Кристоф смотрит на своего отца и размышляет, как бы ему получше сообщить новость.

Оба все еще сидят за столом, в тепле привычного уюта, переваривая ужин. Этим вечером Кристоф устроил пир на весь мир: по дороге с работы купил в «Леклерке» два свежайших стейка-турнедо, потом выбрал в винном магазине бутылочку «Сен-Жозефа». Отец, обозревая всю эту снедь на кухонном столе, спросил, что сегодня за праздник.

– Сейчас увидишь, – ответил Кристоф.

И достал из сумки новую игровую майку. Как и прежде – с номером двадцать. Только теперь зелено-белую и со стилизованной волчьей мордой на груди. Глаза отца, обычно блеклые, водянистые, вдруг засверкали.

– А почему волк? – спросил он.

– Ты же знаешь, так называется команда. Типа, символ Вогезов.

– Ну да.

Габриэль тем временем порыскал в пакетах и издал ликующий вопль, обнаружив сырные кубики и упаковку эскимо, что привело к стремительному бегству кота Минюсса, знавшему на своей шкуре: лучше держаться подальше от восторгов этого ребенка.

Жерар Маршаль воздержался от дальнейших комментариев, но помог накрыть на стол и даже снял домашнюю кофту, повесив ее на спинку стула, – для пущей торжественности. После чего, пока Кристоф возился у плиты, подал аперитив – колу мелкому, по пиву взрослым. Мальчик попросил бумагу с цветными карандашами, чтобы нарисовать своего папу-чемпиона. Наступил момент поднять бокалы.

– За нас?

– За твой сезон.

И они выпили, три поколения мужчин под одной крышей, без жен и матерей, в резковатом свете кухни, в тепле очага, под скрип стульев на кафельном полу.

Потом мальчик с жадностью набросился на сырные кубики, и в конце концов дед велел ему остановиться, ведь так можно весь аппетит перебить. Тот не послушался, и тогда Жерар положил свою тяжелую лапу на его маленькую круглую ладошку, и под взглядом старика мальчик на секунду замер на месте с вытянутой рукой. Глаза за стеклами очков были хитрющие. Кристоф просто любовался ими. За его спиной на сковородке шкворчало масло, распространяя вокруг приятный аромат. Старый стол, большая белая раковина, кухонные шкафчики, ровное гудение холодильника. Неизменный антураж. И все же не вечный. Чарли собиралась переезжать. А значит, привычная жизнь заканчивалась.

Но этим вечером они поужинали на славу, и не только благодаря бутылке «Сен-Жозеф», которую уговорили в два счета. Жерар даже показал несколько своих обычных фокусов, и, хотя Габриэль уже не верил, что у него исчезает нос, трюк с монеткой, которая появляется из-за уха, снова привел его в восторг.

Позже, уложив мальчика, мужчины еще немного посидели за столом. Было лишь начало десятого. Кристоф слушал шум посудомойки за спиной и ждал удобного момента, чтобы рассказать отцу все без утайки. Старик был в прекрасном настроении, немного навеселе. Принялся вспоминать старые добрые времена, поглаживая по голове забравшегося на колени кота. Самая поразительная штука в этой его болезни – видеть, как вроде бы затухающая память вдруг фонтанирует воспоминаниями.

Жерар Маршаль прошел типичный путь бэби-бумера, который в его изложении превращался в настоящую эпопею. Окончил школу, затем выучился в местной мастерской на электрика и с головой ушел в работу, впахивая на протяжении «тридцати славных лет»[1], когда шла стройка за стройкой – в Гренобле и Тюле, Ла-Рош-сюр-Йоне и Гере. По всей стране возводились больницы, офисные комплексы и новое жилье, что породило целое поколение молодых трудяг, веселых и беспечных – штукатуров, каменщиков, электриков, теплотехников, плиточников, монтажников лифтов, маляров, кровельщиков. Все они, свободные, как птицы, жили по гостиницам и относились к работе, как к шабашке на каникулах. Платили прилично, с почти ежемесячной прибавкой, а если вдруг доставал начальник, ты брал расчет, и в ту же секунду приплывала в руки новая работа. По вечерам они ужинали в ресторанчиках и до поздней ночи рубились в белот там же, в залах с простецким декором – клетчатые скатерти, большие часы на стене, – поглощая рюмку за рюмкой местный самогон. К часу ночи хозяин говорил: «Ну все, хватит на сегодня» – тогда мужики для виду недовольно ворчали, но отодвигали стулья и расходились по номерам, по дороге отпуская шуточки. Уже в кровати они слушали результаты спортивных матчей по маленьким транзисторам «Браун», зажав в зубах «Житан», прочитывали пару страниц детектива в мягкой обложке, на обороте которой рекламировались неоспоримые достоинства духов «Балафр» или сигарет «Басто». А потом спали сном праведников, целый народец славных пролетариев, баловней жизни, уверенных, что так и надо, что работа и удача с ними навсегда.

