С самого утра родители не обменялись ни словом.
С ними это бывает, особенно по воскресеньям. В это время дня мать обычно сидит в гостиной перед телевизором и чистит мандарины, а отец возится в гараже, слушая радио. Потом он пойдет «обходить окрестности», зайдет к кому-нибудь из родни или друзей. По возвращении от него будет нести крепким табаком, и он станет взахлеб делиться новостями, пока Сильви, слушая вполуха, готовит ужин.
– Ну, все, – говорит она наконец. – Давайте за стол.
Во время готовки она отправила мальчишек во двор: во-первых, просто не могла больше выносить их тарарам, во-вторых, это им только на пользу. Так она им и заявила: «Вы с ума меня сведете, а ну марш на улицу, иначе возьму вас за шкирки да стукну лбами». Выйдя в сад, братья начали было пинать мяч, но быстро заскучали. Играть вдвоем – идиотизм, да и мяч, пролежав всю зиму на улице, подсдулся. В итоге они уселись на поваленный ствол дерева, который их отец, покрыв лаком, превратил в этакую завалинку. Руки в карманах, изо рта идет пар. Если в такую погодку приходится сидеть на улице, видно, выбора особо нет. Мальчишки шмыгают носом, глядят на деревья, на посеревшую землю, на прудик, затянутый льдом. Даже природа уродлива, когда на дворе мороз, а на сердце кошки скребут, особенно в феврале и в Корнекуре. Когда Жюльен сплевывает на землю, Кристоф повторяет за ним. Надо тренироваться – ведь через четыре года ему тоже будет пятнадцать. Над головами у них грязновато-белое небо, а за спинами – огромный дом, вход куда заказан, но где ждет тепло. Кристоф чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.
– Эй, только чур не реветь.
– Меня все достало…
Жюльен легонько толкает младшего брата в плечо.
– Да ладно, все путем, пошли они все.
Кристоф бормочет, ага, и крепко сжимает губы.
– Ладно, – говорит Жюльен. – Есть одна идея.
С этими словами он встает и направляется к пруду. Кристоф вытирает слезы рукавом, а нос тыльной стороной ладони. Он отлично понимает, Жюльен мог бы куда-нибудь слинять, потусовать с друзьями. А он остался дома, ради него.
Жюльен тем временем поставил ногу на ледяную корку, вот уже несколько дней как покрывавшую поверхность воды. Прудик – это их семейное название, а вообще-то водоем довольно глубокий. Его вырыл отец для украшения сада, и по весне там вырастают камыши, разные травы, кувшинки. Слышно даже кваканье, а на поверхности нарезают круги водомерки. Отец попытался даже запустить туда форель и одного карпа, но через пару дней они обнаружили, что рыба всплыла брюхом кверху. Кристоф парень не слишком хулиганистый, и ему не нравится, что старший брат так глупо рискует здоровьем.
– Не надо!
– Все под контролем.
Жюльен делает еще шаг, расставив руки в стороны, словно идя по канату. Лед начинает трещать под его весом.
– Не надо! – снова кричит Кристоф и стремглав бежит к пруду.
Но Жюльен не желает слушать. Он продолжает скользить вперед, и при каждом движении лед под его тяжелыми ботинками издает громкий хруст. Очень быстро он удаляется на максимальное расстояние от берега и, ликуя, поворачивается к братишке с улыбкой до ушей.
– Давай, иди сюда! – кричит он.
Жюльен с ног до головы в джинсе, а красный шарф, замотанный вокруг шеи, резко выделяется на фоне блеклого пейзажа и неба-альбиноса.
– Живее, не заставляй меня повторять!
Кристофу вдруг ужасно захотелось попи́сать. Как всегда, когда ему страшно до жути. Однажды, пробравшись в подвал и роясь там среди старых вещей – фотографий, какого-то отцовского барахла, – он так боялся быть застуканным, что обмочил штаны. Мать тогда даже не ругала его. Лишь бросила: «С этим вообще все ясно». Кристоф даже не понял, о чем она. Она и так говорила «когда ж я сдохну» всякий раз, когда смотрела на гору белья для глажки.
А сейчас там, на льду, его ждал Жюльен.
Наконец Кристоф отваживается ступить на лед. Он ощущает под подошвами невероятную хрупкость этой субстанции, а под ней – пугающую загадочность черной ледяной воды. По затылку у него пробежал холодок, хотя кровь в венах шумела и горячила. Он едва мог дышать от напряжения.
– Вот видишь, не так уж и трудно.
Жюльен подъехал к нему балетным па, взял за руку и потащил к центру пруда. Кристоф зажмурился. Он слышит, как над ними пролетела птица, оставив после себя лишь шлейф быстрого подрагивания перьев в воздухе. Постепенно страх уступает место чему-то иному, ощущению какой-то легкости под подошвами, которое взбирается по ногам вверх, но желание помочиться так и не проходит.
