Кристоф потрудился на славу.

В радиусе меньше ста километров ему удалось встретиться с тремя заводчиками, включая двух потенциальных клиентов, которые с радостью согласились подписать эксклюзивный договор. Что было далеко неочевидно, учитывая жалкие «подарки от фирмы», что он привез – одну фирменную куртку с логотипом компании и пластиковые миски. Еще два таких клиента, и он выполнит свой план по качеству на этот год. Но другая проблема так и не была решена – план по количеству корма для кошек. Пятнадцать процентов роста! Да они там в центральном офисе берега потеряли. Так считали все продажники. Похоже, что эта цифра – уловка, чтобы лишить всех премии, которая при прежнем раскладе почти равнялась квартальной зарплате. На заседании комитета управления представители коллектива выразили общее недовольство. В результате вышло служебное коммюнике, в котором поставленная цель признавалась вполне реалистичной, а также было объявлено о начале рекламной кампании в самое ближайшее время. Для достижения поставленной цели оставалось два месяца, и коммерческий директор, Серж Пелекян, был настроен оптимистично.

– Ну конечно – да они нас опять кинут, как в прошлом году.

– Ага, тогда половина народу обломилась. Да им плевать на нас.

– А вот ты, что об это думаешь?

– Все так, – ответил Кристоф, уходя от ответа.

В разговорах у кофемашины, на складах и в переписке поднимался ропот, а кое-кто уже заговаривал о саботаже, «итальянской забастовке», о том, чтобы устроить заварушку. Кристоф же просто плыл по течению, мысли его витали далеко. Так или иначе, в конце концов ему всегда удавалось сорвать куш.

«Кани-Гуд» владела во Франции двумя фабриками, у нее было почти двести торговых представителей и с десяток логистических центров. Именно туда приезжали продажники на своих белых универсалах, неизменно в прекрасном настроении и с характерными животиками – последствием слишком частых ужинов в ресторанах. Женщины в этом деле встречались редко: в «Кани-Гуд» работала всего одна; кроме того, все сотрудники были младше пятидесяти. Парни видели друг друга лишь изредка и на бегу – здоровались в конторе, загружались товаром или, если надо, рекламными образцами, курили вместе сигареты или вейпы, одна рука всегда в кармане, вид отвязный, уверенный в себе, всегда в джинсах и рубашке – костюмы только по особым случаям. Они использовали эти краткие встречи, чтобы обменяться новостями о семье и предстоящем отпуске или дать совет, например где на трасе ресторан с самой лучшей тушеной свининой, но в основном, чтобы поныть – насчет условий работы, клиентов, заданных целей, начальников, черепашьей логистики, стратегов-недоумков, акционеров, которые у себя в Майами пальцем не пошевельнут, пока они здесь наматывают по двести пятьдесят километров в день, и это при лучшем раскладе.

Кроме того, после слияния регионов руководство решило перераспределить операционные зоны. Вместо прежней сетки по два департамента отныне каждый представитель получал в распоряжение четыре. За безликими формулировками – «реорганизация зон ответственности», «объединение ресурсов», «переформатирования сфер компетенций» – стояло лишь стремление компании извлечь прибыль, хотя рост бизнеса уже практически остановился. Работники жаловались без конца и края, пока вполголоса, и, исподтишка передразнивая между собой болтологию начальства, все больше подтачивали его авторитет. Так они защищались, из-за угла, по-змеиному шипя, не осознавая, что на достигшем пика рынке именно они были единственным ресурсом, подлежавшим сокращению, тем сырьем, цены на которое могли идти вниз, издержкой, подверженной эрозии. Так что теперь они наезжали еще больше километров, прикладывали еще больше усилий ради достижения все менее очевидных целей, наблюдали, как их драгоценные льготы тают на глазах во имя справедливости и равенства, и все глубже увязали в этой чудно́й реальности, где каждый шаг вперед оборачивался деградацией, каждое новшество вело ко все более архаичным отношениям, а призрачные выгоды могли быть достигнуты очередным затягиванием поясов.

Впрочем, не все было так мрачно, а у Кристофа сегодня и вовсе выдался удачный день. После встречи с тремя заводчиками он еще зарулил в магазин «Гамм Вер» в Корсье, где дал добро на скидочную акцию в последнем квартале. Работница магазина, добрая душа, угостила его кофе и помогла с расстановкой рекламных щитов. В четыре часа он на полсекунды заехал к доктору Дезирану, ветеринару клиники «Виттель», которому обещал билеты на хоккей. Между прочим, такие люди, обладавшие полномочиями объявить сорт сухого корма, к примеру, лечебным, были его лучшими рекомендателями. Именно благодаря им Кристоф начал продвигать продукцию «КаниХелс», смеси из витаминов, овощей и курятины best quality, разработанной, чтобы поддерживать животных в идеальной форме и, в частности, облегчать их проблемы с почками. Продажи в этом сегменте за последние полтора года выросли на пятнадцать процентов, хотя сам корм был на двадцать процентов дороже обычного. Что доказывало: все еще можно рассчитывать на дополнительную прибыль, только если закрыть глаза на хромающую достоверность доказательств. Когда-нибудь неизбежно настанет день, когда одно обещание стабильности в мире будет гарантировать прирост прибыли.