Особенно ярко Жерару Маршалю запомнился май 1968-го, тогда он работал на Корсике, где занимался установкой слаботочных систем в новой больнице коммуны Фуриани. Материковая часть страны была тогда охвачена забастовками, царил хаос, а рабочие могли дать отдых своим натруженным рукам и помечтать о светлом завтра, тогда как солидные буржуа были охвачены паникой и искали убежища кто в Швейцарии, кто в загородных поместьях, кто – в чтении Шатобриана. Как бы то ни было, Корсику тоже затронула всеобщая неразбериха, ее изоляция даже усугубилась: из-за отсутствия материалов и указаний из центра стройка в Фуриани остановилась, а Жерар с сотоварищами почувствовали себя Робинзонами – в полном безделье на берегу моря.

Конечно, парням пришлось поволноваться за свою судьбу на этом острове, ведь они никого здесь не знали, а зарплату им больше не платили. Но хозяин гостиницы «Бо Риваж», спокойный, упитанный малый, продолжал давать им кров и пищу и даже подкидывал деньжат, чтобы они могли сводить концы с концами. Эта нежданная передышка, конечно, не продлилась долго, но осталась в памяти Жерара как некая драгоценность, момент, когда его юность слилась с юностью природы – бесконечные дни на пляже, опьяняющая анисовка, вечера на террасе, смуглые девушки, оказавшиеся, к их удивлению, уступчивее, чем те, что на континенте; по крайней мере, так он говорил теперь, полвека спустя, пряча легкую улыбку в седых усах. Он до сих пор носил в бумажнике фото длинноволосой бастианки. Имя ее забылось, но часы, проведенные вместе в мелких бухточках, нет. Возможно, в итоге у него в памяти сохранится лишь одна эта картинка – родинка под женским пупком.

Шло время, и Жерар, устав от полукочевого образа жизни, устроился на работу в компанию «Рексель», где сделал неплохую карьеру, потом женился на Сильви Валентен, а еще позже открыл собственный магазин спортивных товаров. «Та же бакалея, только для ракеток», – говорил он. Постепенно, при том что их благосостояние заметно росло, у Жерара стал портиться характер. Его постигла драма всех мелких предпринимателей: постоянная нервотрепка, ежедневный хаос с поставками и логистикой, управление складом, неподъемные налоги, клиенты, то необязательные, то треплющие нервы, два нанятых продавца-бездельника, только и знающих, что клянчить прибавку. Особенно сурово ударила по нему проверка комиссии соцстраха, которая окончательно похоронила его добродушный нрав где-то к середине 1990-х. У них с Сильви был красивый дом, две машины, три телевизора, набитый доверху холодильник, да и двое сыновей давали повод для гордости, несмотря на выходки старшего. Однако все это не радовало. И с годами горькая тревожность стала неизменным фоном его жизни, словно непроходящая мигрень.

Надо сказать, что и Сильви не отличалась особой жизнерадостностью. С тех пор, как родился Кристоф и она ушла с работы, в ней что-то надломилось. Когда же мальчики подросли, Жерар стал советовать ей найти какое-то занятие – вступить в клуб по интересам, кататься на велосипеде. Но подобные разговоры вызывали у недовольной жены лишь скорбную гримасу:

– С таким же успехом могу и в Мозель прыгнуть, – небрежно замечала она, затягиваясь «Винстоном».

А ведь в школе она прекрасно успевала, о чем свидетельствует стопка ее дневников, хранящихся на чердаке. Не говоря уж о тесте IQ, который она прошла в шестнадцать лет и с тех пор обожала приводить в качестве неоспоримого доказательства того, как ей не повезло, как обошлась с ней судьба-злодейка. Она могла бы продолжить учебу, если бы встретила поддержку, но в ее семье это никого не интересовало. Главное – постоянная зарплата и дети; ее мать даже ни разу не расписалась в ее дневнике.

– Ты могла бы наверстать, – замечал Жерар без особой веры в это.