– Открой глаза, – говорит Жюльен, – все хорошо.
Кристоф чувствует, как брат отпускает его руку и постепенно удаляется.
– Не бойся. И не двигайся.
Кристоф открывает глаза и видит, что брат разгоняется. Всякий раз, как он отталкивается ото льда, по всей поверхности пруда пробегает дрожь, что отдается в его груди.
– Хватит! Ты что, больной!
Но силуэт Жюльена уже кажется лишь синим мазком с красным штрихом шарфа поперек. Кристоф наблюдает, как он скользит по поверхности безо всяких помех, удивительно плавно, восхитительно быстро. Это так красиво. Он описался.
Тем вечером, отправившись в кровать, Кристоф долго не мог уснуть. Он все еще ощущал ногами то скольжение, головокружительный полет, когда все мысли улетучились, несмотря на холод и влажную ткань штанов. Впрочем, долго ему насладиться не удалось. Жюльен велел, чтобы он переоделся до прихода отца. Мать же, застав их врасплох в домашней прачечной, только и проговорила: «Стиркой решили заняться? Ну и ну…»
Назавтра он проснулся в прекрасном настроении, быстро оделся и на цыпочках спустился вниз. На улице было еще темно, но он знал, что сможет ориентироваться по лучу света настенного фонаря снаружи. Он беззвучно натянул ботинки, шапку и прошмыгнул в заднюю дверь. Еще нет семи. Морозец тут же обжигает ему глаза и ноздри. Он мчится к пруду по ломкой траве, вдыхая вкусный, холодный воздух, такой чистый ранним утром.
Ступив на лед, он тут же снова обретает под ногами эту радость движения по дрейфующей субстанции. И отдается ему – бежит, скользит, раскинув руки для равновесия, стремительный разгон, за которым следует ощущение уверенности, что распространяется от ступней вверх по всему телу. Вот уже занялась заря – бледная, розово-голубая, она разливается все шире, и Кристоф смотрит, как утренний свет робко тянется ввысь, заполняя все небо разбухающей нежностью. Словно песчинка в этом первозданном пейзаже, он говорит себе: «Все, последний раз, и хватит». Десять раз подряд он твердит про себя эту фразу. Но наслаждение слишком велико, и остановиться невозможно.
На пороге дома стоит отец, даже не пытаясь вмешаться. Он смотрит на сына и дует на обжигающий кофе в своей чашке. Да, он мог бы закричать или наказать его. Но вместо этого улыбается. Это особое удовольствие – наблюдать, как мальчик своим телом будто преодолевает сопротивление поверхности и воздуха.
В тот вечер, когда все легли спать, он заходит к нему в комнату и садится на кровать.
– Я видел тебя сегодня утром. На пруду.
У Кристофа не было времени придумать какую-нибудь отмазку. Впрочем, отец и не требует объяснений.
– Я не хочу, чтобы ты снова там появлялся. Это опасно. Не на Северном полюсе живем. – И, прежде чем мальчик успел что-то промямлить: – Мы пойдем с тобой на каток, если хочешь. Но ты должен мне пообещать, что больше никогда не будешь выходить на пруд.
– Обещаю, – сказал Кристоф.
Губы отца еле шевельнулись под усами. В полутьме могло показаться, что голос раздается прямо из воздуха:
– Вот увидишь, на коньках будет еще лучше.
Кристоф знает. Несколько лет назад Жюльен занимался хоккеем – и вскоре он обнаружит форму брата на чердаке. Он примерит его перчатки, кожа которых задубела от пота, шлем и сине-белую майку. Будет искать и клюшку, но не найдет.
Вначале ему пришлось туго. Ему было всего двенадцать, и он все время мерз. Кроме того, он оказался одним из самых мелких членов команды, отставал в росте, а еще ему было ужасно противно находиться в раздевалке. Честно признаться, там жутко воняло – потом, ногами, резиной, пригорелым кофе, – кофемашина постоянно стояла на подогреве в угоду тренеру месье М. Лукичу, которого всегда можно было узнать по красному пуховику, трехполосной шапке и стаканчику с дымящимся содержимым, который он не выпускал из пальцев. На льду он всегда был в ботинках с креповой подошвой, что было строжайше запрещено на катке, но он плевать хотел, и даже, случалось, курил, когда был уверен, что никого из начальства нет на горизонте. Он прятал сигарету в ладони, но запашок-то не спрячешь, дураков нет.
