испарились после первого же аперитива. Естественным образом женщины вскоре уселись по одну сторону стола, а мужчины по другую, взахлеб обсуждая «Формулу-1». Дамы заказали по «Эль диабло» с соломинкой, они откровенно веселились. Все это обещает отличные перспективы. Пока никто и не вспоминал о главном вопросе – летних каникулах. После первого раунда напитков месье Брассар предлагает не останавливаться на достигнутом, и вся компания сходится на бутылке розового. Бокалы на столе, все чокаются, Пуаро, конечно, не желают отставать, и ближе к девяти, когда уже темнеет, для них открывают новую бутылку. Все хохочут от души, а Николь кладет руку на запястье Мирей и что-то шепчет ей на ухо. Отец Шарлотты предлагает устроить им экскурсию по заводу, где он директор, что, впрочем, известно всем собравшимся.
– Вот увидите, оно того стоит.
Кто бы сомневался. Вообще-то, оставшиеся на плаву заводы следует посещать хотя бы из принципа. Мы здесь еще помним, как уничтожали текстильные фабрики и металлургию. Когда-нибудь они ответят за то, что разбазарили народное добро – таково, как хотите, мнение Жана Пуаро. Отец Шарлотты не спорит. Он смотрит на ход вещей с фатализмом человека из системы, с готовностью принимающего неизбежное, потому что все понимает. Но наступает время прощаться. Перед расставанием они договариваются обязательно сходить куда-нибудь вместе. Может, поужинать в ресторане, там видно будет. Вопрос о каникулах так и не затрагивается, хотя постоянно висит в воздухе.
Родители Элен возвращаются домой в приподнятом настроении. Эти Брассары люди не только приятные, но и простые, невесть что из себя не строят.
– Но, надо сказать, часики у нее дай боже, – все-таки отмечает Элен.
– Я как-то не заметил, – говорит Жан.
– Сразу видно, денежки у них имеются.
В разговоре то и дело всплывает слово «шишка». Отец Шарлотты – «шишка», и Элен ужасно хочется узнать, что это значит. Очевидно, это не имеет отношения к профессии. И уж тем более к должности вроде директора, адвоката или министра. Но это определение создает вокруг Жана Брассара притягательный ореол престижа, явно ставя его в завидное, хотя и слегка сомнительное положение.
– А что это такое, «шишка»?
– Сложно объяснить, – отвечает мать.
Элен поймет, что к чему, спустя два месяца, по дороге из местечка Жилье, в супермаркет «У» в соседнем городке. Тем утром отец Шарлотты предложил ей поехать с ним за покупками, и она нутром почувствовала, что не вправе отказаться. Шарлотта с матерью отправились на рынок, и, вероятно, ему по какой-то причине не хотелось оставлять ее одну в доме.
Она приехала к ним неделю назад и с самого начала ощутила себя не в своей тарелке. Она думала, что хорошо знает всех троих – ведь сто раз ужинала у них и оставалась с ночевкой, но спустя всего сутки поняла, что здесь царит совсем не та домашняя атмосфера, строгая и одновременно изысканная. В каждой семье есть свои скелеты в шкафу, и вот теперь, когда все зажили одним домом, они вдруг зашевелились. Например, разговоры родителей Элен между собой были пронизаны ехидными полунамеками, чего она раньше никогда не замечала. А Николь только и делала, что придиралась к дочери – по поводу поведения, еды, одежды, манер – пусть и неизменно с наигранной шутливостью. Элен уже подмечала в ней эту склонность к попрекам, но, только живя с людьми под одной крышей, можно оценить вещи в их истинном масштабе. Теперь она лучше понимала, почему братья-близнецы предпочитают проводить каникулы подальше отсюда.
Кроме прочего, старшие Брассары обожали часами перемывать кому-нибудь кости. Однажды, увидав за рулем мужчину с голым торсом, они потом возмущались по этому поводу минут двадцать.
Трудновато в таких условиях чувствовать себя как дома. Тем более что родители Шарлотты во время каникул не придерживаются четкого распорядка. Обедают и ужинают, когда придется, на пляж ходят то утром, то ближе к вечеру, а то и вовсе остаются дома, потому что им хочется целый день валяться на террасе, читая журналы и подремывая в теньке. В результате Элен начинает казаться, что она живет в подвешенном состоянии. Ей не хватает… правил. Ближе к ужину она начинает бродить по дому, как привидение, в надежде на какие-то намеки. У нее дома ужинают каждый день ровно в семь. Хоть какая-то стабильность.
Но по крайней мере завтрак, как ритуал, остается неизменным. Жан Брассар с удовольствием мчится с утра в соседнюю деревню за свежим хлебом и прессой. Когда девочки, немного хмурые со сна, спускаются в столовую из своей комнаты, стол уже накрыт, и на лестнице их охватывает восхитительный запах кофе и поджаренных тостов. Элен чувствует и аромат самого Жана, который ждет их на террасе: в рубашке с подвернутыми рукавами, с влажными волосами он источает этот особый запах ухоженного мужчины, запах буржуазности, сбрызнутой лосьоном после бритья, сводящий с ума. В поношенных мокасинах на босу ногу он разливает всем кофе и спрашивает девочек, хорошо ли они спали. Потом появляется Николь почти всегда в полосатом свитерке. Во время отпуска она носит на запястье тонкий плетеный браслет из красных ниток, который впитает аромат соли и солнца – и их постели, думает про себя Элен.