Сильви закатывала глаза к потолку. Да чего ради? В ее возрасте она все равно не станет ни учителем, ни инженером. И снова выходила курить в сад с видом на небольшой прудик и фруктовые деревья. Их каждодневная жизнь сводилась, в сущности, к бесконечному сражению без смертоносных атак и состояла из одинаковых до скуки перепалок с более-менее справедливыми упреками. Старший брат Кристофа, Жюльен, уже давно выбрал сторону матери. Впрочем, они вообще были очень похожи.

Как и она, Жюльен оказался слишком раним, вспыльчив, не способен идти на малейшие уступки, слишком самоуверен и в то же время закомплексован. А еще обладал острым, как бритва, языком, способным ранить до самого нутра. Кристоф же, наоборот, больше пошел в отца, даже внешне. Так или иначе, у каждого было в семье свое место и своя роль: они ругались и мирились, спорили и истерили, все как у всех. Но, по счастью, у них был хоккей, мощный фактор перемирия. По крайней мере, здесь Маршали шли единым фронтом.

Дело в том, что в течение нескольких лет Жерар выступал спонсором местной команды, за что ему причиталась на трибунах ложа с бесплатными местами. Он мог приглашать в нее своих поставщиков, клиентов и друзей. Даже Сильви на матчах преображалась. Если кто-то из противников толкал Кристофа и тот врезался в борт, ее вопли были слышны на другом конце арены. Болельщики избрали ее своим талисманом и время от времени выкрикивали, подбадривая и немного подкалывая: «Вперед, мамаша!» А в конце первого периода к ним заходил сам мэр и пожимал всем руки. Жерар ценил эти маленькие знаки внимания.

– Ты помнишь? – то и дело спрашивал он.

Кристоф помнил. Всегда одни и те же истории, одни и те же байки, он и хотел бы забыть – не смог бы.

– Малыш будет счастлив посмотреть, как ты играешь.

– Надеюсь.

– Мы будем ходить на матчи.

– Не знаю, сколько мне дадут игрового времени. Честно, меня взяли в основном, чтобы затыкать дыры.

– Поглядим.

Кристоф улыбается. Три дня назад при личной встрече тренер команды, Мадани, выложил все начистоту.

– Слушай, не буду тебя обманывать. Ты уже староват. И так уже пропустил пять игр и подготовительный период. Будешь еле ноги передвигать. На следующей неделе мы сразимся с «Вожани». Не знаю, понимаешь ли ты риск.

Гренобльская команда, где воспитывались будущие игроки, – молокососы с бьющей через край энергией, готовые на все, лишь бы показать себя на льду. Да, опыта им не хватало, но к третьему периоду за ними уже было не угнаться.

– У меня только один словак, плюс с Павлом, который на воротах, средний возраст команды – тридцать один год, – продолжал тренер. – И большинству в понедельник утром топать на работу. Полный пипец.

Когда-то они с Кристофом играли в одной команде почти десять лет, хотя никогда не корешились. Впрочем, отношения были ни при чем. Тренер просто говорил правду.

Ясное дело, президент клуба излагал совершенно иной взгляд на эту затею – в этом заключалась его функция:

– Я переговорил с директором по коммуникациям «Норске Тре», мы друзья. У норвегов столько бабла, успевай считать. Другое дело, что они не слишком рвутся в спонсоры после наших провалов в последние годы. Но я связался с приятелем, с которым мы учились в бизнес-школе в Нанси, его сын занимается теннисом вместе с моим старшим. Думаю, мы все устроим.

Президент клуба Манжен был одним из эталонных бизнесменов: носил пиджаки Ted Lapidus, ухоженный, всегда одет с иголочки, умело усиживал на двух стульях. Он владел рестораном, двумя барами и боулингом в центре Эпиналя, кроме того, возглавлял Союз предпринимателей и ремесленников города. У него были свои люди в торгово-промышленной палате и в мэрии, а еще его считали левым – потому лишь, что его сестра выдвигалась на кантональных выборах в списке социалистов. Где бы ни мелькал этот элегантный и энергичный человек, он оставлял за собой фирменный шлейф лосьона для бриться и жизнелюбия. Впрочем, репутацию порядочного человека все это ему не гарантировало.

– Мы продадим им красивую историю. Твое возвращение на лед – это событие, о котором будут говорить. «Возвращение блудного сына». Выйдешь в цветах их фабрики. С таким подходом они забудут позор с ликвидацией по суду. Ты легенда, черт возьми! Понимаешь?

Кристоф все понимал, поэтому и позволял этому совершенно незнакомому человеку «тыкать».

