Элен тринадцать, и она настоящая снобка.
Во всяком случае, так считает ее мать, потому что девчонка не желает ничего делать по дому, грубит, указывает родителям на ошибки в речи, истерит по поводу и без и вообще живет в своем «пузыре», где короли и боги – Люк Перри и Джим Моррисон.
А главное, потому что Элен неустанно подчеркивает дистанцию между ними, словно она – принцесса, случайно родившаяся в деревенской хижине. Еще совсем крохой она норовила поучать родителей. И вряд ли оставит эту привычку, поскольку в ее присутствии общепринятые выражения будто теряют смысл. Подвергается сомнению все, что раньше принималось на веру. Дежурные любезности для нее теперь – вроде манипуляции. Благоглупости внушают отвращение. Когда мать говорит, например, «не каждому дано высоко взлететь», или когда ее заставляют доедать обед, ведь «в других странах дети голодают». Не говоря уж о замыленных фразах, выдаваемых за мудрость нищебродов: «лучше синица в руках, чем журавль в небе», «выше головы не прыгнешь», «богатство в могилу не унесешь». Или когда родители восхваляли приземленность, приводя в пример ее кузин, и, напротив, поносили амбициозных выскочек, которые кичатся своими достижениями; когда превозносили простых работяг, мастеров на все руки, хитрецов и ловкачей, мастаков «пролезть в игольное ушко», купи-продай и прочих мастаков шабашки. Когда родители грозили ей: «Вот отправим тебя в деревню, узнаешь, почем фунт лиха», когда произносили имена знакомых с присказкой – «эт-самый» Деде или Реми, «эт-самая» Жаклин, у Элен внутри словно натягивается струна. Инстинктивно, не вполне осознавая почему, она напрочь отвергает все это. Каждый намек на подобное существование отзывается в ней болью. Она предпочла бы не жить вовсе, чем так, «скромно» и «зная свое место». Да, ей «жмет корона». Маленькая снобка.
Каждую среду после обеда она садится на велик матери – что ей строго запрещено, – и едет в библиотеку. Горный велосипед, даже если подкрутить седло, ей великоват, на светофоре приходится стоять на цыпочках, и всю дорогу, а путь не такой уж длинный, она боится, как бы не свалиться и не повредить двухколесного красавца. Родители в это время на работе и ничего не подозревают. Так что она, переваливаясь с ноги на ногу в своих фейковых мартенсах, с огромным рюкзаком на плечах, выкатывает велик из сарая, пересекает их участок и спускается по улице Жанны д’Арк. У здания мэрии она всегда пристегивает велосипед специальным замком и ныряет в крошечную библиотеку, собранную жителями Корнекура с миру по нитке, из подаренного или завещанного имущества. Молоденькая библиотекарша, со стрижкой каре, в полосатом свитерке, длинная и тонкая, как спаржа или мальчик-подросток, здоровается с ней, обращаясь по имени. Элен отвечает: «Добрый день, мадам». Библиотекарша не знает имени этой девушки, хотя играет неизмеримо важную роль в ее жизни – позволяет ей беспрепятственно рыться на полках, брать по двадцать книг за раз при лимите в десять и никогда не ругает за возврат с опозданием. Она даже посоветовала Элен свои любимые произведения, в частности «Матильду». Элен было одиннадцать, и книжка стала для нее потрясением. С тех самых пор она начала читать запоем, поглощая все подряд, как сама Матильда, словно борясь тем самым против всего мира, против своих родителей и окружающих, против самой жизни.
Обычно это был своего рода ритуал. Начинала Элен с полок комиксов, можно сказать, со сладкого. Она обожала серию про Изногуда, и по французской истории – сборники про Франциска I и Равальяка, «Юко Цуно». Дальше шли романы: серии «Зеленая библиотека», «1000 солнц», Жюль Верн и Эмили Бронте. А на закуску разная периодика. Она частенько листала старые номера «Люблю читать», «Гео» и «Истории». Но как-то раз ей попалась стопка чудных журналов с плесневелым запашком, которые тут же привлекли ее внимание. Видимо, их извлекли из подвала после чьей-то смерти или готовясь к переезду. В общем, содержание страшно ее увлекло. Усевшись по-турецки на пол, она принялась листать журналы один за другим, очень быстро. Постепенно ей стало немного не по себе, она впала в неясное возбуждение. Там было полно голых людей, каких-то безумных фантастических персонажей, приключений с преобладанием огромных сисек, а порой и чего-то странного: мужского живота. Она просто не могла остановиться. Взяла для начала пять штук и положила на стойку под стопку своих книг, чтобы их зарегистрировали. Спаржа спросила ее:
– А ты уверена, что доросла до этого?
Элен чувствует, что заливается краской. Отвечает «ага», а библиотекарша смеется и заносит все названия в длинную карточку из плотной бумаги. Двадцать пять книг, из которых пять – эти номера «Воюющего металла».
– Ну вот, готово.