Кроме того, другие парни сдружились еще в Ледовой школе. Они носились как ракеты по идеально ровному овалу катка. А Кристоф никак не мог научиться шнуроваться, надевать форму, у него болели ноги, и он чувствовал себя каким-то тюленем.
– Маршаль! – орал тренер. – Что ты там копаешься? Ты slow, Маршаль, слишком slow!
Лукич выражался на причудливой смеси английского и славянских слов. И чем меньше его понимали, тем больше он пускал в ход неведомый язык.
Тренировки проходили по вторникам и четвергам после школы. Радость, испытанная на пруду, осталась для Кристофа лишь давним воспоминанием. Через несколько недель нулевых результатов и издевок он заявил родителям, что хочет бросить это дело. Но, учитывая цену экипировки и размер взноса, они и слышать об этом не хотели. «Пока большой палец не отбили – какие проблемы», – сказала мать.
Если разобраться, самым неприятным фактором был этот кретин Мадани. Каждый раз, когда Кристоф шнуровал свои коньки, тот со всего размаху отвешивал ему подзатыльник. Было не слишком больно, но все над ним ржали. И вообще, этот гад постоянно его доводил. А на льду был настоящий бульдозер. У Кристофа не сходили синяки.
– Он старше тебя на два года, чего ты хочешь, – говорил Жюльен. – Ты должен играть быстрее, быть поагрессивнее, это единственный выход.
Чтобы поднять братишке дух, Жюльену приходит в голову идея особого подхода, для начала – капитальная настройка мозгов. В списке значатся: «Рокки», «Огненные колесницы», «Парень-каратист», «Удар по воротам», все как положено. Каждая история более-менее про одно и то же: актеры с обнаженным торсом и постоянные тренировки, после которых никчемные слабаки становятся непобедимыми качками.
– В мое время самым крутым считался Малыш Адам. Ляжки у него были, как два столба. Мышцы толщиной с электрокабель! Но самый отпад – это ноги.
И теперь, когда нет занятий, он бегает по округе или тренируется в гараже с мягкой шайбой. А по субботам ходит на каток со своими друганами Грегом и Марко, которых он тоже уломал записаться в команду.
Но что хорошо, история с хоккеем еще больше сблизила братьев, ведь, за редким исключением, Жюльена никогда нет дома – шатается по городу, демонстрируя, как его все достало и насколько он продвинутей прочих представителей человечества. Насчет последнего, пожалуй, надо отдать ему должное: он научился опустошать паркоматы вокруг собора с помощью простой отвертки. Этот способ заработка скоро свернулся, но легенда уже родилась. Дома, однако, дела шли хуже некуда. За ужином Жюльен сидел, уткнувшись носом в тарелку, и выражался междометьями.
– Надо что-то делать с твоей шевелюрой, – говорил отец.
– Могли бы предупредить, что за чудо-юдо у меня родится, – флегматично замечала мать.
Нередко Жюльен уходил, не дожидаясь десерта.
– Ладно, это пройдет! – вздыхал отец. – А как твоя тренировка, нормально прошла?
Вечера семейство Маршалей коротало более-менее одинаково – у телевизора. Отец засыпал во время прогноза погоды, и Сильви пользовалась моментом, чтобы втихаря переключить канал, от чего он вдруг просыпался, и начинались споры о равенстве полов.
И все же в этом доме жила любовь, однако какая-то неумелая, невысказанная, и отсутствие добрых слов окупалось щедрыми подарками. Раз уж Жерар надрывается по двенадцать часов в своем магазине, то может позволить себе раскошелиться. Так что в дни рождения, на Рождество и в отпуске они не скупятся. А еще они частенько ужинают в «Гондоле» – пиццерии, где считаются завсегдатаями, или в «Фартуке» – ресторанчике с видом на Мозель. Жюльену даже подарили квадроцикл. Что касается Сильви, она готова на что угодно ради счастья своих детей. Впрочем, за их успехами в учебе она следит спустя рукава.
– Я не допущу, чтобы ты скатился, как твой брат.
– Вот стукнет мне восемнадцать – и поминай как звали, – выдает тот самый брат.
Кристофу не нравится, когда Жюльен так говорит. Он даже представить боится, какова станет жизнь дома, когда брат съедет. Впрочем, лучше вообще об этом не думать. А для этого нет ничего лучше тренировок, когда несешься по катку, а еще ежевечерних отжиманий и упражнений на пресс в комнате. Он принимает позы перед зеркалом, чтобы увидеть, как растет мускулатура, но, несмотря на все усилия, прогресс очень медленный.
– Молодца, – говорит ему тренер-серб со своим убийственным акцентом. – Лет через сто тебе не будет равных.
Он вроде как подкалывает, но в его устах это комплимент.