Уже назавтра они вместе отправились в «Норске Тре», где им оказали теплый прием, подали бисквиты с соком, потом провели по предприятию. Этот норвежский гигант окопался здесь уже три десятка лет назад, но по-прежнему был чужаком, этаким викингом, несмотря на то что обеспечивал работой триста человек и гарантировал процветание Корнекура. Несомненно, не последнюю роль в таком отношении играл запах тухлых яиц, по вечерам частенько разносившийся по округе и возмущавший обитателей частных домов, из-за чего поднималась волна жалоб и петиций. Но, по мнению Грега, эти выбросы были абсолютно безвредны и скорее относились к области фантазии. Он, во всяком случае, ничего такого не унюхивал – и снова закуривал электронную сигарету, как бы в подтверждение своего скептицизма.

– В любом случае, мы очень рады вашему визиту, – обрадовался господин Гайи, директор предприятия, седовласый и голубоглазый красавец-мужчина, словно сошедший с рекламы банковских услуг.

Он указал гостям на фотографию на стене своего кабинета: площадь фабрики – семьдесят два гектара, оборудование оценивается в миллиард евро, годовой оборот приближается к тремстам миллионам. Директор по коммуникациям буквально прыгал от радости на протяжении всего визита.

– Мы хотим поменять имидж компании. Ведь люди прекрасно понимают важность предприятия с экономической точки зрения. Но продолжают относиться к нам как к иностранцам.

Президент клуба поддакивал ему со всей любезностью. Разумеется, дело в менталитете, привычках, определенная узость восприятия. Но все это поправимо. Даже жители прилегающих кварталов изменят свое отношение, когда команда начнет выигрывать.

На парковке Кристоф заметил Грега – тот курил, прислонившись к стене мастерской, он сразу узнал его длиннющие ноги, обутые в ковбойские сапоги, и выпяченный живот. Друзья помахали друг другу. Кристоф был рад его видеть, пусть даже издали.

Два дня спустя Кристофу выдали новую майку. Но жизнь такова, что за каждой хорошей новостью, похоже, должна непременно прилетать дурная. Там, в ресторане, Чарли без обиняков объявила ему, с некоторым сожалением, но безапелляционно, что переезжает в январе.

– И не надо изображать удивление. Я тебе давно говорила, что собираюсь уезжать.

Но Кристоф-то в это никогда не верил. Думал, ерунда это все, бабьи капризы, им здесь хорошо.

– Я получила работу креативного директора. В Труа.

– В Труа? Ты серьезно?

– Да. В небольшом агентстве, «Грацие Милле Коммюникасьон». Но у них есть крупные клиенты. Фестиваль шампанского, госконторы, банк BNP. Зарплата почти на шестьсот евро больше. Это шанс на миллион.

– А как же твой парень?

– Для него это не особо критично.

Ясное дело, ортодонт и на Луне будет при работе, как она не раз повторяла.

Склонившись над своим стейком Бавет с перечным соусом, Кристоф старался переварить услышанное.

– А ребенок? Ты с ним говорила?

– Пока нет, – ответила Чарли, ее лицо резко помрачнело. – И ты пока не говори. Я сообщу, когда буду готова.

Остаток обеда прошел в напряженной перепалке, но Чарли оставалась непреклонной. Она напомнила Кристофу о прошлом – о его отъездах, друзьях, проститутках. В итоге он просто встал и пошел в туалет. Что он мог ей сказать? В слова он больше не верил, плакать не станет, время пощечин осталось позади. Ему даже пострадать было некогда. Кристоф думал об отце.

* * *

В конце концов он так и не отважился. Убрав со стола, он поднялся на второй этаж, посмотрел, спит ли Габриэль. А когда спустился вниз, увидел: отец уже успел перебраться в гостиную и уснул перед телевизором с котом на коленях. Он снял зубной протез и выглядел глубоким стариком, настолько погруженным в недра возраста, что напоминал неразумного младенца. От некогда полного сил мужчины остались разве что усы. Кристоф поправил плед на плечах отца и на мгновение задумался. Порой ему приходила в голову мысль, может, всем было бы лучше, если бы он умер… Он взглянул на часы. Не так уж поздно, да и Марко настрочил ему с десяток сообщений, настаивая, чтобы тот обязательно заехал. «Мы с Грегом хотим тебе что-то показать, это сюрприз, давай-ка поднимай свою задницу и гони к нам». Кристоф взвесил все за и против. Чего уж, одним стаканом больше, одним меньше, мир от этого не перевернется. Кроме того, сегодня пятница. И, погладив напоследок кота, он вышел из дома, не забыв прихватить свою игровую майку.