Вернувшись домой, Элен сунула журналы под кровать и дождалась момента, когда взрослые погасят свет, чтобы с жадностью наброситься на истории Джона Дифуля и Торгаля, лежа на животе, с подушкой между ног. Несколько дней подряд она ерзает в постели и перечитывает их снова и снова, страшась быть пойманной с поличным, но не в силах остановиться. От малейшего скрипа в коридоре сердце уходит в пятки, и она тут же выключает ночник. Но устоять невозможно, и она вновь и вновь берется за журналы, с противным запахом, но дарящие столько кайфа. Постепенно она перетаскает из библиотеки все номера, которые Спаржа будет регистрировать без вопросов.
Примерно в то же время она натыкается на книжонки, что отец держит в прикроватной тумбочке: «Безумие на Бали», «Золото реки Квай», «Реквием по тонтон-макутам». Обложки как под копирку: почти нагие женщины с огромными пушками в руках, воплощение дерзости и секса. Сами сюжеты идиотские и однообразные, но, по крайней мере, она пополнила свой вокабуляр словами «вагина», «член», «налитой». Очень скоро она приноровилась пролистывать ненужное в поисках пикантных сцен. Похоже, книги и похоть всегда идут в связке.
Однажды в ноябрьскую среду Спаржа сказала ей: «Иди-ка сюда». Высокая девица и странный подросток вместе направляются к полкам, там Спаржа опускается на колени, роется в самом нижнем ряду, пробегая пальцами по корешкам книг, пока не останавливается на трехтомнике, который выуживает из забвения и вручает девочке.
– Вот, держи, тебе понравится.
Это были творения Джуди Блум, чьего имени Элен раньше не слышала. И действительно, они ей ужасно понравились. Истории про первый секс, про любовь, про то, ради чего и правда хочется жить. Элен буквально проглотила первые три книги. И немедленно принялась за остальные.
Но роман «Навсегда» особенно запал ей в душу. Это была история Кэтрин, семнадцатилетней девушки, которая встречает на новогодней вечеринке некоего Майкла. Признаться честно, сюжет так себе, но Элен не может оторваться. С самых первых страниц она увлекается не на шутку и хочет только одного: чтобы эти двое недоумков влюбились. А потом героиня переходит к вещам вполне серьезным. Элен читала эти описания с колотящимся сердцем – первое сближение, застенчивость, ее груди, его член, все это так маняще, так сладко.
Порой Элен размышляет, как все произойдет у нее самой. Любовная жизнь ассоциировалась у нее с водительскими правами. Все так или иначе сдают, но насчет себя она уверена: ее ждет провал. Она никогда не научится переключать скорости, поглядывая вправо и влево, смотреть в зеркало дальнего вида – слишком она неуклюжа, вечно витает в облаках, мать без конца твердит ей: «О господи, да смотри же, куда идешь!» Каждый раз, вытирая насухо посуду, она разбивает тарелку, ненарочно, просто мыслями она где-то далеко. Бывает, что она напяливает футболку задом наперед или выходит из дома с зубной пастой на подбородке. Она чувствует себя какой-то не такой и не может представить, что окажется в постели с мальчишкой. Это не для нее, и точка. Да она и терпеть их не может, что вполне объяснимо: такие недоразвитые, такие тупицы. Вымахавшие младенцы, агрессивные, с ломающимся голосом, с прыщами, в моднючих адидасах и бомжатских джинсах, на мопедах, с редкими усишками, фу, гадость.
Тем не менее она перечитывала «Навсегда», и эта история оставила в ней глубокий след – можно сказать, американский импринтинг. Элен мечтала об университете, обо всех благах, доставшихся Кэтрин по праву: об отце, владельце аптечной сети, о горнолыжных курортах, о гигантском холодильнике и машине с кондиционерами, о матери, внимательной и готовой дать дельный совет, о существовании в уютном коконе, предоставляющем все условия для главного, самого важного занятия, мысли о котором напоминают огромное плотоядное растение: целыми днями думать о парне из соседней школы, пригласить его домой, ждать, отважиться и сказать да, волноваться, будет ли он нежен и случится ли все красиво, будет ли занавеска слегка колыхаться от полуденного ветерка, будет ли ей больно, говорят, у всех по-разному. Она брала эту книгу в библиотеке три раза, и Спаржа молча ее выдавала. Верная, все понимающая сообщница.
А пока, увы, дома у нее Америкой и не пахло.
И вот однажды Шарлотта Брассар устраивает день рождения, куда приглашает весь класс. Она появилась у них в начале учебного года как «приложение» к отцу, которого назначили на пост в руководстве целлюлозного завода. До этого он работал в Америке и Норвегии – и все об этом знали, ведь Шарлотта не упускала возможности это подчеркнуть. Ее мать когда-то преподавала экономику, но в конце концов осела дома, поскольку муж делал карьеру, а в семье было трое детей.