Так или иначе, не что иное, как чувство выполненного долга придало Кристофу решимости отправиться в Эпиналь на первое свидание с Элен.

В последнее время они переписывались без устали, в основном обмениваясь воспоминаниями, делясь впечатлениями друг о друге в школьные годы. Прошлое делало их ближе. И здорово поднимало Элен самооценку. Потом они стали рассказывать друг другу, как живут теперь, сначала представляя все в розовых тонах, но постепенно переходя к более искренним признаниям. В возрасте под сорок откровенность давалась нелегко, но, по крайней мере, приходилось признать, что будущее уже не в их власти, что время берет свое. Не уточняя всех подробностей, они как бы невзначай признавались друг другу в травмах – то были и небольшие синяки, и более тяжелые удары, имевшие место в жизни почти каждого. Работа, родители, дети, любовь, бардак в сексуальной жизни, мало кого доведший до добра. Поскольку Кристоф не проявлял решимости, инициатива устроить свидание принадлежала Элен. Выбор места она оставила за ним, выдвинув однако свои условия. Разумеется, встреча в Нанси была исключена; она настаивала на неприметном заведении, где их никто бы не заметил, с минимальным риском напороться на кого-то из знакомых.

В переписке они почти не упоминали семейное положение Элен, но ее аккаунт в соцсети не оставлял сомнений: там была куча фоток с отдыха – в Дордо́ни, во Вьетнаме и так далее в компании одного и того же мужика. Крепко сложенный брюнет, кудрявый, вполне себе прикольный, только с вечно насмешливой миной. А с ними две малышки, и можно было наблюдать, как те постепенно взрослеют. На других снимках красовались шедевры архитектуры, блюда высокой кухни, порой стрит-арт, отражения в огромных зеркалах с золотыми рамами, немало время от времени меняющихся друзей и несколько фото с демонстраций. Сказать по правде, взгляд Кристофа особенно долго задержался на ее фото в купальнике. У Элен были красивые ноги и симпатичная попка. Она определенно нравилась ему все больше.

В итоге Кристоф направлялся в «Золотой шлем», трактир в Эпинале по соседству с базиликой, где в зале слегка несло жареным, но бокал пива все еще стоил меньше двух евро – что радовало. Местечко было далеко не шикарным, зато соответствовало пожеланиям Элен, да и Кристоф был там своим. Он с теплотой глядел на знакомую обстановку – мозаичный пол, огромная профессиональная кофемашина, бутылки с напитками горлышком вниз и главное – позади большого зеркала целая выставка всевозможных сиропов «Монин», ни дать ни взять разноцветный оргáн.

Кристоф выбирает столик в глубине зала. Как правило, он садится за него, когда ему нужно заполнить отчеты о расходах в поездке и проверить командировочные счета. Джосс, высокая жилистая бабенка с голосом, как у Клаудии Кардинале, спросила, что он будет. Кристоф заказал кофе и стакан воды.

Только из-за Джосс это полумертвое заведение еще как-то держится на плаву – благодаря ее неуемному рвению, зацикленности на чистоте (что объясняет легкий запах отбеливателя и неустанное протирание столов тряпкой), а также неоспоримой власти над своей паствой: по большей части, стариканами, за чьим питанием, как и за приемом лекарств, она ревностно следила, а еще юристами из находящегося поблизости здания суда, что втихаря забегали к ней спокойно пропустить стаканчик, торговцами с рынка в рабочие дни, загнанными почтальонами и, конечно, бесхозным мусором – алкашами-профессионалами, знавшими, что здесь они всегда найдут приют после тяжкого дня нескончаемой жажды. Они-то, кто за стойкой, кто скромно за столиком в уголке, тянули золотистые ликеры или вино сомнительного цвета, быстро опрокидывая бокал-другой, в мятых куртках, с лоснящейся от пота кожей. Посетители наблюдали за ними, словно за диковинными полупризрачными существами в гигантских океанариумах. Время от времени какой-то барный стул оставался без хозяина. Значит, тот ушел в мир иной.