* * *

Подъехав к дому друга, Кристоф ничуть не удивился, что во всех окнах горел свет. Два безбашенных дружка, видно, уже надрались, судя по громыхающим басам – на террасе играл забойный музон. Прежде чем позвонить в дверь, Кристоф тщательно запихнул майку в рукав, затем вдохнул ночной воздух. Было прохладно, но не слишком, а вокруг разливался покой. Лишь издали доносился гул скоростной автострады. Он снова взглянул на часы и дал себе слово, что не засидится допоздна. Через два дня начинаются тренировки, а завтра утром нужно кровь из носу на пробежку, пора приходить в форму.

– А, вот и наш красавчик! – воскликнул Грег, открыв дверь.

Кристоф ухмыльнулся. Его дружбан был в камуфляжной куртке, с двумя полосками сажи на каждой щеке. Не поймешь, то ли солдат, то ли охотник, но одно было точно: этот чувак основательно налег на «аперитив».

– Что вы тут затеяли? – спросил Кристоф.

– Набираем обороты, – невозмутимо отвечал Грег.

Кухонный стол был усеян пустыми банками и пакетами из-под чипсов-орешков, холодильник приоткрыт. Грег достал оттуда еще пару банок пива и знаком позвал Кристофа за собой. Чем дальше по коридору, тем громче становилась музыка. Кристоф вроде узнал трэк «Роллингов». Перед выходом на террасу Грег прошептал:

– Сейчас увидишь, это просто чума!

И зашелся беззвучным смехом.

И впрямь – Марко был при полном параде, лицо тоже в боевом раскрасе, в майке-алкоголичке с надписью Sepultura, сверху – рубашка цвета хаки. Он указывал куда-то в сад штуковиной наподобие трубки из ПВХ. При этом обогреватели-зонты фигачили на полную мощность, а колонки, державшиеся на честном слове, грозились рухнуть с подоконников на землю в любой момент.

– Что за приблуда? – спросил Кристоф, указывая на оружие Марка.

– Терпение! – сказал Грег. – Сейчас увидишь.

Он перехватил трубку, прижал к своему бедру, крепко взялся за рукоятку и, глядя прямо перед собой, нажал маленькую красную кнопку. Раздался оглушительный треск, и из трубы вылетел невидимый заряд, причем с совершенно неожиданной мощью.

– Да что это за хреновина?

– Пушка-картошка! – триумфально заявил Марко.

– Вот же придурки… – ответил Кристоф.

И, мигом позабыв о своих печалях, схватил самодельную пушку, чтобы попробовать самому. От унылых мыслей не осталось и следа.

– Засада в том, что каждый раз нужно вставлять новый газовый баллончик, – объяснил Грег.

– Это ты сварганил?

– Да, в интернете полно обучалок.

– Ну вы даете, дебилы.

Кристофа быстро ввели в курс: новая идея осенила их на прошлой неделе, после выдающихся стрельбищ с возлияниями. И вот сегодня часов с двух они накачивались пивом и пуляли во все стороны, чем и объяснялось их чудное настроение и военное облачение. Все вместе они запустили в вогезскую ночь еще с килограмм картошки, улюлюкая от восторга, как дети, и думать забыв, сколько электричества жрут обогреватели. Наконец настало затишье, Марко уменьшил звук в динамиках, а Кристоф улучил момент, чтобы показать новую майку своей команды.

– Охренеть!

Марко даже присвистнул.

– Красотень. Дай посмотреть.

Майка переходила из рук в руки. Друзья обсуждали цвет, ткань, дизайн рисунка. Грег даже завыл на Луну, изображая волка, чья морда украшала форму. Кристоф радовался происходящему, как ребенок, так что выпил второе пиво, потом все развивалось по накатанной, и он уговорил еще три банки. Ближе к полуночи все трое устроились в саду на стульях вокруг пластикового стола, и, положив на него локти, решили поговорить о серьезном. Головы у них отяжелели, стесняться было уже нечего, и тут открылось, что Грег находился в аховой ситуации.