В любом случае, четырнадцать лет – важная веха, к тому же праздник помог бы девочке вписаться в новый класс эпинальского коллежа имени Жанны д’Арк. Поэтому позваны были все без исключения. Когда новенькая кладет приглашение на парту Элен, то даже не смотрит на нее – будучи слишком увлечена разговором с закадычной подружкой Камиллой Мийпье и своим имиджем юной принцессы, аккуратной, как карамелька, со словно по линейке нарисованным каре, золотой цепочкой поверх свитера и стервозным личиком. В классе тем временем все с ума посходили от новости – ведь дом Брассаров просто сказка. По рассказам тех, кто уже побывал у них, там даже бильярд имеется. Мероприятие назначено на субботу, на два часа дня, приходить можно без подарков. Родители Элен в полной панике: ясное дело, это сказано из вежливости. Подарок, конечно, нужен – но что именно? Что можно подарить таким людям? Отец Элен, Жанно, предлагает букет цветов – кто же их не любит.
– Это же не праздник ее матери! – бросает Элен, тут же выйдя из себя.
– Тогда конфеты?
– Идиотизм!
– Надо же… – бурчит ее мать.
Мирей, с ее короткой стрижкой, женщина до того деятельная, что не способна поправиться ни на грамм, а ее светлые глаза мечут молнии во всех, кто уступает ей в энергичности – недотеп вроде собственной дочери. Она бросила школу в четырнадцать, работала на прядильной фабрике, где постепенно, благодаря посещению вечерних курсов, доросла до должности секретаря руководства. А позже, в двадцать пять лет, устроилась в нотариальную контору. Что до сих пор дает ей повод для гордости, пусть даже ее работа заключается в сортировке документов и ответах на звонки. Во всяком случае, она поднаторела в юридическом сленге – «невзирая на», «учитывая тот факт», «умысел», – что отличает ее от простых смертных. Эти достижения утвердили ее в собственных глазах как интеллектуала в семье, и она смотрела на своего мужа с некоторой снисходительностью.
Сам Жан ничуть не против. Он признает женино превосходство в этой области, которое, во-первых, неплохо компенсируется, а во-вторых, избавляет его от любой бумажной возни (сюда относится все – от проверки тетрадей Элен, семейных налоговых деклараций и заказов по каталогу «Редут» до бронирования квартиры у моря в отпуске). Со своей стороны, Жанно любит ходить по грибы, возиться у себя в мастерской, смотреть с дружбанами матчи на стадионе и колесить на велике по округе. А еще он божественно готовит, с неизменной голуазиной в зубах, – и, когда он склоняется над плитой, колдуя над фрикасе или суфле, то и дело заглядывая для верности в исписанную фиолетовыми чернилами тетрадь с рецептами, завещанную ему двоюродной теткой, в сизой дымке Элен видит из-под воротника синей футболки пучки волос на его шее, такие же, как на бицепсах, и наметившуюся лысину.
Жан, в сущности, парень добрый, но в меру, лучше его не доводить. Он тоже работал на текстильной фабрике «Госс» – там же, где Мирей, но производство в итоге закрылось, несколько месяцев он сидел без работы, а потом согласился пойти в помощники к зятю, мужу сестры, в магазин красок, напольных покрытий и обоев. И неплохо себя там чувствовал, даже несмотря на то, что зятек не столько впахивал, сколько выпендривался на своей «ауди».
Атмосфера в доме Пуаро – кстати, в тринадцать лет носить такую фамилию целое испытание – пронизана легким эротизмом. Раньше Элен этого не осознавала. Но теперь родители ее буквально бесят: все время целуются, сюсюкаются, позволяют себе сальности. Сколько раз она видела, как они среди бела дня запираются в спальне. Ребенком она начинала скрестись под дверью, и тогда мать отсылала ее поиграть. Ночью она все слышит, и тогда затыкает уши. Впрочем, обычно это происходит быстро. Ее предки принадлежали к тем удивительным парам, которые продолжают испытывать страсть после пятнадцати лет совместной жизни, вопреки привычке, знанию каждой складочки на теле друг друга, неизбежному однообразию. Если подумать, даже странно, что они не завели еще детей. Впрочем, Жан был здесь принципиален. Зачем плодить детей в мире, когда завтра работа может вас забросить в Марокко или, скажем, в Турцию? Кроме того, Элен родилась у них довольно поздно – обоим было уже за тридцать. Что поделать, придется ей отдуваться за троих.
– Я не могу пойти и принести какое-то убожество, – ныла она.
– Мы деньги не печатаем, – замечает мать без особой связи с происходящим. – Если так, значит, не пойдешь туда, и точка.
Элен обдумывает оба варианта: пойти и опозориться или пропустить столь глобальное светское мероприятие. В конце концов, а что она распереживалась? Эта Брассар обычная хамка. Элен со своими подружками, Бенé и Фаридой, терпеть ее не могут.
– Просто купи ей шарфик, – предлагает отец.
– Идея! – соглашается мать: она знает, что в универмаге «Призу» можно купить что угодно, не рискуя при этом семейным бюджетом.
– Вот и ладненько. Съездим туда в субботу, у меня будет время.
– Давайте-давайте, – говорит мать тоном решительным, но словно с каким-то намеком.
Всю следующую неделю Элен и ее подруги не способны думать о чем-то другом. Этот праздник для них – событие года. Разумеется, Шарлотта ходит королевой, все перед ней заискивают, даже мальчишки стараются угодить, – и в целом несколько дней атмосфера в классе напоминает суету на мысе Канаверал перед запуском ракеты.