Вся это теплая компания завтракает, лениво болтая. Потом взрослые начинают листать журналы, не особенно вникая, в основном читая лишь заголовки да подписи под фото. Николь увлекается разгадыванием кроссвордов. По всему дому разбросаны книги и женские журналы. Однако у Элен не создалось впечатления, что здесь много читают. Это лишь предметы интерьера наравне с прочими, вроде дивана с льняной обивкой или картин на стенах – очередные безделушки, украшающие и оживляющие пространство дома.
– Что вы собираетесь сегодня делать, девочки? – спрашивает их Николь.
– Съездим в Ла-Конш, – заявляет Шарлотта, приняв решение за двоих. – Или в Трус-Шемиз, а может, и в Ла-Куард. В любом случае, на пляж.
– Хорошо, – говорит Николь. – А мы?
Жан без понятия. Он сделает, как скажет жена, ему все равно. Что его заботит, так это их меню.
Есть, впрочем, преимущества замкнутой жизни, которые Элен ужасно нравятся. Преступность здесь низкая, киднеппинг практически отсутствует. Даже наплыв туристов летом никак не нарушает местную традицию присматривать друг за другом, эту сытую самодостаточность острова. А еще девочкам разрешается гулять одним, даже по вечерам. Так что они садятся на велосипеды, едут купаться и каждый день встречаются с друзьями Шарлотты, которых та знает с самого детства. Среди них есть Борис, мальчик в белом поло Lacoste, который нравится Элен, правда, он низковат ростом и без устали болтает только о себе.
Девочки возвращаются к пяти вечера, колеся по узкой дорожке через соляные болота, источающие резкий запах серы. Они усталые и запачканные, все пропитанные солнцем, лодыжки в песке, а вдоль позвоночника до самой шеи – золотистый пушок. Ввалившись в дом, они потом очень долго стоят под душем. Время от времени все четверо отправляются поесть мороженого или поужинать. Элен всегда выбирает самое дешевое блюдо в меню. Она пробует вино, которое наливает ей в бокал Жан Брассар. Как же восхитительно пьянеть после третьего глотка, быть загорелой, как карамелька, находиться далеко от дома и зажимать нос от смеха, когда отец твоей лучшей подруги изображает оленя, ревущего в лесной чаще. И какое счастье провести чудесный день и знать, что завтра он повторится.
Двум подружкам позволено гулять до полуночи, и они отправляются на праздничную ярмарку. Пристегнув велосипеды, две девушки с обгорелыми плечами, в светлых нарядах и эспадрильях прогуливаются среди каруселей и лавочек, откуда тянет жженым сахаром, вафлями и яблоками в карамели. У Шарлотты в карманах всегда есть мелочь на сладости или чтобы покататься на автодроме. Они глядят на мальчиков. Встречаются с друзьями и возвращаются в последнюю минуту, хохоча, воображая себя пьяными после двух бутылок пива, а потом стремглав бегут по лестнице в свою комнату и бросаются на кровати, зарываясь в свои волосы, давясь от смеха и даже не почистив зубы.
Но, несмотря на все эти радости и часы полной свободы, Элен все время кажется, будто она закована в корсет, который жмет, какие-то оковы, – и это смутное ощущение особенно напрягает потому, что ограничения призрачны, а стены невидимы, ведь правила никак не прописаны.
Главное – сдержанность.
Но в чем она заключается? Во всяком случае, не в лексиконе. Жан кричит «дерьмо!» направо и налево и кроет «кретинов» на каждом перекрестке. И точно не в одежде. Мать Шарлотты загорает на пляже топлес, а гардероб ее отца весь какой-то потрепанный, в пятнах, даже с дырками – и ему абсолютно наплевать. Это необязательно вежливость в обхождении или уважение детей ко взрослым. Дело было в чем-то ином, более тонком.
Например, однажды Элен слишком громко плюхнулась на диван в гостиной – и тут же ощутила прокатившееся легким ветерком осуждение. С того момента она постоянно себя одергивает и старается во всем подражать Шарлотте: в движениях, в манере накрывать на стол, загорать и смеяться. Она переняла ее интонации и даже научилась так же по-особенному щелкать языком, когда что-то ее раздражает. При этом Брассары щедры к ней, угощают устрицами в самый сезон и сладкими дынями, словно источающими сироп. А Элен пытается с достоинством принимать столь широкие жесты.
К счастью, по прошествии нескольких дней между ней и отцом Шарлотты завязалась забавная ролевая игра. Ему нравилось поддразнивать ее, изображая как бы ее покровителя, заботливого до театральности – он то и дело спрашивал, все ли в порядке, не хочет ли она позвонить родителям, все ли ей нравится, не слишком ли жарко или, напротив, слишком холодно, в общем, обращался с ней, как с капризной принцессой, которой всячески стараются угодить.