Уже какое-то время он встречался с девушкой, с которой познакомился дома у своей матери – она ежедневно привозила готовую еду от одной благотворительной организации. Она была моложе Грега. Эта крашеная блондинка с крепкой попкой выполняла свою работу с неугасаемой энергией, что сразу и привлекло его внимание. Перед тем как отважиться на сближение, Грег довольно долго общался с ней чисто по-приятельски, грубовато и будто без задних мыслей, а оба друга всячески подталкивали его к действию. В общем, в течение нескольких недель Грег, когда мог, навещал мать именно в часы доставки, около десяти утра. Он даже взял себе ночные смены на заводе, чтобы освободить утренние часы. Поначалу их общение с Дженнифер Пиццато, именно так звали девушку, сводилось к небрежным приветствиям и дежурным любезностям. Девушка ставила вакуумные упаковки в холодильник, говоря при этом о матери Грега в третьем лице нарочито громким голосом: «Она хорошо спала? Она хорошо поела?» – что раздражало старушку, которая пока не оглохла, спасибо. Затем Дженнифер отправлялась по следующему адресу, быстро шагая в своих белых рибоках и покачивая внушительными бедрами. С балкона Грег наблюдал, как она усаживается в свой микроавтобус, чтобы колесить по городу и кормить других ослабевших старичков.

Но постепенно девушка оценила его знаки внимания, а возможно, ей прозрачно намекнула мамаша Грега. Как бы то ни было, она стала говорить потише, а краситься с большим старанием. Грег пригласил ее на кофе. Пока мать смотрела телеигру по второму каналу, они довольно долго просидели друг напротив друга в их крохотной кухне на пятом этаже, помешивая ложечками напиток в старомодных фаянсовых чашках. Из несоразмерно высокого окна струился солнечный свет, а на карнизе гадили и миловались голуби. Весной в одном из гнезд появилось три яйца. В тот день, когда вылупились птенцы, Грег наконец решился.

Вплоть до этого момента его любовная жизнь была довольно скудной. Время от времени он ходил на дискачи или посещал чайные посиделки с танцами в надежде закадрить не слишком разборчивую особу лет пятидесяти. И на этом, пожалуй, все. Тогда как с Дженнифер он впервые в жизни – а ведь ему было уже за сорок – приобщился к «культурным» ухаживаниям по всем правилам: походы в кино, завтраки в постель, знакомство с родственниками и прочая нервотрепка. Он попытался даже приструнить Биляля, отпрыска Джен от первого брака – как бы на правах старшего брата в чужой песочнице. Но пацан в свои тринадцать уже вымахал до метра шестидесяти и повидал на его месте многих. «Отвали, ты мне не отец», – бросил он; на том и порешили. Так или иначе, Дженнифер и Грег потихоньку причалили к тихой гавани: ужины в ресторанчиках и спокойные вечера у телека. Ниточки их совместной жизни переплетались все теснее, да и в койке, видно, все шло как надо, хотя Грег, обычно любивший потрепаться на эту тему и приукрасить свои подвиги, на этот раз помалкивал – и это был определенный знак. Так что в целом все шло неплохо, и никто не поднимал деликатных тем вроде брака, совместной жизни, отпуска, общего счета в банке.

И вдруг, как выяснилось несколько дней назад, Джен залетела.

В первый момент, по телефону, Грег даже не нашелся, что ей сказать. «Знаю, дерьмовая история, – заметила девушка. – Но что делать-то будем?» У него в голове не было ни единой мысли. Точнее, больше всего ему сейчас хотелось взять ноги в руки и умчаться на всех парах по шоссе 66 с фальшивым паспортом. На следующий день он зашел к ней, выпил пива, даже не присев, холодный, как айсберг, совсем чужой. Джен все понимала. Она была из тех женщин, которые приучены к этому – терпеть приступы гнева и трусости, тащить на горбу детей, ухаживать за стариками, получать гроши, приговаривая: «Ну что ж». Это передается от матери к дочери.

– А ты-то сама чего хочешь? – все-таки выдавил из себя Грег.

– Не знаю.

Ответ, очевидно, намекал, что она не намерена избавляться от будущего, затаившегося у нее внутри.

Отец Биляля давным-давно испарился, и ей пришлось натерпеться, когда она устроилась на ненормированный рабочий день, чтобы поднимать сына, а он был трудный ребенок. Но она сохраняла бодрость и упорство, всегда улыбчивая и не терявшая надежду найти спутника жизни – другого сценария она не знала. Впрочем, в этом отношении у нее не было особых претензий, а в отношении любви – иллюзий. Она уже думать забыла про любовь с первого взгляда, испепеляющую страсть, бабочек в животе и потеющие ладони. За это пусть отвечают Голливуд и книжки в розовых обложках. В тридцать два года Дженнифер уже не мечтала о принце.