Кристоф захаживал сюда уже не помнит сколько лет, и всегда один. Он обнаружил это пристанище незадолго до рождения Габриэля, и оно стало для него чем-то вроде собственной утробы, пока Чарли вынашивала их сына. Сто раз она просилась пойти сюда вместе с ним. Но он не поддался.

Как вспомнишь, так вздрогнешь. Он влюбился в эту девицу с первого взгляда – любовь мальчишки, которая затмевает собой весь свет, когда сносит крышу. Как же он старался ее добиться! По правде сказать, Чарли была старше и, казалось, принадлежала к другому, чуждому миру. Уже с пятнадцати лет она тусовалась на концертах со странными чуваками, маргиналами, среди которых мешались скинхеды и панки, все как один леваки, в косухах и бомберах, которых объединял один лишь общий интерес: низкопробный рок. Она курила уже в средней школе, а на переменках читала книжки из серии «10/18», американцев «потерянного поколения». И, в то время как большинству ее ровесников приходилось буквально отвоевывать право гулять до полуночи, для нее было совершенно нормально ходить по кабакам и ночевать, где вздумается.

С четырнадцати до двадцати пяти лет Кристоф встречался с ней по принципу азбуки Морзе – пунктиром, урывками, но, несмотря на это, все считали их парой. Чарли жила в одном из типовых домиков в Со-ле-Серфе вместе с бабкой и дедом, которые не лезли в ее жизнь и в основном проводили время за игрой в Таро у соседей. Они запирались в ее комнате под самой крышей и часами любили друг друга – о, эти первые недели поистине охренительного траха, изумление от того, что такое вообще возможно, тело любовника каждый раз новое, как PlayStation под елкой, облизывания с ног до головы, пот, телесные соки, влажные простыни, возьми меня, кусай меня, не отпускай. Они могли вдруг очнуться после двухчасового неустанного безумия, все взмокшие, и просто лежать, глядя в потолок, а она, закурив, спрашивала: «Ну как, ничего?» Ну конечно, еще бы, и они начинали по новой, пока не слышали, как внизу открывается дверь – только и хватало времени, чтобы напялить одежду – под ней липкое тело с соленой кожей – и включить телек, будто так и сидели. «Вы что, даже не выходили в такую чудесную погоду? – спрашивала бабуля. – Небось, голодные?» Да они просто умирали с голоду и позже, в кухне, с жадностью набрасывались на магазинные булочки, обмениваясь искрометными взглядами.

Впрочем, по здравому размышлению выходило, что они куда больше собачились, чем трахались. У него были тренировки, у нее друзья, парни, с которыми она не хотела его знакомить, все взрослые, гонявшие на раздолбанных тачках и возившие ее на концерты в какие-то богом забытые места в Вогезах или От-Саоне и на сомнительные вечеринки на складах да под мостами. Как-то раз он даже нашел в кармане ее джинсов пакетик экстази. А сам он однажды, во время спортивных сборов в Праге, сходил с товарищами по команде в бордель, и, разумеется, Чарли обо всем узнала. В гневе она ударила его головой в нос и целых два месяца не желала с ним разговаривать.

Но что было неотъемлемой чертой Чарли в ту эпоху, так это приступы херни, отчаяния, хандры, тяжелого депрессняка. Была в этой девице какая-то червоточина, черная дыра, которая поглощала весь свет снаружи.

– Что будем делать?

– Не знаю. Сама чего хочешь?

– Ничего.

Еще минут десять молчания и вздохов, потом она начинала делать вид, что прибирается, и говорила, мол, все, проваливай. Кристоф садился на свой скутер и возвращался домой мрачнее тучи, ведь он отлично знал, что будет дальше. Она позвонит Наташе, своей лучшей подружке в кафе, чтобы замутить что-нибудь с этими придурками – Кессом, Каримом и коротышкой Тьерри, все безработные, вечно обкуренные, день-деньской они трындели про свою жизненную философию неудачников. Кристоф представлял, как все они сидят в старом «рено» где-то на обочине, курят да ржут в тесноте своего аквариума. А может, щупают друг дружку или чего похуже.

В тот же период Кристоф параллельно замутил с Шарлоттой Брассар, напротив, такой хорошенькой и чистенькой. Малышка его боготворила, и ее слепая преданность сглаживала оплеухи, которые наносила ему Чарли. Оглядываясь назад, он думал, до чего же дикая ему досталась юность – теперь он будто видел ее, как пейзаж из окна мчащегося поезда, ничего толком не разберешь. Ведь по большому счету главное место в его жизни тогда занимал хоккей.