Но здорово, что тренер устраивает эти короткие матчи в конце каждой тренировки. Играют восемь на восемь, три периода по три минуты, с внезапной сменой состава.
– Передачи, вот что главное.
И вот крики Лукича «Пас! Пас!» разносятся гулким эхом по крытой ледовой арене. Издали мальчишки похожи на карликов в доспехах, шайба мечется среди клюшек, слышатся глухие удары и лязг лезвий, рисующих черточки по льду. Как правило, больше всех забивает Мадани, но в чем он настоящий мастер, так это в слепых передачах, когда он посылает шайбу за спину, но она все равно попадает к игроку его команды.
– Он смотрит, куда бьет, – объясняет Жюльен. – Нужно всегда понимать, где остальные, даже те, кто вне поля зрения.
Этот совет Кристоф запомнит надолго.
Еще он обожает их с друзьями субботний ритуал, когда после обеда они вместе отправляются на каток. Особый мирок беспокойных подростков – девочки держатся вместе, мальчики кучкуются отдельно, – с их уникальной способностью сбиваться в одну большую стаю и вдруг разлетаться кто куда, как птицы перед грозой. Часто там проводили время и остальные домочадцы, просто для развлечения, и всегда чужие семьи казались счастливее, чем твоя собственная. Сценарий был неизменен. В шесть часов музыку вырубали и запускали заливочные машины, чтобы выровнять лед. И народ ждал, пока огромные драндулеты мотались туда-сюда по катку, оставляя за собой гладкие, словно вылизанные полосы. А потом наступала «минута скорости».
Этот дневной забег, в отличие от «медляков», был предназначен для самых опытных конькобежцев. Человек двадцать парней и несколько девушек выстраивались на старте, из динамиков раздавалось «На старт!», и все бросались вперед, наращивая скорость, на время позабыв о боли и опасности. Большинство были без перчаток и шапок, а самые безбашенные вообще в одних футболках. Каток тогда становился гигантской центрифугой, и был слышен лишь глухой скрежет коньков этого огромного вспарывающего лед хоровода, да иногда поощрительные возгласы зрителей.
Троица друзей садится в первых рядах, и каждый раз, когда мимо проносится толпа участников, они чувствуют плотную волну воздуха от слаженного движения множества людей, рожденный скоростью пьянящий воздушный вихрь. Но на счету каждая секунда, и вот вперед вырываются несколько лидеров, готовые локтями пробить дорогу к победе. Через шестьдесят секунд лишь один сорвет воображаемую финишную ленточку. Кристоф поглощен зрелищем. Слов нет, как ему хочется там оказаться.
Этим летом Кристоф проводит скучнейшие каникулы с родителями на полуострове Жьен. Жюльен вообще не хотел никуда ехать и старательно разъяснял свою позицию на протяжении семисот километров, отделявших Корнекур от места их идиллического отдыха. Принимая во внимание, что они совершили эту кругосветку в «Рено-25» без кондиционера, можно лучше понять, какой жестокий удар ждал Жюльена, когда он осознал, что ему придется делить комнату с младшим братом.
– К черту, я еду домой!
– Размечтался, – бросила Сильви Маршаль, откусывая персик.
Жерар вообще не отреагировал, настроенный расслабиться вопреки всему – что напрягало само по себе.
К счастью, вскоре каждый выработал для себя вполне приемлемый распорядок. Каждый день ранним утром братья вместе отправлялись плавать. А когда на пляж являлись родители – со скатертью, зонтиками и прочим барахлом, Жюльен сматывался. Никто точно не знал, чем он занимается, но Жерар решил: пусть шатается, где хочет. При условии, что он приходит к ужину и не ночует невесть где – остальное их не волнует. На пляже Кристоф только и ждет, когда отец закончит листать журнал L’Equipe, чтобы почитать самому. Спорт для него – словно безразмерный сериал, со своими героями, сюжетными поворотами и долгоиграющими интригами. В том году сборная Франции по регби выиграла «Большой шлем», Лендл победил на «Ролан Гаррос» и открытом чемпионате США, а Платини завершил карьеру. Кристоф читал и перечитывал статьи ежедневных выпусков, посвященные кумиру нации, напичканные достижениями и рекордами. Каждый номер приносил букет новых лиц и образцов для подражания. Что лучше, быть бешеным, как Сенна, или педантичным, как Прост? Перфекционистом, как Лендл, или панком вроде Макинроя? Кристоф больше склонялся к страсти и огню; рассудительность слишком напоминала ему родителей.
Кристоф провел много времени на море и уже завел приятелей среди местных, с которыми играет в футбол и тусуется на парковке до десяти вечера. Но куда больше ему нравится ошиваться у площадки для пляжного волейбола, где обретается компания взрослых парней, обитателей городка и заезжих туристов. Все они носят боксеры, и Кристофу стыдно показываться в своих плавках. Он пытался сказать об этом, но мать закрыла вопрос одной фразой: «Не на неделю моды приехал».