Элен хихикает, ей льстит его внимание, она смущается и в то же время наслаждается этим.
К примеру, Николь объявляет, что пора за стол, но встревает Жан: «Боюсь, у Элен могут быть возражения». Девочка заливается краской. В таком духе он подшучивает над ней, всегда мило, ненавязчиво, и постепенно между ними возникает что-то напоминающее тайное соучастие. Наконец-то она ощущает, что есть место, где она может уютно свернуться клубочком. Она – лучшая подруга, юная протеже, которую всем хочется потешить.
А еще этим летом она обнаруживает, что обладает властью, о которой и не подозревала. Прежде она была одной из серых мышек. И вдруг, проезжая мимо на велике и глядя на себя в витринах, она замечает перемену в пропорциях. В пятнадцать лет она уже вымахала выше метра семидесяти, и ее ноги, еще год назад служившие не более чем неуклюжим средством передвижения, привлекают теперь всеобщее внимание. Когда она крутит педали, бежит или просто идет, когда скрещивает ноги, сидя на террасе кафе, или вытягивает после сытного ужина, садится по-турецки и считает складочки на животе или бредет по пляжу, – как парни лет двадцати пяти, так и отцы семейств не скрываясь пялятся на нее. Она пока еще не знала, что делать с этим новым интересом к своей персоне, от которого кружится голова и немного лихорадит. Ей хочется исчезнуть – и в то же время, чтобы все глазели только на нее.
Однажды, когда она надевает свой сплошной купальник в маленькой ванной на втором этаже, ее взгляд падает на отражение в большом зеркале, висящем на двери. Она поворачивается в профиль, сначала одним боком, потом другим, и, прижавшись щекой к плечу рассматривает белые следы от купальника – такие четкие, что напоминают формой платье. А там, пониже спины, все еще немного чужая «новая» попка – этой весной она округлилась так быстро, что на растянутой коже бедер остались тонкие полосочки, которые так сильно ее огорчают. Затем она разглядывает грудь, но здесь, пожалуй, изменения минимальны. Так что она с ленивым самодовольством снова опускает взгляд на свою задницу, оценивает изгиб в пояснице. И немного флиртует со своим отражением – это так мило и невинно. Ей хочется сделать фото. Вскоре придет время возвращаться домой, и все это – полоски от купальника и июльские метаморфозы – исчезнет, ведь по приезде в Корнекур продолжится старая жизнь в оттенках серого.
И она обещает себе, что в один прекрасный день тоже начнет зарабатывать кучу денег. Тогда она будет красивой круглый год и тоже станет жить, как Брассары, которые не считают расходов и знают, как устроен ход вещей. Но тут в свете неоновой лампочки над зеркалом она замечает россыпь мелких прыщиков на правом виске. Привстав на цыпочки, она наклоняется над раковиной, чтобы выдавить их. Потом отстраняется: боже, красные пятна, кровавые точки – она все испортила. На стеклянной полочке лежат всякие баночки и тюбики – в частности, мыло для бритья Жана, знакомый аромат которого она распознает сразу. Она отвинчивает крышечку и нюхает. Потом берет флакон одеколона «Красный фрак», подносит к своим ноздрям и вдыхает аромат их утра. Не хватает лишь присутствия мужских рук с их грубоватой кожей, покрытых венами, волосатых предплечий. Ее охватывает глубокое волнение, в котором смутное желание смешивается с отвращением. Она брызгает парфюм на запястье, чтобы лучше ощутить его. И вдруг замирает. В дверь постучали.
– Послушай, Шарлотта с матерью умотали на рынок. Я еду в супермаркет. Тебе что-нибудь нужно?
Элен тут же подставляет запястье под струю воды и натирает мылом. Паника, лицо пылает, она чувствует, что на лбу выступила испарина, а волосы вздыбились.
– Элен! – звучит низкий голос из-за двери.
Она отвечает, что ей ничего не нужно. Она скоро.
– Ты как, надолго там?
– Нет-нет.
– Ладно, тогда поехали за компанию.
Да, хорошо, она с радостью.
Так она снова оказывается в его «Мерседесе», где кондиционер включен на максимум, и от этого ее кожа покрывается мурашками. Именно там она задает вопрос на засыпку:
– А что значит «шишка»?
Жан смеется.
– Ну, скажем так, это человек, задача которого – руководить другими сотрудниками, то есть подчиненными, которых он, впрочем, охотно называет «коллегами». Скорее, это вопрос ответственности, постоянных совещаний и высокая планка. А ты сама что собираешься делать?
– Вы про школу?
– Нет, потом. Где учиться.
По правде говоря, Элен об этом особо не думала. Кондиционер все-таки дует слишком сильно. Она скрещивает руки на груди, вся сжимается.
Взгляд отца Шарлотты прикован к дороге.
– Я пока не знаю, – говорит она. – Возможно, правом займусь.