Бывали в ее жизни и скромные парни, и работяги-чернорабочие, курившие травку, и рабы игровой приставки, и хамы, и зомби вроде отца Биляля, способные часами пялиться в телек не говоря ни слова. Случалось, что ее трахали, быстро и жестко, прямо на парковке у какого-нибудь клубешника в два часа ночи. Она влюблялась, ей изменяли. Она сама изменяла, о чем позже горько жалела. Порой часами рыдала в подушку, как дура, из-за обмана или от ревности. Когда-то, лет в пятнадцать, она познала свою долю нежных писем и робких ухаживаний. Ее держали за руку, приглашали в кино, говорили «я люблю тебя», «я хочу тебя» и в сообщениях, и приглушенным шепотом в постели. Но теперь Джен повзрослела и узнала, чего хочет. Знала, что любовь не сладкая песенка, которую подсовывают со всех сторон, рекламная, лживая.

Любовь – это список покупок на холодильнике и тапочки у кровати, две бритвы в ванной, одна розовая, другая синяя. Это несобранные портфели и разбросанные игрушки, это когда тещу нужно подбросить на педикюр, а свекрови помочь вывезти старую мебель на свалку, а уже ночью, в постели, два голоса утешают друг друга тихим шепотом, говоря простые вещи:

– К завтраку нужно купить хлеба, знаешь, мне так страшно, когда тебя нет рядом.

– Так вот же я, дурочка.

Может, Джен не могла бы выразить все это на словах, но знала нутром. Это заложено в ней самой природой. Ведь будет ребеночек, который подарит тепло и утешит в старости.

Со своей стороны Грег совершенно растерялся: он не знал, что думать. Дженнифер все же дала ему несколько дней на размышление, чего он изо всех сил старался избежать. Этот вечер с друзьями стал очередным поводом отключить мозг. Но, к сожалению, ближе к ночи, хорошенько набравшись, Марко имел обыкновение лезть в душу.

– Но ты хотя бы любишь девчонку?

– Да почем мне знать, – отвечал Грег, который счел вопрос чуть ли не оскорблением. – Она клевая…

– Маловато, чтобы заделать ребенка.

– Почему?

Вопрос, как говорится, интересный. Кристоф и Марко на минуту задумались, а Грег стал развивать тему:

– У меня такое чувство, что я в ловушке. Просто не соображаю, что делать. Ведь начнется совсем другая житуха…

– Ну это, пожалуй, не так уж плохо.

– Не люблю я, понимаешь, всякое грузилово.

– Да, спиногрызы, конечно, та еще морока… – заметил Марко. Как всякий бездетный человек, он никогда не упускал возможность высказать свое мнение на этот счет.

Кристоф молчал. Он думал о Габриэле. Проводить с ним время по графику неделя через неделю и так было мучительно. А когда он уедет, время полетит стрелой. От детства сына ему будут перепадать лишь обрывки, краткие телеграммы. Лучшая пора останется запечатлена только в общих штрихах.

Потом Марко снова отошел за выпивкой, а Грег с Кристофом остались сидеть под обогревателями, в молчании, осоловев от усталости и пива. По радио Нино Феррер пел «Время длится долго». Ночь колыхалась вокруг, словно море. Вот и Марко вернулся, неся три банки пива. Обстановка немного потускнела.

– Кстати, мне тут написали – так, фигня, – сказал Кристоф, открывая себе пиво зажигалкой.

– О чем речь?

Он достал из кармана мобильник и показал сообщение, которое пришло ему в мессенджер с незнакомого номера.

– Кто это?

– Училась в «Жанне д’Арк».

– Вот везунчик, – усмехнулся Марко.

– А она ничего так, – заметил Грег, пролистывая указательным пальцем фотки.

– Тут особо не разглядишь.

Грег с Марко по очереди перечитывают ее сообщение, внимательно изучают аккаунт. Звали женщину Элен, послание было кратким: она увидела Кристофа в «Синих мельницах», ужасно удивилась. Она надеется, что у него все хорошо.

– Она тебя хочет, – говорит Марко.

– Точняк. Вот она, на блюдечке.

– Дебилы, у нее двое детей.

– Не вижу связи.

Кристоф протянул руку, чтобы забрать телефон, но Марко уже набирал какой-то текст на экране.

– Ты что творишь?

– Ничего, – ответил Марко, поднимаясь.

– Черт, а ну прекрати.

– Ну конечно! – завопил Грег, его вдруг осенило. – Помню эту девчонку.

Кристоф продолжал сидеть с вытянутой рукой, впрочем, теперь переведя внимание на Грега.

– И что именно ты помнишь?

– Малолетка, еще на матчи ходила. Не разлей вода с Шарлоттой Брассар.