Сидя на низкой ограде, Кристоф часами смотрел на играющих. Парни были наглые, накачанные, подавали мяч со всей мочи, то и дело подлетали к сетке и после каждого гола давали друг другу пять. У них были обгорелые плечи, ослепительные улыбки, на шее бусы, как у серферов в Малибу. Но больше всего Кристофа интересовали девушки. Их круглые попки, высокие хвосты, которые мотались из стороны в сторону во время бега, их показное безразличие, когда они сидели по две-три на скалах, что спускались от дороги вниз. Некоторые даже загорали без лифчика. Особенно Кристоф приметил двух сестер-голландок. Та, что постарше, – с роскошной грудью и виляющими бедрами, так что на ум сразу приходила свежая сдобная булочка только из печи. Вторая же более стройная, с тонкими губами и спиной в родинках, рисунок которых мальчик знал с закрытыми глазами. Они появлялись на пляже уже ближе к вечеру, после сиесты, шли неторопливо и долго не решались зайти в воду. Эти две мерзлячки неуверенно брызгались, мочили себе сзади плечи и шею, кривлялись. Ребята знали, что потом они лягут на солнце и будут курить, развязав верх купальника. И все, не признаваясь вслух, ждали момента, когда мелькнет голая грудь, и Кристоф вместе со всеми, сидя поодаль, болтая ногами и не сводя с девушек глаз. Паршиво, если приходится носить плавки, когда больше всего мечтаешь завести знакомство с двумя юными голландками.
Порой, в самую жару, Кристоф со всех ног несется домой. Мать дает ему ключи, но смотрит неодобрительно – знает она мальчишек. Его шлепки смешно клацают на ступеньках лестницы, по которой он буквально взлетает, быстро хватает с кухонной стойки номер журнала о звездах – там обязательно найдутся снимки голых красоток – и за пять минут справляется со своими делами в туалете. Все происходит быстро, но он может заниматься этим по три раза в день. Потом он чувствует себя жалким, да еще виноватым, вдруг это что-то вроде болезни. Но желание сильнее его.
Как-то раз с ним заговорила девушка из той славной банды волейболистов. Раньше он как-то не обращал на нее внимания. Брюнетка, ничего особенного, но топлес, с очень длинными волосами, в веснушках, жует резинку. Она садится на ограду рядом с ним и спрашивает, как его зовут. Откуда приехал. Он смотрит на нее искоса, не смея пялиться, но мало-помалу она кажется ему все менее невзрачной. Так он делает открытие, что ты начинаешь по-другому видеть человека, если он с тобой ласков. Она замечает, что он смотрит на ее груди, и спрашивает, чем это он занимается. А в глазах озорной блеск. Он отвечает: ничего. А она говорит, что ей все равно. Получается, ему можно.
– Тебе сколько лет?
– Четырнадцать, – соврал Кристоф.
– Ты уже был с девушкой?
Он покраснел. К счастью, из-за загара она ничего не замечает. Но он не понимает, в каком смысле, «был»? Где? И для чего? Она смеется, а потом объясняет.
Но вот уже вечереет, и, по мере того как жара спадает, можно видеть, как семьи складывают свои зонтики и собирают вещи. Дети, загорелые и полумертвые от усталости, еле волочат ноги, а из их сандаликов струится песок. Море обретает темный металлический оттенок. А рядом с ним эта девушка, так близко. Она немного подтрунивает над ним, а кончики ее грудей шоколадного оттенка поблескивают, так что слюнки текут. Она говорит ему: «Будь ты постарше…» Так Кристоф узнает, что может нравиться. Ну и ну, неплохая новость!
Но назавтра она даже не смотрит в его сторону. И хуже всего, что он так и не отважился спросить, как ее зовут.
Однажды на третьей неделе Жюльен угодил в полицию – пьяный вдрызг. Он мочился на чью-то стоящую на приколе лодку в порту Йера. Никакого криминала, но после этого семейный отдых превращается в исправительный лагерь. Отныне оба брата должны находиться в зоне слышимости, и Кристофа больше не отпускают одного к волейбольной площадке. Лежа на животе, он лишь издали наблюдает за игроками и все ищет глазами ту безымянную девушку, о которой думает не переставая.
– Чтобы сидел тут и не двигался, – велит мать. – Хватит, натворили дел на этот раз.