После школы – она все же сумела сдать экзамены с первого раза – Чарли свалила в Дижон, где жил ее отец, чтобы учиться на социолога. А он остался на второй год, и теперь они виделись лишь от случая к случаю, в основном на каникулах, когда она приезжала в их городок, чтобы навестить бабушку с дедушкой. Они могли столкнуться на улице или в проходе «Монопри», и их всегда охватывала неловкость.

– Как дела?

– Супер. А ты что поделываешь?

Эти встречи каждый раз сильно выбивали Кристофа из колеи. Его раздражало, что в ней все еще столько от подростка: блестящие, словно камушки на дне ручья, глаза, идеальная, с янтарным отливом кожа, легкая озорная походка, те же маленькие грудки под футболкой, почти всегда без лифчика. Но перемены, произошедшие в ней, огорчали его еще больше: туфли на каблуках вместо конверсов, украшения, деланая приветливость, что наконец разгладила ее вечную горькую складку меж бровей, и вообще взгляд взрослой женщины, которая так или иначе осознала свое место в этом мире. Каждый раз он узнавал новые подробности о ее жизни: какое-то время училась, но ее отчислили, поработала там и сям, снова поступила – как все, на курсы графического дизайна. Когда они расставались, Кристофу приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы не обернуться и не поглазеть на ее задницу.

А потом в один прекрасный день Чарли вернулась в Корнекур, чтобы быть поближе к своим старикам – ведь никто не молодеет. И события стали развиваться по накатанной схеме. Им обоим еще не было тридцати, карьера в самом начале, денег немного, у каждого своя машина и квартира, живи да радуйся свободе. Они ходили в рестораны и в кино, занимались любовью и находили в присутствии друг друга спокойное утешение, не требующее слов, когда время течет без особого напряга. Чтобы решить, вместе провести вечер или нет, достаточно было короткого звонка. Часто они просто ужинали лазаньей или салатом, устроившись перед телевизором. Смотрели «Следствие по телу» или «Необычные поезда». Если у нее ломалась машина, он подвозил ее. Зимой устраивали вылазки на снегоступах в горы, ели картофельное рагу со свининой в ресторанчиках на высоте, откуда выбирались раскрасневшиеся и сильно поддатые. В квартире Чарли была терраса с видом на Мозель, и они часто приглашали друзей на пирог с начинкой из желтой сливы под конец теплых дней, а зимой играли в «Крэш Бандику» на старой приставке, которую Кристоф притащил от отца. Чарли слушала его рассказы о рабочих буднях в мастерской «Рено» рядом с выставочным центром, потом о разборках с персоналом в ресторане «Кампаниль», где он недолго проработал менеджером. Она всячески поддерживала его в затее с закусочной в галерее Сен-Жозеф, которая, конечно, скоро загнулась – не один бизнес почил вечным сном на этом кладбище надежд. Да и вообще все магазины в центре города напоминали миражи в пустыне. Казалось, они вот-вот испарятся, оставив после себя провал, пустую витрину, а бывшие клиенты поспешат в сетевые супермаркеты на окраинах с их отвратным ассортиментом и бесплатной парковкой. В этот период Кристоф сменил кучу работ, каждый год находил новую. Пока не решил, что с него хватит. Тогда он оформил пособие по безработице, чтобы взять паузу и спокойно поразмыслить, что делать дальше.

Пусть пособие и давало временную передышку, но финансовый вопрос встал ребром, и Чарли решила его, подыскав им трешку в Корнекуре, куда они в мае и переехали. Когда в вечер новоселья она отказалась пить алкоголь, гости сразу все смекнули. Марко поздравил Кристофа, заключив его в объятья. Он чуть слезу не пустил от умиления, дурачина. А счастье пролетело так незаметно! Чтобы вспомнить те моменты, надо пересматривать фотографии.

Примерно в тот период Кристоф устроился в «КаниГуд» и тогда же начал регулярно заглядывать в «Золотой шлем». Кабачок стал для него тихой гаванью. Он не пил там, зато часами сидел, словно в укрытии, наблюдая за теми, кого прибило сюда судьбой. Каждый был счастлив, обретя табурет и стойку, чтобы опереться локтем, да ухо, которому можно поведать свои нехитрые соображения о погоде или о рейсе Рио – Париж, который на днях рухнул в океан. Кристоф слушал их голоса, то хриплые, то высокие, грохот фишек о доску, сомнительные шутки, паузы, которые своей тягучестью, казалось, продлевают слишком короткие дни; он обожал атмосферу этого хранилища печалей, в сущности, наполненного глубоким покоем.