– Ты во сколько придешь?
– Точно не первая, – говорит Бене. – Не хочу, как дура, оказаться с ней с глазу на глаз.
– Ой, правда! Я даже не подумала! – воскликнула Фарида, самая громкая из них.
– Лучше явиться ближе к трем, тогда точно никто не скажет, что мы ждали под дверью.
Каждая из них воображает предстоящее событие по-своему. Фарида рисует себе великолепный, потрясающий бал, в духе то ли «Мадам Бовари», то ли «Золушки». Элен – скорее, шикарный прием с коктейлями, как в сериале «Династия». А Бене в основном мечтает о газировке и Curly с M&M’s: у нее дома сласти под строжайшим запретом после вердикта терапевта о «небольшом лишнем весе» девочки. Всеобщее возбуждение достигло такого накала, что в конце уроков в пятницу даже классный руководитель пожелал им отлично повеселиться. В четыре часа все разошлись по домам в почти лихорадочном состоянии. Накануне не спалось, слишком велико было предвкушение.
В субботу за завтраком не успела Элен доесть свою порцию, как отец, взглянув на настенные часы, потянулся и выдал:
– Ну что, скоро пора отправляться.
– Куда? – спросила Элен.
– К твоей подружке. Где это, кстати?
– Но еще слишком рано!
– Что поделать. У меня полно других хлопот.
– Но тогда я приду самая первая!
– Я обещал заехать к Депетрини, проверить, откуда течь. А потом еще к доктору Микло, какие-то неполадки с бойлером. Так что мы едем прямо сейчас.
Жанно – мастер на все руки, и бытовые проблемы в их семье решаются без сторонних спецов. Пуаро ни разу не нанимали плиточника, каменщика или, скажем, сантехника. Жанно еще и садовод. Огород на сто квадратных метров за их домиком просто загляденье: грядки с луком, ряды колышков, по которым вьются помидоры и зеленая фасоль, рядом ревень и петрушка. Сорняков тоже немало. Летом обязанность Элен – вырывать их вручную, что она делает с плеером в ушах под Who Wants to Live Forever. Кто «хочет жить вечно»? Уж точно не она. В любом случае, подработки отца приносят лишнюю денежку, и на этом фоне переживания по поводу дня рождения мало кого волнуют. Начинается перепалка. Но Мирей ее обрывает:
– Будет или так, или никак. Мы тебе не прислуга.
Элен решает, ладно, подождет где-нибудь на улице, погуляет. Телесиноптик Ален Жийо-Петре пообещал, что температура во Франции в этот ноябрьский день будет колебаться от шести градусов в Страсбурге до восемнадцати в Бастии. Терпимо. Она натягивает свои псевдомартенсы, наматывает на шею шарф, берет подарок, потом надевает шапку и пальто.
– Надо же, да ты прямо на Северный полюс собралась!
Девочка в ответ огрызается. Мать велит ей придержать язык, мол, не с подружкой разговариваешь. Элен поджимает губы и низко опускает голову, чуть не лопаясь от злости. Вечно надо молчать, быть паинькой, сдерживать свои чувства, свои желания. Но куда же их деть, ведь внутри у нее настоящий вулкан. Элен так хочет, чтобы он прорвался наружу – но повсюду одни ограничения: школа, родители, да весь мир для нее как смирительная рубашка. Тем временем Жан снял тапочки и влез в мокасины, заношенные, но дико удобные – он в них даже в саду работает; в любом случае выходить из машины он не собирался. Затем он напялил вельветовую куртку, подбитую овчиной.
– Погнали!
Отец кладет свою тяжелую руку Элен на плечо, и этот груз словно внушает ей: так надо. И все будет хорошо. Но тут же ее накрывает глубокая, необъяснимая грусть. Как же противны эти постоянные перепады настроения. Не жизнь, а американские горки.
За рулем красного «Пежо-309», уже немного опаздывая, Жан насвистывает себе под нос, на фоне бормочет радио, а дочь неотрывно наблюдает за его руками: как ловко они движутся, машинально перелетая с рычага скоростей обратно на руль, вены резко обозначены, большие пальцы вывернуты, под ногтями тонкая черная полоска, общее ощущение уверенности; потом она отворачивается и смотрит в окно на до боли знакомый город. Ноябрь окрасил все, от фасадов до неба, в серый, и даже река словно лишилась цвета. Мозель извивается под мостами словно струя масла или поток слез. То тут, то там эту монохромность нарушает рекламный плакат, вдруг взрываясь сверканием золотого флакона духов, или ядовито-зеленое пастбище с молочными коровами. Наконец они прибывают на место, к огромному дому в бывшем пригороде, глядящему на округу свысока. Элен целует отца, говорит «спасибо». Она вдыхает его запах, аромат лосьона после бритья, кожа у него всегда такая гладкая, выделанная тщательным ежедневным скоблением бритвы.
– Ну, давай, повеселись от души. Я на работу.
– Ага.
– Ты чем-то недовольна?
– Нет, все нормально.