На обратном пути Кристофа накрывает невероятная тоска. Десять часов по автобану, все прут вперед, чтобы обогнать, в машине жарко, как в духовке, да еще отец смолит одну за одной, выставив локоть в окно. Сидя в очередной пробке, под Оранжем, потом под Веной, он осознает что-то важное. Этим летом он перестал быть ребенком, но еще не превратился во взрослого. В какой-то момент Маршали сворачивают с шоссе, чтобы устроить пикник. Кристоф чувствует себя как-то отчужденно, даже с братом, который, впрочем, и сам давно мыслями где-то далеко. Оказавшись дома, он тут же исчезает в своей комнате, даже не помогая разобрать чемоданы. Это был их последний отдых всей семьей.
Зато в августе Кристоф проводит три недели в спортивном лагере, где учится играть в гольф, занимается дзюдо, управляет учебным парусником «Оптимист» и играет в настолку «Клуэдо». Но, главное, заводит друзей, ровесников. Он рассказывает им о девушке с обнаженной грудью на пляже, что вызывает общее помешательство, и с него требуют подробности. Кристоф не отказывает, да еще присочиняет. Когда парни спрашивают, какова женская грудь на ощупь, он, хотя и сам понятия не имеет, дает им потрогать место между большим и указательным пальцем – прям вот такое ощущение, уверяет он. Те осторожно тянутся потрогать. И впрямь, нежно и мягко. И тогда каждый из мальчишек без малейшего опыта с серьезным видом сжимает пальцы в кулак и теребит плотное местечко. Интересно, а действительно похоже? Великая тайна. Кристоф замолкает. И вообще, настало время перекусить. Они садятся в круг на траву и набрасываются на куски хлеба с фруктовой пастилой. Чуть поодаль озеро, от которого несет тиной, и их доски, безнадежно ожидающие ветра.
А вообще, они целый день дурачатся, плавают, столовая ужасная, мужик, заведующий конюшней, верзила и грубиян, а вот девушки-вожатые – красотки. Не то что парни – те только и знают, что выпендриваться и кадрить девчонок, даже тех, кому еще нет шестнадцати.
Самое клевое в этой истории – что Кристоф подружился с Мириам, вожатой, которая ведет по утрам кружок танцев, а после обеда играет с ними в спокойные игры, соответственно, эти занятия он и выбирает на постоянной основе. Ближе к трем, когда солнце палит особенно нещадно, они небольшой компанией собираются в маленькой кабинке без дверей, с видом на озеро. Играют партию-другую в карты и разговаривают. Кристоф и Мириам сидят бок о бок, и он чувствует близость ее руки, их кожа будто притягивается, пусть даже ей семнадцать, а ему всего тринадцать. Она блондинка, еще по-детски пухленькая, со складочкой на шее и круглыми щечками, с немного крупноватой попкой в шортах из светлой ткани. Иногда, ради смеха, она может пощекотать его или чмокнуть. На следующий день после праздника пятнадцатого августа, когда температура подобралась к тридцати трем градусам, а озеро внизу совершенно застыло, больше напоминая лужу, во время игры в «Кемет» она вдруг садится ему на колени. Накануне она здорово перебрала вместе с другими вожатыми, и сегодня чувствует себя не в своей тарелке, нервозной и в то же время вялой, а голова совсем раскалывается. Кристоф ощущает ее вес, ее подвижность и упругость. Вдыхает сладковатый запах шеи пониже волос. Он отваживается обнять ее за талию, и она восклицает: «Эй-эй-эй!». Но при каждом движении он получает новое впечатление от гибкой мягкости ее тела. Невыносимая жара окутала всю планету и всю страну, и Кристоф пытается подумать о чем-то другом, чтобы у него не встал, но не может избавиться от мучительного желания, чтобы она поглотила его, обвилась вокруг него подобно диковинному водному существу или обжигающе жаркой водоросли.
– Сил моих нет… – произносит она.
Упершись локтем в стол, она опустила на ладонь отяжелевшую, неподъемную голову, затем перекрестила лодыжки под деревянной скамьей и начала слегка раскачиваться на ягодицах, кожа которых совсем влажная, скользкая, податливая. Поскольку она нагнулась вперед, Кристоф заглядывает глубоко между шортами и майкой, видит светлый пушок… Он сглатывает слюну. Карим Дабан смотрит хитро-хитро, от его взгляда не скрылся ни один нюанс. Ему явно не терпится растрепать об этом всем, заложить их. Такой верткий парнишка в футболке с Фидо Дидо, записной клоун при их компании, в каждой есть такой. Кристоф вперивает в него взгляд «чувак, только попробуй, и ты труп». Потом Мириам поднимается и снова садится рядом.
– Слишком жарко. Мы щас слипнемся, – говорит она.