За пределами кабачка все вынуждало его быть мужиком, вот уже скоро отцом, соблюдать сроки и достигать целей. Весь день он ощущал себя неким инструментом, механизмом, обязанным функционировать. Он не знал ни как нащупать это ярмо, ни как его сбросить. Но одно он знал точно: это предательство юности. А здесь, в кабачке, не нужно было следовать «дорожной карте». Человек-машина на часок останавливал ход. И никто его не трогал.

Тем не менее, увидев, как под треньканье дверного колокольчика сюда вошла Элен, Кристоф засомневался. Возможно, все же это неподходящее место для женщины вроде нее. И тень, скользнувшая по ее лицу, не прибавила ему уверенности.

– Нормально тут? – спросил он, когда она села напротив него.

– Да-да, прекрасно.

И одарила его сияющей улыбкой, которая отмела прочь его волнения.

– Легко нашла?

– Ага, ты же знаешь, не чужие мне места.

Тогда и он улыбнулся, не представляя, что ему на это ответить. Джосс уже была тут как тут, руки в боки, на губах лукавая усмешка.

– Итак, что вам принести?

– Кока-колу ноль процентов, – сказала Элен, вежливо приподняв одну бровь.

Джосс громко повторила заказ и вернулась к бару. В заведении было тепло, а Элен выглядела вполне довольной. Позади нее парочка пила какао. У стойки устроилась мадам Сесиль Клеманс, адвокат, попивая белое после особенно изнурительного заседания, о чем в подробностях рассказывала сейчас двум завсегдатаям. Один из них, Ненесс, практически жил здесь и, кажется, редко уходил домой. Он благоухал одеколоном и выглядел словно осколок послевоенного времени – с серебристыми напомаженными волосами, в широких брюках. Второй, помоложе, в рубашке с закатанными рукавами, все время шмыгал носом и яро поддакивал. Знает он эти суды. Легавые продажны. Правосудие – прогнило. Ненесс же довольствовался тем, что потягивал микроскопическими глоточками законный бокал анжуйского.

Все это вместе создавало вполне уютный фон. Паузы в разговоре воспринимались как призыв к продолжению. Элен отпустила пару лестных замечаний – это место казалось ей очень даже оригинальным.

– У меня не так много времени, – сказала она на всякий случай, все так же с улыбкой.

Это было не совсем так. С девочками сегодня сидела няня, а Филипп проводил эту ночь в Страсбурге. Но, поглядывая на часы, она оставляла себе путь к отступлению.

Впрочем, ей было очень даже уютно в этом кабачке. Уже половина седьмого, и скоро можно без угрызения совести заказать алкоголь. А еще – Кристоф смотрел на нее очень заинтересованно. Когда он спросил, не против ли она выпить по бокальчику, Элен охотно согласилась, и он заказал им по бельгийскому «Шуфу». Насыщенный вкус пива отлично подходил к атмосфере заведения, и с первого же глотка Элен почувствовала, что ее отпускает. Дверь открывалась все чаще, впуская новых посетителей, и гул разговоров за ее спиной превращался в ненавязчивый приятный белый шум. Она обернулась, чтобы посмотреть на народ. Появился троллеподобный бизнесмен с багровым носом алкоголика, лощеный директор по коммуникациям, до смеха напоминавший головоногое, две работницы суда, на вид сестры-близнецы, одинокий мужчина, длинный и сутулый а-ля Джакометти – известный во всем городе преподаватель рисования. Он принимал участие во всех выставках местных художников, а каждый июнь организовывал уникальные концерты альтов на руинах древнего замка. Истинный художник, всю жизнь живущий с матерью, единственной отдушиной которого был «Золотой шлем». Элен чувствовала, будто очутилась на полотне фламандского мастера. Повернувшись обратно, она увидела, что Кристоф по-прежнему не спускает с нее глаз.

– Что такое?

– Ничего.

Однако она чувствовала себя красивой, и этот ответ ее устроил.

– А как Шарлотта? – спросила она.

– А что с ней?

– Ты ее видел?

– С тех пор ни разу.

И Элен призналась ему, что все знала тогда про их тихушные перепихоны. Рассказывая, она чувствовала, что его тоже тянет в эту сторону – к признаниям, прикосновениям. «Золотой шлем» превращался в их личный остров. Робинзонада для двоих стартовала.

– А ведь она клялась, что ни одной живой душе не скажет, – заметил Кристоф.

– Она мне даже не намекнула, сучка! Но я нашла ее дневник.

Кристоф расхохотался и отхлебнул пива.

– И что же она там такое писала?

– Да много всего. Во всех подробностях, кстати.

– Вот как?

Она подтвердила – одним выразительным, полным недосказанности движением брови. Кристофа просиял, и при виде его улыбки перед ней, словно наяву, предстал тот юноша, красавчик и предмет обожания.