– Эй, подарок не забудь.
Машина умчалась, и Элен осталась стоять, как идиотка, посреди длинной улицы шикарных особняков со свертком подмышкой. Было не так уж холодно, но ее постепенно начало знобить. Какое-то время она бродит по району, и ей кажется, что каждый прохожий глядит на нее с подозрением, а фасады домов – с презрением. Вот из окна первого этажа богатого дома какая-то девочка наблюдает за ней, прижавшись лбом к стеклу. Минуты ползут так медленно, и Элен начинает ощущать холод в руках и ногах. В конце концов она решается позвонить в дверь дома Шарлотты, пришла раньше времени, ну и что. Она жмет на круглый позолоченный звонок и слышит, как внутри раздается пафосный перезвон двух нот.
Ей открывает дверь Шарлотта собственной персоной.
– Ты уже здесь?
На новой однокласснице футболка с надписью «Пошло все на хрен», на глазах розовые тени, на губах блеск. «Это она что, нарядилась?» – думает про себя Элен. Но в то же время тайно признается себе, что хотела бы быть такой: красоткой, фифой и в то же время крутой. Она вручает Шарлотте подарок. Та благодарит и приглашает ее внутрь.
С ума сойти, какие здесь высокие потолки! Девочки идут через весь дом. На стенах, на мебели – повсюду много фотографий, особенно семейных, на них все улыбаются, видно, что домочадцы на жизнь не жалуются, всем довольны и часто ездят отдыхать. Элен это напоминает семейный каталог. Часто попадаются снимки мальчиков-близнецов, чье взросление можно проследить от пеленок до черных горнолыжных трасс.
– Это твои братья?
– Ага.
Элен держит язык за зубами, не говорит, что выглядят они как-то странно. Девочки выходят на немного старомодную веранду, с которой виден красивый сад с аккуратно расположенными клумбами и темно-зелеными кустарниками. Там, между двумя длинными столами, уставленными напитками, пирожными и разными сладостями, устроена импровизированная танцплощадка. Поодаль, на отдельном столике, ждет своего часа музыкальный центр.
– Просто супер, – говорит Элен.
– Ага.
– Ах! – это сзади к ним подошла мадам Брассар, тоже в джинсах и футболке, с голыми руками, если не считать невероятно плоских часов на запястье. А массивное серебряное кольцо на правой руке безупречно справлялось с ролью единственного украшения.
– Мама… – прошипела Шарлотта.
– Но, послушай, могу же я хотя бы поздороваться с твоими друзьями!
Очень быстро выясняется: Шарлотта договорилась с родителями, что те будут находиться у себя на протяжении всего праздника. Но мадам Брассар так хочется познакомиться с одноклассниками своей дочери – к тому же она, как-никак, у себя дома. Элен толком не успевает поздороваться, как Шарлотта уже утаскивает ее дальше.
– Ладно, пошли покажу тебе свою комнату, пока ждем остальных.
Элен идет следом за хозяйкой, глазея по сторонам; коридор, по лестнице на третий этаж, снова коридор. Если ей придется искать обратный путь самой, она не справится. Наконец, комната Шарлотты. Над кроватью – красочная афиша корриды. Целая стена усеяна открытками с изображениями: Джим Моррисон, Рембо, Генсбур, Дюрас, знакомые все лица. Остальных Элен не знает.
– Кто это?
– Йейтс.
– А это?
– Вирджиния Вулф.
Элен подходит вплотную и внимательно разглядывает каждую открытку: схожие тени, изгиб носа, одинаковое выражение глаз. И, уже привычно, ее накрывает волна меланхолии, сладкая грусть на самом кончике языка, тающая, словно леденец. Ей тоже хотелось бы принадлежать к этому черно-белому миру, писать стихи, романы, познать мучительную любовь, при этом находясь в обстановке, достойной этой жизни, такой манящей. Глядя на эти снимки, она ощущает полное родство с их идеальным существованием, с атмосферой, которую трудно описать словами, но в которой она была бы несомненно счастлива. Такое же чувство она испытывает, листая «Мадам Фигаро» в приемной у стоматолога.
От нечего делать Шарлотта уселась по-турецки на коврик и стала, скучая, заплетать из длинного ворса косички. Элен чувствует себя неловко, но любопытство берет верх и, перестав стесняться хозяйки, она начинает инспектировать стеллаж – перебирает диски, всякие безделушки, рассматривает корешки книг – здесь полный винегрет: Джек Лондон и Роальд Даль, Бальзак и «Маленькие женщины». На этих полках она обнаруживает вещицы, от которых слюнки текут, как от вида булочек после школы. Американские романы, действие которых происходит «на дороге», Кокто – и вот они, розовые, небольшого формата книжки Анаис Нин. Она берет одну из них с небольшой ротанговой полки.
– Ты что там делаешь? – раздраженно говорит Шарлотта. Она не выносит бардака.
– Что это?