– Право вроде нужно всем, но, по сути, штука бесполезная. Сейчас каждый второй юрист.
Если честно, она не понимает, что он хочет сказать. Ведь для нее выбор достаточно ограничен. Если будешь хорошо учиться в школе, то преуспеешь. Хорошие баллы могут дать шанс пойти дальше. В глазах ее матери нотариус, пристав, адвокат – это предел мечтаний, профессии прибыльные и внушающие священный трепет обывателям, не мыслящим жизни без зарплаты, на гонорары.
Жан Брассар отмел все эти рассуждения одним жестом.
– Нет, уже в лицее надо выбрать для себя перспективное направление. Филфак? Даже не думай. В любом случае тебе дорога в учительницы. После школы ни в коем случае не иди в универ-середнячок. Это верный способ ничего толком не добиться и только потерять три года среди никчемного окружения. Моя сестра – учительница английского, – объяснил он. – Она с первого раза прошла аттестацию на преподавателя в старшей и высшей школе, она зарабатывает неплохо, особенно учитывая количество рабочих часов в неделю. Но при этом уже пару лет она сидит на транквилизаторах. А в этом году какой-то сопляк обозвал ее шлюхой.
Элен молча слушает его не подлежащие возражению речи. По мнению Жана, прежде всего нужно искать непроторенные дорожки, с виду непопулярные возможности, готовиться к экзаменам в престижные вузы.
– Начни изучать греческий и русский. Тогда окажешься среди бойцов. А конкуренция – это важно.
Потом, идя по проходам в магазине, он продолжал растолковывать ей, что стоит делать, а что нет; она толкала тележку вперед, а он наполнял ее. Естественным образом разговор перешел на опыт его собственной юности. Иногда Элен чувствует прикосновение его руки к своей и надеется, что это чистая случайность, хотя ей не противно, наоборот. Вырос Жан в Нефшато. Его отец был инженером-строителем, а дед преподавал в лицее французскую грамматику. У них в семье к учебе относились всерьез. Да и вообще было не до смеха. Сам Жан окончил подготовительные курсы при лицее Пуанкаре, что в Нанси, потом продолжил учебу в Париже. Как герой давно забытого романа Барреса. Он как раз изучал право и, к счастью, сумел позже поступить в Высшую бизнес-школу – правда, в Гренобле.
Честно говоря, у Элен в голове полный сумбур: лицей Пуанкаре, строительство, учитель грамматики, Баррес, чем Гренобль уступает Парижу – все слилось в сплошной туман. Но настоящим открытием в том супермаркете с толпой туристов в шлепанцах стал для нее не знакомый ранее язык, с причудливым синтаксисом, структурирующий, разъясняющий, сам грамматический строй которого – мощный инструмент.
Когда пакеты уложены в багажник, Жан спрашивает, хочет ли она чего-нибудь выпить. У них есть немного времени – для убедительности он бросает взгляд на наручные часы. Ремешок светлой кожи на запястье придает ему сходство с лихим персонажем из рекламы. Элен понимает, что их побег не будет одобрен, но все-таки не может отказаться от своего звездного часа, от главной роли в сценарии. И они направляются в маленькое кафе – оно находится на другом конце улицы, а позади простирается выжженое солнцем поле, по которому сейчас разгуливают экзотические животные как раз приехавшего цирка-шапито. Жан заказывает им по «Перье» с лимоном, и они, потягивая воду, наблюдают за зверьми на приволье и обмениваются ничего не значащими репликами.
Они сидят под тенью зонта с надписью «Оранжина», застыв в вязком жаре полуденного зноя, осеянные пылью из-под колес снующих туда-сюда машин. И словно все возможно. Элен не смеет поднять на Жана глаза. Ей кажется, что он чего-то ждет. Это невыносимо. Но вот огромное солнце заходит за облако, и можно выдохнуть. Девушка чувствует, как тело ее немного расслабляется и что спина совершенно мокрая.
– Наверное, они уже вернулись с рынка, – говорит отец Шарлотты.
– Ага.
– Поедем?
Он резко поднялся, в руке ключи от машины. Элен допивает свою воду, тоже встает, и, когда они идут к машине, Жан берет ее за руку. Всего на пару секунд, и для этого есть повод – дорога, движение здесь всегда очень оживленное. Когда они оказываются на другой стороне, он тут же отпускает руку. Но в голове у девушки ураган, она ничего не соображает.
– Все в порядке? – спрашивает Жан.
Элен кивает. Внезапно ей захотелось, чтобы на дворе стоял декабрь, а на ней были толстый свитер и тяжелые ботинки – но солнце, напротив, в самом зените, сегодня самый жаркий день самого жаркого месяца. Она слабо улыбается и забирается в огромный черный седан.
Всю обратную дорогу они слушают новости. Мишель Рокар, балльная система для водителей, названия стран, что без конца повторяются и смешиваются: Сербия, Босния, Черногория, и все это их ни капли не интересует. Отец Шарлотты переключает каналы и останавливается на France Musique, там играет что-то религиозное. Сложив руки на коленях, Элен уставилась на свои ноги; охлажденный кондиционером салон машины наполняется загробными голосами.