– Я тогда с ума сходила от ревности.

– Да ладно.

– Она ведь описывала все-все. Я ужасно ей завидовала.

– Что – все?

– Свой кайф! – сделав это признание, она изобразила на лице что-то отдаленно похожее на оргазм и Кристоф, явно польщенный, охотно подыграл ей, изобразив смущение.

– Я тогда вообще ни с кем ни-ни. Была до ужаса зажатая.

– У меня другие воспоминания, – сказал Кристоф.

Теперь настал черед Элен смущаться. Она прекрасно помнила тот вечер после выпускного, на стадионе Коломбьер.

– Эй! Ку-ку!

Они одновременно повернулись в сторону хозяйки заведения, которая делала им знаки, щелкая пальцами и размахивая своим сотовым.

– Твоя жена тут пытается дозвониться.

– Жена? – произнес Кристоф.

Он вытащил из рюкзака свой телефон и действительно увидел, что Чарли забросала его сообщениями.

– Прости. Это мать моего сына.

– Что-то случилось? – спросила Элен.

– Не знаю.

Он поднялся, взял трубку, протянутую хозяйкой, и все в зале могли наблюдать, как его лицо буквально оседает, пока он слушает поток речи на другом конце. Когда он отдавал телефон обратно, рука его подрагивала.

– Мне необходимо уехать. Ужасно жаль.

Выражение его лица изменилось до неузнаваемости. Весь бледный, потерянный, потянувшись за рюкзаком, он еще и опрокинул бокал, который со звоном разлетелся на осколки. Народ пялился на него во все глаза. Он начал хлопать себя по карманам в поисках бумажника. Тогда Элен мягко взяла его за запястье.

– Не нужно. Я все улажу.

– Мне очень жаль, – повторил он снова.

– Что ты, ерунда.

И, взяв в охапку рюкзак и куртку, он покинул кабачок, больше не сказав ни слова, даже не улыбнувшись.

* * *

Путь до дома отца, в пяти километрах отсюда, занял у Кристофа двадцать минут. Был самый неудачный момент – все ехали с работы. Каждый вечер одни и те же заторы на одних и тех же улицах. Все сигналили, как ненормальные, и рисковали жизнью, совершая дикие маневры ради выигрыша в какие-то три секунды. И он не мог разобраться, что загоняло его в больший стресс – сама пробка или упреки, которыми его только что осыпала Чарли.

Приехав на место, он сразу же узнал ее силуэт в стоящем у дома «Гольфе». Даже издалека ему было ясно: его бывшая в ярости. Он припарковался почти вплотную, тут же услышал, как хлопнула ее дверца и тоже вышел, чтобы поговорить. У обоих изо рта вырывались облачка пара. Казалось, сам ветер покрылся льдом.

– Ну что? – спросила она.

– Я не понимаю. Они должны быть дома. Я предупредил об этом Габриэля, когда отвозил утром в школу. А отцу отставил записку.

– Я звонила в дверь целых десять минут. Двадцать раз набрала на мобильный. Он не отвечает. Сообщение на ответчике я вообще не поняла.

Чарли стояла, скрестив руки на груди, и вся дрожа.

– Наверное, они пошли прогуляться в лес, – сказал Кристоф.

– В ноябре? В темноте? Бред какой-то.

– Не сомневаюсь, они где-то рядом.

– Сколько раз я говорила тебе не оставлять ребенка с твоим отцом.

Кристоф, понурившись, промолчал на это. Над ними нависала пустота неба, а единственным источником света была тусклая лампочка в салоне «Пежо». Им стало страшно.

– Ладно, – сказала Чарли.

– Погоди, я сейчас схожу кое за чем, и поедем на моей машине.

Кристоф побежал к дому и тут же вернулся с мощным фонарем. Потом они сели в его универсал и поехали. Внук и дед особенно любили ходить в один лесок неподалеку. Кристоф с Чарли домчались туда меньше чем за десять минут и припарковались на площадке из гравия, насыпанной для машин охотников, где он надеялся увидеть и грузовичок отца. Но его там не было.

– Наверное, пошли пешком.

– Но что они могут делать здесь в такое время?

– Рассыпáть кукурузу, для приманки.

– Опять эта охота! – простонала Чарли.

– Малыш ее обожает.

– Я в курсе, мы уже об этом говорили.

Кристоф направился вперед, и они пошли вглубь по узкой тропинке, по ней как раз любили гулять дед с внуком. Старик говорил мальчику названия грибов и птиц, учил отличать следы разных животных – в общем, всему тому, о чем сам Кристоф понятия не имел. С начала охотничьего сезона оба они принимали участие в загоне дичи. Некогда Жерар Маршаль даже состоял в охотничьем обществе, но его нынешнее финансовое положение не позволяло оплачивать членство. Как известно, у владельцев малого бизнеса мизерная пенсия. Кроме того, он потерпел ряд неудач с инвестициями в недвижимость, которые должны были обеспечить его старость.