«Генри и Джун». Элен уже слышала где-то это название, и от него осталось приятное, обволакивающее впечатление. Такое частенько бывало – когда ее вдруг влекли какие-то малознакомые вещи, она чувствовала, что они касаются ее лично, хотя толком и не понимала, почему. Например, схожее ощущение возникло у нее, когда она увидела в одной телепередаче фото Марлона Брандо. Или услышала голос Жана Топара в конце мультсериала «Таинственные золотые города». То были своего рода вспышки озарения, загадочные сближения, оставлявшие в ней отпечаток сродни следам пальцев на чистом стекле. Это было чудесно и в то же время мучительно, ибо ускользало, но манило. Интересно было бы разобраться. Где-то там средоточие ее желания, готового унести ее за собой.
– Ничего особенного, – ответила Шарлотта.
Но все-таки соизволила подняться и подойти.
– Дай-ка.
Она взяла у Элен книгу и поставила обратно на полку, вновь обретшую безупречный, законченный вид. Потом указательным пальцем вытащила другой томик, стоявший ближе, тоже с розовой обложкой.
– А это ее дневник. Просто класс. Она рассказывает все.
– Что – все?
– Все.
Шарлотта протянула книжку Элен, и та сразу набросилась на текст на задней обложке.
– О своей жизни, о знакомствах с разными писателями. О том, как она вытворяла, что хотела, и плевала на всех.
– Вот как?
– Есть там вещи и похуже. Кстати, у моей матери полная коллекция.
Потом Шарлотта подошла к своей кровати, села и открыла тумбочку.
– Смотри.
Она показывает Элен небольшую тонкую книжку, на обложке которой со спины изображена сидящая, обнаженная до талии женщина в шляпе, украшенной пером. Плотный и крупный шрифт названия напоминает витрину секс-шопа. Одна рука у женщины поднята, и там бесстыдно виднеется густая поросль.
– Эту я у нее стянула, – шепчет Шарлотта.
Элен тоже устраивается на кровати. Девочки сидят, прижавшись плечом к плечу, склонившись над книгой, их волосы немного спутались.
– О чем здесь?
– Разные истории. Про секс, – объясняет Шарлотта, понизив голос.
Элен листает страницы. Некоторые слова словно выпрыгивают ей в лицо. Она вдруг ощущает странный жар.
– Дашь почитать?
По лицу Элен Шарлотта понимает, что ее интерес неподделен. Но, конечно, надо отказать. Ей самой еще не положено читать подобные вещи. Она выудила это сокровище из личного литфонда матери в тайном уголке большой библиотеки, за книгами по искусству, где та и хранила «клубничку». Там было много другого, та еще жуть. Шарлотта вскоре во все посвятит Элен. Девочки будут вместе копаться в запрещенке, хихикая и краснея, а потом организуют восхитительный книжный трафик. Так они прочитают всю Полин Реаж, Режин Дефорж, Артура Миллера, кое-что де Сада и «Любовника леди Чаттерлей», который не оставит особого впечатления, кроме глубокой скуки.
Но в этот момент Элен зависит от решения Шарлотты. Ведь ее мать может явиться в любую секунду и постучать в дверь. Случится скандал. Девочки приходят в возбуждение. И Шарлотта говорит:
– Ладно. Но чтобы вернула через два дня.
– Клянусь.
Элен засовывает книгу под свитер. Она чувствует животом ее твердую прохладу. Ей хочется тут же начать читать, но одновременно не хочется разрушать таинство, напряжение, возникшее между ней и Шарлоттой, когда разбирает смех и внутри все клокочет.
– А в благодарность я принесла тебе дерьмовый подарок, – говорит она. – Прости уж.
Тут-то Шарлотта расхохоталась. Она такая хорошенькая, такая милая, словно куколка. Между ними явно проскочила искра, теперь они вместе навсегда – что значит как минимум до конца учебного года.
Вскоре являются остальные, и Элен приходится покинуть свою новую подругу – пришли Бене и Фарида.
– Офигеть, какая же красота!
– Да, повезло этой воровке.
Элен с Фаридой оборачиваются к Бене, ожидая объяснений, но та лишь пожимает плечами, оставив их в недоумении.
Довольно скоро весь класс собирается на веранде. Угощение сметают в мгновение ока, Шарлотта открывает неположенные подарки, а потом наступает время танцев. Девочки с мальчиками немного флиртуют, но, поскольку мать Шарлотты то и дело заглядывает, до затяжных медляков дело не доходит. Элен не танцует, довольствуясь наблюдением за происходящим вместе с подружками. Так странно видеть одноклассников, с которыми постоянно общаешься, за пределами школы. Мальчишки выглядят еще более по-детски, дурачатся, тогда как тщательно наряженные девочки скорее напоминают взрослых девушек в миниатюре. Вторая половина дня пронизана легкими прикосновениями, застенчивыми взглядами, шуточками и несмелыми дерзостями. Когда Ромэн Сприэ подходит к Фариде и приглашает на танец, та отказывается, хотя в глубине души совсем не против. Но Бене начеку, а подруги пока важнее, чем парни. С наступлением ночи Лоранс Антонелли предлагает устроить спиритический сеанс. Большинство ребят усаживаются прямо на землю вокруг зажженных свечей и горсткой рассыпанных по кругу букв из «Скрабла». Несколько долгих минут они пытаются вызвать духов, но безуспешно, взрывы дикого смеха перемежаются с приступами настоящего страха. И тут вдруг гаснет свет. Все куда-то бегут наощупь, падает один из столов, многие в носках, и кто-то ранит ногу о разбитое стекло… Слезы. Прибегает мадам Брассар. Но все оказывается лишь чьей-то неудачной шуткой. Чьей именно, выяснить не удается – как раз начали съезжаться родители, чтобы забрать своих чад. Семь часов вечера. Праздник завершен. Что ж, все прошло прекрасно.