Кристоф никак на это не отреагировал, но он тоже ее помнил, и это сообщение породило в нем странное ощущение. Он вспомнил атмосферу тех лет. Песни «Пиксиз» и Мано Негра, когда дышалось так свободно, а весь город был у его ног, вспомнил матчи, знаменитый финал. Все это было так давно, аж жутко.

– Готово, – сказал Марко и протянул ему телефон с довольной улыбочкой.

Кристоф выхватил у него трубку, но как раз в этот момент приложение закрылось. Прошло несколько секунд, прежде чем он отыскал ее сообщение и ответ, который отправил этот раздолбай Марко. «Вот зараза», – вырвалось у него, когда он увидел масштаб бедствия.

«Буду очень рад встретиться за кофе. Вы меня ужасно заинтриговали».

И ниже номер телефона.

– Какой же ты все-таки мудила, – сказал Кристоф с досадой.

– Да ты че, вот увидишь, все пройдет как по маслу!

– Если я правильно помню, она была не красотка, – произнес Грег, всем своим видом выражая сомнение.

– Ну, это со временем меняется, – внезапно с позиции знатока возразил Марко.

* * *

Проснулся Кристоф наутро с чудовищным похмельем, он даже не помнил, как добрался домой. Он перевернулся на другой бок, взял бутылку с водой, что стояла у кровати, и тут же опустошил ее. Очевидно, он не додумался закрыть ставни перед тем, как отрубиться, и теперь яркий свет, пробивавшийся сквозь голубой тюль, был невыносим, словно назойливый шум. Тут же в коридоре раздалось знакомое: топ-топ-топ, дверь в комнату приоткрылась и показалась мордочка Габриэля.

– Привет, зайка.

У Кристофа в горле еще стояла минералка. Голос звучал хрипло. Он сглотнул мокроту и просипел:

– Что, уже встал?

– Ты заболел? – спросил в ответ мальчик, правда, без особой тревоги.

– Нет, что ты. Просто плохо спал.

Габриэль, в одних трусиках, запрыгнул на кровать и моментально забрался под одеяло, прижавшись к теплому от сна отцу. Тот повернулся к нему и поцеловал в легкие, точно пух, волосики.

– Фу, как воняет! – воскликнул мальчик, зажав нос.

Будильник на прикроватном столике показывал 10:15. Пробежка на сегодня отменяется.

– Давай поиграем! – попросил Габриэль.

Но Кристоф рухнул обратно в постель, замерев, как статуя, прикрыв веки ладонью.

– Вот что ты хочешь поиграть?

– Что выберешь: язык в какашках или чтобы за тобой всю жизнь ходил утиный выводок?

Глубокий вздох, несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, и отец выдает:

– Что выберешь: коленки, как взбитые сливки, или глаз на затылке?

– Бред, – говорит мальчик.

– Я устал, зайка.

Малыш отбросил одеяло и оседлал его, усевшись на грудь.

– Алле-гоп!

– Ох, черт, – бормочет Кристоф.

Он берет сына в охапку, не открывая глаз, и крепко прижимает к груди. Тот заливается смехом и начинает в шутку бороться. Чувствовать, как к твоей небритой щеке прижимается гладкая щечка – непередаваемое ощущение. Кристоф сжимает мальчика еще сильнее и вдруг внезапно раскрывает объятья – и тот кубарем валится набок.

– Не ушибся?

– Нисколечки.

Ему на руку ложится маленькая ладошка, а ноги касается холодная от пола пятка.

– Папа!

– Да?

– Это правда, что мы скоро уезжаем?

– Ты почему спрашиваешь?

– Мама так сказала.

Ну разумеется. У детей всегда ушки на макушке. Кристоф снова прокашливается и потирает виски, не в состоянии открыть глаза.

– Ну не прямо сейчас, во всяком случае.

– Знаю.

Кристоф обнимает сына обеими руками и прижимает к себе.

– Ты же не будешь плакать?

– Как же мне удержаться, – отвечает мальчик.

– Я буду к тебе приезжать. И ты тоже. Будешь приезжать смотреть, как я играю.

– Но как же это! – воскликнул мальчик в приступе ярости.

Кристоф чувствует, как маленькое тельце содрогается от рыданий, и его футболка становится влажной от слез. Он твердит: «Ничего, зайка, все будет хорошо». Какое-то время они лежат обнявшись. Позже, когда мальчик успокоился, Кристоф попросил:

– Пока не надо рассказывать дедуле, хорошо?

– Знаю.

И Кристоф снова обнимает его – на этот раз скорее, чтобы унять собственную тревогу.