Оставшиеся дни каникул они проводят, с удовольствием купаясь в море, в однообразии дней и легкой печали от того, что все это подходит к концу.
С того дня Элен избегает Жана, и ему, судя по всему, не по вкусу такое поведение. Ее не покидает неприятное чувство вины. Она опасается, что он однажды прижмет ее в углу и выложит все, что о ней думает. Два слова снова и снова крутятся у нее в голове: «Маленькая кокетка». А ведь она ничего такого не делала! И с собой делать не позволяла. А поскольку посоветоваться ей не с кем, она никак не может забыть об этом хоть на минуту, и ее волнами накрывает то злость, то угрызения совести.
К счастью, они с Шарлоттой сматываются при любой возможности и каждый день проводят с компанией друзей на пляже. Они играют в бадминтон, купаясь, без конца смеются, и это напоминает какой-то пьянящий карнавал. Иногда Анжелика, высокая парижанка из престижного шестнадцатого округа, стриженная почти наголо, устраивает гадание на картах Таро и предсказывает всем будущее. Часто они даже не заморачиваются насчет еды. Ее заменили сигареты, а Борис, тот невысокий парень в белом поло, продолжает ухаживать за Элен, неназойливо и без намеков, что приятно и необременительно.
Часто бывает, что Элен и Шарлотта, растянувшись в сторонке на своих полотенцах и подставляя солнцу то спину, то живот, часами разговаривают. Шарлотта как раз дочитала «Мы, дети станции Зоо», и она просто не могла поверить всему, что узнала. Элен, со своей стороны, находится под чарами «Возлюбленной господина» – которую на самом деле не читала, но от самой идеи просто в восторге. В этом учебном году учитель французского не раз упоминал это произведение, прибавляя, мол, это вам не по возрасту, чересчур оно сложное, объемное, экспериментальное. Чего вполне хватило, чтобы Элен немедленно взяла книгу в библиотеке. Она забросила ее где-то на середине – некоторые куски были просто нечитабельны, но все это, страсть, жестокость, было прекрасно. В ее сознании любовь теперь была неразлучна со смертью. Что не особенно вдохновляло на собственные эксперименты.
В последнюю пятницу перед отъездом девочки вернулись домой позже обычного. Родители Шарлотты вальяжно сидели в гостиной, на журнальном столике стояла уже опустошенная бутылка белого.
– И где же вы пропадали? – поинтересовалась Николь с немного поплывшим взором и счастливой улыбкой.
На столике были закуски – маленькие рыбки, помидорчики черри, нарезанный хлеб и соленое масло. Шарлотта тут же усаживается по-турецки на ковер и мастерит себе бутербродик.
– Мы позабыли про время, – говорит она и с жадностью откусывает хлеб.
– Хотите выпить? – спрашивает отец Шарлотты, хватая бутылку вионье.
Подруги переглядываются с лукавой улыбкой. Николь делает вид, что против, но, по большому счету, ей все равно.
Там, в Эпинале, у себя дома, в привычной обстановке, среди своих книг и растений, мама Шарлотты выглядит, как женщины в рекламе антивозрастных кремов – шикарная, ухоженная красотка лет под пятьдесят, на запястьях золотые браслеты, этакий флер нестареющей школьницы. Но здесь, во время отдыха, Элен стала замечать на идеальной картинке трещинки. Не раз за ужином Николь пила вино бокал за бокалом, и ее потом приходилось провожать до спальни. На следующий день она являлась в помятом виде и с огромными кругами под глазами. Но особенно Элен поражало выражение ее лица, когда ей приходилось выслушивать треп мужа – его теории по поводу всего на свете, шутки, которым сто лет в обед. На ее лицо словно опускалась тень, за которой виднелся пустынный, неприглядный пейзаж. Последние два дня она вообще не захотела идти на пляж. Оставалась одна дома со своими книжками в мягких обложках и «Мальборо», лежала на диване, читала, слушала музыку.
– Что такое с твоей мамой?
– Ничего, просто она любит побыть одна.
Ни муж, ни дочь никак не реагируют. Элен успела полистать книжки, за которыми Николь проводит свои дни: сплошь истории о женщинах, о матерях, как одна, несчастных, и исключительно романы, в большинстве своем французские. Она думает, что, наверное, это по-своему приятно – быть одной из таких печальных богачек, предаваться на диване чтению книг, которые помогают почувствовать себя особенной.
Но отец ждет ответа.
– Кстати, ужин сегодня не готовим.
– Мы, пожалуй, сначала в душ.
– Да. Отправляйтесь мыться. А мы пока откроем бутылку.
Девочки несутся по лестнице наверх, Шарлотта ее обгоняет и успевает раздеться еще в коридоре, чтобы первой занять ванную.
Элен в непривычном возбуждении. Ей хочется устроить праздник, пить вино, и даже отец подруги не испортит ей настроения.
– Давай быстрее! – кричит она через дверь Шарлотте.