Тем же вечером Элен проглатывает книгу, одолженную у новой подруги, за каких-то три часа. По ее мнению, она и прекрасна, и ужасна. Некоторые пассажи настолько шокируют ее, что она перечитывает их дважды, чтобы возмутиться еще сильнее.
Родители решили отдать Элен в частное заведение, видя в этом двойную выгоду: школа находилась рядом с конторой, где работала Мирей, а еще в ней учились дети самих нотариусов. Но эта ставка на будущее, однако, несла в себе и ряд неудобств. Нужно было каждый день тащиться туда из Корнекура, четырежды в год отстаивать мессу в школьной часовне и выслушивать от родителей, как же это дорого. В остальном же там было, в принципе, не хуже и не лучше, чем в других местах. Мать высаживала ее у ворот очень рано, потом, ближе к восьми, во дворе появлялись Бене и Фарида, и они тусовались у калитки со стороны улицы Пассан, там было не так людно, как у главного входа, а еще это поддерживало иллюзию, что, если им захочется, они могут быстро свинтить.
Только после этого дня рождения привычки Элен изменились. Теперь она часто поджидает Шарлотту под навесом со стороны улицы Клемансо. Иногда та приносит ей новую книгу, или Элен возвращает ей прочитанную. Впрочем, чаще всего девочки просто болтают. Их встречи всегда торопливые, как у заговорщиков. Они прячутся в укромном месте, за мусорными баками, чувствуя себя преступницами в розыске. Их дружба похожа на роман, тайный роман.
Звенит школьный звонок, и Элен бежит к своим подружкам, Бене и Фариде. Но те уже просекли ее маневры.
– Что тебе у этой козы, медом намазано?
Бене сразу рубит правду-матку, Фарида же не так уверена в своей правоте, что не мешает ей с жаром поддакивать.
– Да блин, кто она такая? Ничтожество.
– Что такого, мы же не в тюрьме.
– По тебе не скажешь, – бросает Бене с презрительной миной.
И отваливает, закинув рюкзак за плечо и отчаянно виляя бедрами. На ней сегодня джинсы и олимпийка в цветах марсельского «Олимпика» – наследство от старшего брата, уже тесноватая. В прошлом году один парень, сидевший позади нее на естествознании, потянул Бене за резинку лифчика, и та в ответ плюнула в него.
Элен, однако, огорчена, что с прежними подружками разладилось. Ведь они были знакомы еще с детского сада. А прошлым летом ездили на природу – лучшие каникулы в ее жизни. Они провели три дня на берегу небольшой речки недалеко от Пломбьера в компании старшего брата Бене. Фарида немного влюблена в него, так что это было забавно. Все четверо не расставались ни на минуту, купались, жарили барбекю. Тогда им казалось, вот она, свобода.
Она не понимает, что с ней происходит, почему то, что было так дорого для нее еще вчера, теперь вдруг страшно бесит. Общаясь с родителями, она просто не может сдерживать раздражение и то и дело закатывает глаза. А сразу после ужина закрывается у себя с плеером в ушах и книжками. Но даже собственная комната, которую она годами украшала по своему вкусу, стала ее дико раздражать. Две недели назад она сорвала со стены огромный постер с Мадонной и приколола вместо него снимки старых голливудских звезд – в табачном киоске набор в сто штук продавался за десятку. Она рассматривает прекрасные, в сепии, лица Уоррена Битти и Мэрилин, ни одного фильма с которыми не видела. И Брандо, конечно. Она в растерянности. И постепенно замыкается в себе. Ей хочется понять, что с ней творится. Иногда она бросается в слезы от злости и нетерпения, от желания, чтобы время ускорилось, а потом огорчается из-за быстрых изменений. При мысли о том, что до конца школы еще целых четыре года, ей в ярости хочется разнести все вокруг. Элен начала считать дни до совершеннолетия, когда сможет, наконец, сказать: «Мне восемнадцать, и пошли вы все на хер». Ее жизнь напоминает скороварку – она чувствует, как внутреннее давление нарастает. Она говорит себе, что не выдержит, что для нее это слишком, а может, слишком мало, и по щекам градом катятся слезы, хотя нельзя сказать, что она бедная-несчастная.
Им пришлось долго интриговать, сочинять причины, но в конце концов они добились своего.
Элен и Шарлотта держатся за руки и напоминают на льду двух новорожденных оленят, пытающихся сохранить равновесие. На обеих объемные шерстяные шапки – сначала Шарлотта хотела надеть фетровый берет, но потом решила, что вид у нее идиотский. Издалека они – как две сестры. Впрочем, вблизи тоже.