Кристоф сжимается в комок, сминает в кулаке карты. Карим прыскает со смеху. Ну, все. Мощный удар кулаком в плечо, точный прицел – и в самое болезненное место, как костылем в бедро. Кристоф словил не один такой на хоккее, в раздевалке. Себ Мадани умел отвешивать их, как никто.
Тем летом 1988 года Кристоф поцеловался с двумя девушками. С первой – за домиком, пахнущим плесенью и несвежими носками, там мальчики переодеваются после купания. Звали ее Эмили Коста. Дерзкая, но ветреная. Ее бледно-голубые глаза точно такого цвета, как у ездовых собак. Она сама проявила инициативу, передав ему записку в столовой. Когда он явился на место встречи, она просто прижала его к стене и стала целовать, не особо интересуясь его мнением. Если честно, в первый раз ему не слишком понравилось: чей-то язык ползает у тебя во рту, плюс боишься, что вас застукают, да еще в спину впиваются доски и воняет мочой. Они вертят головами во все стороны, ведь это период поцелуйных экспериментов и пока еще относительной застенчивости. Но мало-помалу Кристоф вошел во вкус, и вечером того же дня, когда они забрались на заднее сиденье в автобусе, ему даже было позволено ее потрогать. Но назавтра все было кончено. Девушке приглянулся другой, да и Кюртис, ее старший брат, сказал Кристофу: «Еще раз тронешь мою сестренку – урою».
А со второй он поцеловался на прощальной вечеринке в лагере. Высокая, в шортах и довольно страшненькая, эта девица подкатила к нему, когда он телячьими глазами смотрел издали на прекрасную Мириам. И он согласился – в отместку и потому что она была на два года старше. Они вышли и приступили к делу под кроной тополя.
– А ты неплохо справился для девственника.
В итоге до него дошло, он из разряда везунчиков – тех, кто рано начинает нравиться девушкам и долго остается в фаворе. То есть он стал взрослым.
Кстати, прийдя на первую тренировку следующего сезона, Кристоф с удивлением обнаружил, что форма стала мала. А когда в раздевалке к нему подвалил Мадани, чтобы поиздеваться по привычке – мол, как там твой стручок? – то, когда Кристоф поднялся, всем стало очевидно, что расклад явно изменился. Вот так сюрприз. Мадани ухмыльнулся.
– Свободен, недоносок.
Но все уже было не так, как раньше.
Что же до самих тренировок, в целом правила остались те же, только вот тренер Лукич вернулся на историческую родину, и теперь младший состав тренировал игрок премьер-лиги Антони Гаргано, которого ребята просто обожали. Его дважды приглашали в сборную Франции, он даже приобрел «Дукати». Но и он во главу угла ставил передачи. Берем пример с флипперов, как говорил он.
– Когда вы на половине противника, превращаетесь в бамперы, как в пинболе. Ничего не видеть, ни о чем не думать. Главное, не размышлять. Стоит начать – упустите момент.
Однажды тренер даже решил наглядно показать свою методу команде на настоящем игровом автомате, «Алмазной леди». Парни окружают его, Гергано в три захода набирает максимум, плюс шарик-бонус, и все улюлюкают от восторга.
– Видите? Фишка в том, чтобы отключить мозги.
Он заставляет их ездить взад-вперед, и между стойками, как в слаломе, причем шайба должна ни на секунду не отлипать от клюшки. Синим фломастером на белой маркерной доске он рисует схемы: вот чего он от них ждет, полного автоматизма. Чтобы натаскать игроков, он разбивает их на пятерки, ставит в одну линию, и каждая должна исполнить серию придуманных им комбинаций на максимальной скорости, после чего покинуть лед, освободив место для товарищей. Сначала дело буксует, и тренер чуть не срывает голос. Но в результате игроки усваивают суть, нарабатывают мышечную память, и шайба летит все быстрее. Каждая пятерка напоминает волну, их общее движение приобретает ту особенную, почти музыкальную безупречность.
– Вперед! Быстрее! Давай, давай!
Надо было видеть, как эти гномики в касках несутся по льду, постепенно превращаясь в живую ленту пасов. Чвак-чвак-чвак – и гол.
Кристоф придумал для себя новый способ наращивать мышцы. Каждый вечер после школы он выводит со двора горный велик, едет к центру Корнекура, а потом сворачивает к промзоне «Супрема 2000» до самой горки, ведущей к пожарной части. Глядя на нее, лучше понимаешь, почему про их город говорят, что он лежит в котловане. Для парнишки его возраста этот подъем – настоящее испытание, как Тур де Франс. И он начинает разгон: сначала вниз, до светофора, а потом все вверх, насколько выдерживают ноги. На первых порах он добирается лишь до автобусной остановки, где валится на асфальт, буквально задыхаясь. Но постепенно он преодолевает все большее расстояние, отвоевывая метр за метром. Это безрадостное приключение, ведь горка не балует неожиданными радостями. Она учит лишь точной арифметике прогресса, растущего по крупице. А когда, к сожалению, ему приходится пропускать свою тренировку из-за непогоды, ему кажется, что он утрачивает часть силы, словно отказывается от неповторимой встречи. День за днем Кристоф подвергает себя этой необходимой муке, так что порой ему кажется, что в этом заключена вся его жизнь: в какой-то дыре парнишка терзает велик, чтобы отыграть еще один сантиметр, пока не стемнеет. Но надо выдержать. Чтобы измениться.