Войдя в комнату, она плюхается на свою кровать. Лежит, глядя в потолок, слушает шелест воды из ванной в другом конце коридора, потом переворачивается на живот и, согнув ноги в коленях, вдыхает кисловатый запах простыней, которые не меняли с самого приезда. Под кроватью Шарлотты она видит большую раскрытую сумку с книгами и встает посмотреть, что взяла с собой подруга. Тут она замечает большую мягкую тетрадь для записей. Уголок каждой заполненной страницы аккуратно оторван по перфорации. Элен начинает листать любопытную находку, изумление нарастает. И вдруг ее сердце замирает.
14 апреля: Вчера приходил Кристоф. Мы опять занимались этим в моей кровати. Ммм! Я думаю о нем все время. Пока мамы не было дома, мы смотрели «Общество мертвых поэтов». Кажется, очень в его вкусе. Кассета скоро совсем сотрется. Я сказала ему, что надену те же трусики на его матч. Он рассмеялся. Обожаю его. Хотя теперь придется сидеть с домашкой по математике. Я такая усталая, такая счастливая.
Элен листает дальше. Целые страницы, усеянные словами крупным округлым почерком, море восклицательных знаков. Она выхватывает взглядом одну фразу здесь, другую там. Ищет свое имя – но почти не находит.
19 марта: Сегодня я могу сказать, что нравлюсь себе, какая есть. Мне больше не хочется быть кем-то другим. Почти не хочется быть самой лучшей, куда меньше волнует, что обо мне думают другие. Надо сказать, что Кристоф просто осыпает меня комплиментами. Я чувствую себя счастливой. Только держать все в секрете противно. И еще эта его шлюха.
Ниже красным фломастером выписан куплет хита Let’s Talk About Sex, «Давай поговорим о сексе», и сердце жирным синим росчерком.
Тем временем в ванной стихает шум воды, и Элен пытается вернуться в реальность, но дневник подруги не отпускает. Это как с упаковкой конфет, которые поглощаешь в приступе жора, говоря себе, что вот эта – самая последняя: Элен листает дальше, страница за страницей, еще немножко. Ей открылся целый новый мир, яркий и жестокий, словно джунгли, полный удушающей красоты, от которого голова идет кругом. Она словно сама все проживает, даже вспотела слегка от возбуждения и любопытства. И вдруг хихикает. Через всю страницу тянется лишь одна фраза: Кристоф мудак! Тремя фломастерами разного цвета – так что посыл кристально ясен.
Уже позже, майские записи. Решение принято: больше с ним не встречаться. Разобраться в своих чувствах. Подумать о себе. Вести любовную и сексуальную жизнь ПО ПОЛНОЙ. Говорить, что думаю, даже если это ранит. И дальше: Подумать о днюхе Элен. Идеи: браслетик из «Синей птицы» (дорого), конфеты (норм) или купить ей кассету «Человек дождя» (Том Круз – сердечко).
Там, в другом конце коридора открывается дверь ванной. Элен спешит вернуть тетрадь на место и, опустившись на колени, сует ее туда, откуда взяла.
– Твоя очередь.
Шарлотта вошла в комнату в облаке душистого аромата геля для душа и вымытых волос. Она застывает на пороге, завернутая от груди в длинное полотенце, с голыми ногами, уже не невинный цветочек. Элен смотрит на нее с незнакомым чувством восхищения пополам с завистью.
– Шевелись же, – говорит та и садится на кровать, собравшись натянуть трусики.
– Уже иду, – говорит Элен.
– Ты чего?
– Да ничего.
Элен не умеет лгать. Сразу смущается, отводит взгляд. И быстро выходит из комнаты, чтобы новый вопрос не загнал ее в ловушку. Она становится под душ и подставляет волосы, пропитанные солью, под струи обжигающей воды. У нее в голове целый вихрь мыслей. Она злится на себя за то, что ничего не замечала, что была такой наивной. И злится на Шарлотту. Но все заслоняет неутолимое любопытство. Она должна обязательно исхитриться и прочитать, что там дальше.
– Ну же, девочки! Вы идете или мы приканчиваем бутылку?
В тот вечер было открыто еще три бутылки. Очень быстро небольшая светлая гостиная видится уже расплывчато, словно в тумане, родители Шарлотты окончательно расслабились и, очаровательные в своей болтливости, так и сыпят анекдотами и отдают девочкам приказания. Над разоренным столом то и дело всплывают фразы: «а ты помнишь», «как же это напоминает». Надо сказать, что благодаря вину аудитория у рассказчиков более чем лояльная. Элен смеется не переставая и тоннами поглощает тартинки с пастой из анчоусов и черри, сырные кубики и хлеб с маслом. Шарлотта тоже при деле. Она подает реплики отцу, наполняет бокалы, поглядывает на Элен, выразительно поднимая брови. Уже в ночи Николь решает завести музыку и даже недолго танцует, но вскоре буквально падает без сил. Около часа ночи она говорит, что пора спать, и после слабых протестов девочки поднимаются наверх, чистить зубы и в постель. Шарлотта, накачавшаяся больше подруги, хочет еще немного поболтать, хихикает, уткнувшись в подушку и мигом отрубается.