Он вложил значительную долю накоплений в здание на выезде из Корнекура, на полдороге между бассейном и супермаркетом «Леклерк». Это был удачно расположенный бывший офисный центр, переоборудованный под меблированные квартиры, две двушки и одну трешку. Жерар с большой дотошностью выбрал арендаторов среди местных и заселил к себе платежеспособные молодые пары с перспективами. К сожалению, недобросовестных плательщиков практически невозможно вычислить заранее, и жильцы двух из трех квартир занимали их на протяжении трех лет, не платя ни единого евро, тогда как налог на недвижимость и прочие расходы приходилось покрывать исправно. Жерар предпринял все, чтобы избежать разорения: заказные письма, судебные приставы, жалобы в полицию, телефонные угрозы. Он даже снял ставни, наняв для этой цели цыган, которые вообще ничего не боятся. Никакого толку. В конце концов он даже устроил пожар – наряд прибыл быстро, но страховая нашла в договоре множество пунктов не в его пользу. В итоге он потерял что-то около двухсот тысяч евро, тогда как рассчитывал, что дом будет приносить ему скромный стабильный доход.

Прочие неприятности тоже сыпались одна за другой, не говоря уж о деле с наследством, когда у Сильви обнаружили рак. Всю жизнь он вкалывал на пределе сил, а теперь с изумлением обнаружил, что выбирает в супермаркете самый дешевый стиральный порошок и считает литры мазута на зиму.

В итоге все эти злоключения окончательно испортили его характер, и он больше не ждал от властей ничего хорошего. Политики, легавые, судьи, страховщики – все они из одной кодлы. То же касалось соцслужб, пенсионного фонда и государства в целом, которое, казалось, поддерживало только всякое отребье да вновь обретенных граждан, пусть те и не умели ничего, кроме как поджигать машины, насиловать девчонок и избивать водителей автобусов. И теперь Жерар ежедневно подпитывал свою едкую досаду, слушая всякие ток-шоу на общественных каналах, только утверждаясь во мнении и перенимая все более радикальные идеи. Из этого в основном и состояла его почти безрадостная жизнь с привкусом горечи, которая тянулась ни шатко ни валко, и, однако, он по-прежнему за нее хватался.

Потому что был мальчуган. Они так славно проводили вместе время. Ходили в лес, играли в «Тыщу километров».

– Может, попробуем позвать их? – сказала Чарли. – Что еще остается.

Они прошли вместе довольно долго, не произнеся ни слова, прислушиваясь к каждому хрусту под ногами, не отрывая взгляда от тонкого луча света, освещавшего дорогу. Чарли выкрикнула имя сына, и ее голос глухо отозвался среди деревьев. Кристоф тоже крикнул. Потом он позвал отца:

– Папа! – два слога, прозвучавших жалобно, словно он сам вдруг превратился в ребенка и звал на помощь.

Лес вокруг казался все огромнее, будто полный существ и теней. Надо было следить за светом фонарика. Он хотел крикнуть снова, но слова почему-то застряли в горле. Чарли крепче прижалась к нему плечом.

– Да где же они?..

– Должны быть где-то рядом. Все в порядке.

– Надо обратиться в полицию.

Тем не менее они продолжали идти вперед, время от времени выкрикивая имена, несмотря на упрямое молчание леса. Чем дальше они углублялись, тем тяжелый запах земли становился сочнее, тем отчетливее звучал шелест палых листьев под ногами и приглушенный стук капель, что падали с ветвей им на плечи. То и дело шеи сзади касался холодок, словно недобрый взгляд. Чарли прижалась к нему все телом, он обхватил ее за плечо. Оба думали о Габриэле. Представляли маленького мальчика в темной лесной чаще, заплаканного, совсем одного во мраке. Его воображаемый неизъяснимый ужас передавался им самим. Кристоф сжал Чарли еще крепче.

– Ты слышала?

Они застыли на месте, прислушиваясь, пытаясь высмотреть во тьме хоть что-нибудь. Но вот как будто сзади раздались какие-то голоса. Возможно, это лишь дуновение шального ветра. Как только они сосредоточились, тишина вдруг распалась на бесчисленное множество едва слышных шорохов, обманчивых шепотков. Кристоф решил осветить пространство вокруг своим большим фонарем. Но первой старика и мальчика углядела Чарли: Жерар Маршаль шел, держа в одной руке маленький фонарик, а в другой ладошку внука. На локте у него висело пластиковое ведро.