Родители привезли их на каток в полтретьего и заберут ровно в семь. Времени не так много, но для начала неплохо. Перед входом мать Шарлотты и отец Элен обменялись рукопожатием. Оба были так приветливы, улыбались во весь рот – явно довольные, что их дочери в приличной компании. «Мы вам доверяем, девочки, вы уже большие – и очень надеемся, что нам не придется за вас краснеть». Сами же девочки глаз не сводили с фигуристов там, на катке.
Сначала они забились в уголок у самой лестницы и долго стояли там, уцепившись за перила, словно мидии на свае. Девочки разрумянились на морозе, но они не решались двинуться дальше, по неопытности даже не зная, что делать – из носа у них текло, и было так здорово наблюдать за другими, слушая музыку, льющуюся из динамиков. Невероятно.
– Вроде в какой-то момент должны выключить свет, – сказала Элен.
– Ага, но врубят прожекторы, как в фильме «Бум».
Элен хихикает в восторге, она фанатка Софи Марсо.
– Видишь, вон там?
– Кого? – спрашивает Элен.
– Тех парней…
Их трое, все без перчаток и шапок, стоят и болтают с двумя девчонками довольно вульгарной наружности: на голове начес, синие тени на веках, пухленькие, но очень хорошенькие. Потаскушки.
– Они из хоккейной команды, – говорит Шарлотта. – Мы с отцом время от времени ходим на матчи, ему на работе выдают даровые билеты. Вон тот, поменьше ростом, уже играет в основном составе. А ему всего шестнадцать.
– Вот как?
– Зовут Кристоф Маршаль.
Элен с Шарлоттой в таком возрасте, когда одно лишь лицо парня может пробудить чувства. Так что они разом влюбляются в Кристофа Маршаля, а заодно в Матье Симона и Джереми Киффера – все мальчики немного старше их, симпатичные и все из себя, ведь, чтобы с тобой целовались девочки, необходимо принадлежать к крутой компании, иметь мопед или скутер, четкий прикид, быть вхожим на самые разные вечеринки «для своих». Вскоре Элен и Шарлотта будут часами сладко страдать, несчастные и томные, лежа на кровати и слушая хиты Уитни Хьюстон или Фила Коллинза. Они будут заучивать тексты и петь их вместе на переменах, начнут тайком курить. Песни о любви для того и придуманы, чтобы снова и снова переживать этот трепет, оставаясь в плену смутного образа «великой страсти» – коснуться мальчика, потом весь урок смотреть на его затылок, важна любая мелочь.
– Надо обязательно посмотреть их матч, – говорит Шарлотта.
– Ага!
– Но предупреждаю, я его первая заметила.
Элен прикалывается:
– Нужен мне твой лилипут!
Они прижимаются друг к другу в порыве чувств, порожденных приторно-розовым «романом», который только начала воображать Шарлотта. Кристоф для них пока еще не реальный человек, скорее фотка на обложке, далекий и безупречный, как на плакатах, что висят у них в спальнях. Как бы то ни было, так чудесно мечтать о нем, от этого все вокруг обретает новый смысл.
– Ах! – воскликнула Элен.
Кристоф вдруг покидает свою компанию, выполнив грациозное скольжение назад, потом совершает не менее изящный разворот и подъезжает к двум девчонкам в пуховиках на другом конце катка. Он движется плавно, чуть задевая других фигуристов с нарочитым пренебрежением и вдруг резко тормозит перед этими девушками, отчего их осыпает вихрь ледяных брызг из-под лезвий коньков. Те, конечно, бурно возмущаются, отряхивая куртки, но ясно, что они польщены. Руки в задних карманах джинсов, вся жизнь впереди – Кристоф красуется, он такой один на свете – несносный, неотразимый.
– А это что за мокрицы? – с деланным отвращением спрашивает Шарлотта.
Элен прыскает. Но времени на треп у них в обрез: вдруг гаснет свет, и сразу раздаются звуки фортепиано, отдающиеся тяжелым эхом в огромном пространстве ледяной арены. И вот по льду уже шарят разноцветные лучи прожекторов. Уже, взявшись за руки, скользят пары, дискошар разбрасывает вокруг мелкие брызги огней и звучит печальный хрипловатый голос Бонни Тайлер. С этого мига всегда происходит одно и то же, неизбежно. Эта часть вечера, с медляками, тоже пролетает быстро. А завтра будет воскресенье, скукотень. Нельзя упускать шанс. Но тут Кристоф Маршаль берет одну из девушек за руку и увлекает на лед. Это блондинка в расцвете своей юности, и боже, как же удивительно и больно видеть эту идеальную пару, плывущую всего в паре метров от них. Элен хочется умереть на месте.
– Какой облом!
– Да, отстой.
Шарлотта отдирает ее от перил, и вот они тоже катятся по льду – неуверенно, расставив руки в стороны, цепляясь друг за дружку в исчерченном синими лучами полумраке. Элен хватает Шарлотту за руку, и та крепко сжимает ладонь подруги.