Все стихло в прелестном летнем доме с белеными стенами и синими ставнями. Элен видит под дверью полоску света из коридора, но вот и она гаснет. Узнает шаги Николь, потом тяжелое дыхание Жана, под его тяжестью поскрипывает паркет. Наконец тишина. Две минуты – и она охвачена крепким сном, словно под наркозом.
Но около трех девушка просыпается с пересохшими губами, и ей кажется, она не спала и десяти минут. Какое-то время она лежит не двигаясь, колеблясь между усталостью и желанием пописать, потом все-таки поднимается с кровати. Ох, стоять еще хуже. Кровь в макушке так и пульсирует, отдаваясь болью в мозг, а во рту вкус какой-то мертвечины. Совсем рядом громко сопит Шарлотта, похожая на животное, полностью обездвиженное в неодолимом желании восстановить силы. Элен приближается и тихо шепчет:
– Эй, ты спишь?
Она наклоняется к подруге и узнает запах ее шампуня, смешанный с затхлым и терпким, насыщенным алкоголем дыханием. И сонным жаром, коснувшимся ее лица.
– Эй, – повторяет она.
Шарлотта не отвечает. Тогда Элен опускается на колени у ее кровати и теребит бедро подруги через одеяло. Ноль реакции. Тогда она ложится плашмя на живот и шарит под кроватью в поисках дневника. Ей кажется, что ее сердце громко бьется о паркет. Мочевой пузырь бунтует, а пальцы рыщут, но нащупывают лишь ткань сумки, пыль, кучу какого-то барахла. Наконец-то! Она хватает тетрадь и, выудив наружу, прячет под резинку шортиков, затем напяливает футболку и на цыпочках выскальзывает из комнаты.
Потом, не дыша, она бесшумно спускается по лестнице, двигаясь осторожно и в то же время торопливо, и закрывается в туалете внизу, убедившись, что накрепко задвинула щеколду. Включив свет, наконец-то в убежище, Элен испускает вздох облегчения и усаживается, чтобы почитать дневник подруги.
Ангина. Я посмотрела «Шербурские зонтики». Красиво, но депрессивно.
(красной ручкой) Не плачь! Посмотри на меня. От любви умирают только в кино.
Думаю о Кристофе. Его идеальное тело сводит меня с ума.
Мама велела мне убраться в комнате. Хотя у меня температура и ломит все тело. Она была в том странном состоянии, которое меня ужасно огорчает. Как хорошо, что завтра я увижусь с Кристофом. Бывает, я так хочу его, аж мурашки по коже.
И дальше:
Кажется, он решил меня бросить. Стал такой чужой, все время на катке или со своей телкой. Я плакала всю ночь и когда встала утром тоже. Я так дико УСТАЛА (заглавными буквами и жирным фломастером). Достало меня все это. Элен взяла поносить мой красный свитер Lacoste. Вечно тырит у меня вещи, а я не могу ей отказать.
Элен отлистывает назад. Она хочет узнать, когда у них все началось.
Декабрь, седьмое число, та самая страница:
В полдень я оказалась одна посреди коридора, и тут Кристоф Маршаль подошел и заглянул мне в глаза. Я просто не знала, куда деваться. Столкнулись в тот день на стадионе еще трижды. Элен сказала, ты ненормальная. А что, она права. Ну и ладно. Я подумаю об этом в одиночестве, в кровати.
Еще дальше:
Я достала маму и наконец упросила ее купить мне мартенсы. Три недели убила на это! Но теперь она не разрешает, чтобы Элен ночевала у нас в следующие выходные, мол, она уже приезжала на святого Николая. Как же это бесит.
Шаг за шагом Элен воссоздает всю историю, один эпизод за другим. Кристоф ухлестывал за ее подругой, а она ничегошеньки не просекла. И вот наконец он пришел к ней домой. Причем Шарлотта отлично знала, что он гуляет с этой грязной панкушкой Чарли, но все равно не устояла. Нет сомнений, что ей это льстило. И страшно возбуждало. Элен тоже охватывала сладкая дрожь, когда она читала эти пассажи, где факты излагались без стыда. Текст пестрил короткими предложениями – словно маленькими бомбочками. Он попытался войти в меня, но было больно, и я сказала нет… У него невозможно красивое тело… Слова «ласкала себя» повторялись на одной странице десять раз, украшая ее, словно гирляндой, вместе с нарисованными фломастером сердечками и миниатюрными членами. Грубые английские глаголы в разных формах, фото Джима Моррисона, рэп-альбом «Париж под бомбами», «Самое шикарное белье – это щелчок подвязки» Генсбура. С начала декабря одна фраза повторялась чаще других: «Хочу трахаться». В лоб.