И вот в очередную субботу, когда они с друзьями после обеда тусуются на катке, гнусавый голос в динамике объявляет «минуту скорости». Кристоф решает испытать судьбу.
– Тебя просто расплющат, – сухо замечает Марко.
С колотящимся сердцем Кристоф все же выходит на лед, и вскоре его окружают постоянные участники – хоккеисты, старики-разбойники, Громила, получивший издевательское прозвище из-за тщедушности, дикое дитя трущоб. Он катался в одной футболке, был одним из тех молодцов, кто до тридцати пяти лет живет с родителями и компенсирует удары судьбы, заехав кому-нибудь по роже.
Машина для расчистки льда покинула каток, как всегда, наведя безупречный блеск и чистоту. Голосом ярмарочного зазывалы диктор всячески подогревает обстановку. Работник катка расставляет оранжевые конусы, чтобы ограничить ширину дорожки.
Кристоф занимает позицию на старте. Он не слышит издевательских реплик соседей, собрав всю энергию в ожидании старта.
– Эй, сынок!
Он оборачивается и видит, что к нему обращается какой-то плотный мужик в теплой куртке.
– Не надо тебе туда. Сметут же.
Но первый ряд уже медленно трогается с места.
– Понесла-а-ась… – хрипло тянет диктор, и участники постепенно начинают разгоняться.
Поначалу все спокойно, лишь косые взгляды вправо-влево. Но постепенно сплоченная группа распадается. На третьем повороте участники-лидеры набирают темп. Кристоф тоже ускоряется, отталкиваясь с силой, делая руками плавные широкие махи, удерживая равновесие. И вот внезапно он вырывается вперед и обгоняет всю толпу.
За ограждением среди зрителей возникает негромкое тревожное гудение, все обсуждают, кто этот мальчишка, откуда он тут взялся. Первый круг уже позади, и Кристоф, упорно удерживая отрыв, выходит на второй впереди всех. Как правило, самые сильные участники берегут силы до третьего круга, зная, что выдержать больше трех практически невозможно. Поэтому рвение мальчишки поражает: в нем есть отвага, отчаяние, почти самопожертвование.
Но Кристоф продолжает увеличивать расстояние от остальных, плавно двигая бедрами, экономя движения, почти бесшумно, верный только дуге, которую он наметил: самый быстрый путь к финишной линии. За его спиной рев восторга. Толпа неистовствует.
– Давай! Гони! – кричит мужчина в теплой куртке.
Но Кристоф уже чувствует на пятках приближение других гонщиков, шею сзади овевает ветерок. Он знает каток как свои пять пальцев. Он мог бы вообще закрыть глаза и отдаться ускорению тела на вираже. На секунду он позволяет им к себе приблизиться, а потом, ко всеобщему изумлению, резко набирает скорость.
Раздается подбадривающий свист. Некоторые зрители даже начинают аплодировать.
– Двадцать секунд! – раздается голос словно с неба.
С этого момента все происходит очень быстро. Кристоф завершает второй круг первым. Он больше не видит людей на трибунах. Все лица слились в сплошную ленту, опоясывающую его полет. Но противники настигают. Он уже чувствует затылком их тяжкое дыхание, их набравшую скорость злобу, преследующую по пятам. Гийом Папелу, игрок первой лиги, обходит его слева, задевая плечом. Кристоф покачивается, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Тут его толкает Громила, потом еще двое более крепких и быстрых бугаев, и он окончательно теряет равновесие. В следующий миг Кристоф на всей скорости отрывается от трека, подлетает вверх – и падает плашмя на живот, с размаху ударившись подбородком об лед.
Остальные двадцать участников, словно вольное стадо, пересекают финишную линию без него.
Когда юноша поднимается, опираясь на одно колено, то сразу чувствует во рту медный, впрочем, приятный привкус, потом касается двумя пальцами места под правым глазом, где немного саднит. Там кровь. Гонка окончена.
– Ты в норме?
Перед ним возникает Папелу, помогает встать. Кристоф кивает и улыбается, обнажая зубы. Один из резцов отломан точно по диагонали и напоминает теперь заточенное лезвие гильотины.