– Господи, где вас носило?

Родители подбежали к ним. На место страха тут же заступил гнев.

– О чем ты? – произнес старик и высыпал остатки кукурузы из ведра под дерево.

– Мы искали вас повсюду. Ты видел, который час? Что вы вообще забыли в лесу в такое время? И потом, я же сказал, что за ним приедет мать.

Жерар никак не отреагировал на эту бурю. Потом пожал плечами и пошарил по дну ведра, чтобы убедиться, что ничего не осталось. Чарли же опустилась на колени и обхватила Габриэля руками.

– Все хорошо, зайка?

Мальчик тоже обнял маму и поцеловал в лоб, словно благословляя.

– Да, все хорошо.

– Точно?

– Ну да, все в ажуре, – сказал дед с ухмылкой.

Но по лицу мальчика было видно, что он недавно плакал. Он всхлипывал, но одновременно улыбался. Все в порядке.

– Ну, пошли, не сто лет же тут торчать.

Старик возглавил маленькую процессию, направлявшуюся к парковке у леса. Идя позади всех, Кристоф подумал, а что было бы, если бы в фонарике отца сели батарейки… Нет, лучше прогнать прочь эту мысль. Они наконец дошли до гравийной площадки, и Кристоф спросил отца, где его фургончик.

– Дома стоит, – ответил старик.

– Нет, правда. Его нет ни там, ни здесь. Что стряслось?

Губа старика жалко задрожали. Он ничего не ответил и повернулся к Габриэлю:

– Малец совсем с ног падает. Поехали домой, а?

Габриэль и правда выглядел утомленным и стучал зубами от холода. Кристоф вздохнул, и все уселись в его универсал. На обратном пути они не разговаривали, но каждый знал, о чем все думают. Габриэль вскоре уснул, свесив голову набок и приоткрыв рот. Больше не в силах сдерживаться, Чарли наклонилась к пассажирскому сиденью и задала мучивший ее вопрос:

– Вы что, заблудились?

Она произнесла эти слова максимально спокойным тоном, почти на вздохе, но за ним чувствовался весь гнев, весь ужас, что она пережила за эти часы.

– Что? – переспросил Жерар и повернулся к ней своим «рабочим» ухом.

– Вы заблудились? Так ведь?

На этот раз ей уже не удалось сгладить свое раздражение.

– Вовсе нет. Мы рассыпáли подкормку для дичи.

Явная ложь вызвала у Чарли тяжелый вздох, и она, насупившись, откинулась на заднее сиденье.

– В любом случае, скоро это закончится.

– Что ты хочешь сказать? – спросил ее старик.

– Тс-с, – оборвал их Кристоф, – а то разбудите его.

Он вел машину, стараясь в точности соблюдать все правила движения, не желая торопиться. Ведь в конце его ждало то, чего он избегал долгие месяцы: откровенный разговор. Он подумал об Элен в «Золотом шлеме». Совсем недавно! Эта мысль его добила.

* * *

Когда они переложили по-прежнему спавшего мальчика к ней на заднее сиденье, Чарли села за руль, и Кристоф решил, что пронесло. Но тут стекло с водительской стороны с мягким звуком опустилось, и ему ничего не оставалось, как подойти.

– Предупреждаю тебя, – сказала Чарли. – Я такого больше не допущу. Это серьезно. Не вынуждай меня лишать тебя опеки.

– Ты преувеличиваешь.

– Нечего преувеличивать. Твой отец болен. Я не хочу, чтобы он оставался один на один с ребенком.

– Знаю.

Положив локоть на крышу ее «Гольфа» и пригнув голову, Кристоф ждал продолжения, чувствуя, будто ночь навалилась на него всей своей тяжестью.

– Вы хотя бы обращались к специалисту?

– Конечно. Ходили на консультацию к неврологу.

– Когда?

– Две или три недели назад. Все еще ждем результатов.

– В любом случае, понятно, что дело плохо. А про наш отъезд ты ему сказал?

– Пока нет. Боюсь, это станет для него новым ударом.

Тогда Чарли высунула голову наружу:

– Скажи ему сам. Иначе это придется сделать мне. Идет?

Кристоф согласно кивнул. Тогда она подняла стекло дверцы. А он остался стоять, глядя им вслед: мать и дитя в черной машине. Женщина, которую он знал со школы, с которой занимался любовью и наживал долги, с которой ссорился и с которой наконец расстался. А теперь еще и это. Сына отнимут. Только сейчас он словно осознал все по-настоящему. И что он станет делать с этой пустотой, образовавшейся в его жизни?