Иногда случались мелкие драмы, ссоры, конец света в четырех строках. Он просто козел. Ничего не понимает. Он собирается ее бросить. Эта девка им манипулирует. Потом – победы на льду, вырезки газетных статей с результатами матчей и черно-белыми снимками, советы из Cosmo о том, как достичь оргазма во время секса, целые абзацы, посвященные только ей, Элен, лучшей подруге, которую Шарлотта то обожает, то терпеть не может, когда как, и с которой ей так хочется всем этим поделиться – но она дала Кристофу слово. Поэтому держит рот на замке, это ее тайна, ее сокровище, от которого трепещет ее юное сердце. По всему дневнику – то вспышки желания, то тоска по нему, эти дурацкие школьные задания, невыносимые предки, сердечки, «я люблю его, я рыдаю, как меня все это достало, его шлюха» – и тут же гордость за одержанные им победы, слова большими буквами, восклицательные знаки. Но особенно много описаний его члена, живота, задницы, взаимных ласк, слишком коротких актов, потому что ему вечно некогда, ему всегда пора на тренировку или на свидание с той. Или – потому что он неумеха.
Уперевшись локтями в колени, низко наклонив голову Элен буквально заглатывает эту увлекательную любовную хронику. Она быстро перелистывает страницы, порой возвращаясь назад. Узнает свою подругу в каждой строчке, и в то же время с новой, пугающе незнакомой стороны. Элен злится на нее и завидует ей. Порой ей уже кажется, что это ее руки, ее губы ласкают Кристофа, что эта история должна была случиться с ней.
Но тут волшебство момента нарушает осторожный стук. Кто-то стоит у двери туалета. Девушка мгновенно приходит в себя, прижимает блокнот к животу и ждет, что будет дальше, затаив дыхание.
– Все в порядке? – шепчет бархатистый голос за дверью.
Элен натягивает шортики и сует блокнот за спину.
– Это я, – снова шепчет голос. Который она не узнает.
– Занято, – отвечает она.
– Элен, ты? – снова произносит голос.
Он мужской, очень тихий.
Дверная ручка сначала вертится туда-сюда, потом по легкой вибрации двери Элен догадывается, что ее толкнули плечом. Все происходит почти бесшумно – но он здесь, со всей своей силой, весом и властью на правах хозяина.
Элен бросает взгляд на маленькое окошко… Нет, глупости, не будет же она, как полоумная, бегать по улице посреди ночи.
Снова поворот ручки, потом скрип паркета, и она слышит, как тяжелая масса удаляется прочь. Немного подождав, она делает два шага до раковины и выключает свет. Коридор погружен во тьму. Ни шороха. Еще несколько секунд она выжидает, напряженно прислушиваясь, и вдруг ей чудится что-то прямо за спиной. Она обеими руками зажимает рот, чтобы не закричать, быстро поворачивается, вне себя от страха – но позади лишь немая чернота. Тогда она подумала о своих родителях, как же они далеко, и вдруг почувствовала себя совсем маленькой. Возможно, в этом и состоит взросление – осознать, что ты вечный ребенок, а мир вокруг полон опасностей, которые придется выдержать самой. Проходит еще минута, кажется, длиною в час. Элен стоит неподвижно, понемногу успокаиваясь. Она даже осмеливается выпить воды из-под крана, и ее свежая прохлада приносит огромное облегчение.
В доме, ставшем внезапно незнакомым, Элен прислушивается к каждому звуку, пытаясь уловить малейший признак чьего-либо присутствия. Но никого нет – только она сама, и ее паника постепенно начинает рассеиваться. Наконец она отодвигает щеколду, несмело ступает в коридор… Какая же она все-таки дурочка, ну что она себе напридумывала? Мелкими шажками, как мышка, она взбегает на второй этаж, втянув голову в плечи, словно пытаясь стать в темноте как можно меньше. Открывает дверь их спальни, которая вдруг издает предательский скрип, и быстро ныряет в кровать, накрывшись одеялом с головой. Только тогда она наконец в силах перевести дыхание, в своей норке, в укрытии. Внезапно в стене комнаты раздается треск и ползет куда-то вверх, под крышу, словно сама комната вокруг нее вытягивается в спазме страха. Элен вздрагивает и хихикает, вот трусиха.
И тут дверь спальни тихонько приоткрывается.
Ужас снова охватывает девушку, накрывая бетонной плитой. Всего в двух метрах от себя она ощущает присутствие взрослого мужчины, его силу, его взгляд. Сердце у нее колотится так громко, что его почти слышно. Бедняжка прижимает к себе злополучный дневник, молится и просит прощения, в порыве страха обещая кому-то все, что угодно. Наконец дверь снова закрывается, и она чувствует только звон в голове, свое учащенное дыхание и пульсирующий стук в висках. Она немного поплакала в подушку, и напряжение спало. Дневник все лежал у нее под грудью.
Наутро никто не задавал никаких вопросов. Элен сунула тетрадь в сумку подруги, а потом они все вместе позавтракали, еще не в форме после вчерашнего. На столе были круасаны и свежий хлеб. И кофе точно того же вкуса, что накануне. Только Элен села на другом конца стола, подальше от отца Шарлотты.