Элен колебалась до последнего момента, но, когда Филипп сообщил ей, что начал встречаться – с какой-то телкой с работы, ах, как оригинально, – она решила, да какого черта. И тут же написала Кристофу, спеша обрадовать: «Я приеду на свадьбу, это точно».

И все же это было душераздирающе – жизнь, расколотая надвое после пятнадцати с лишним лет, такой вот жалкий финал. Порой Элен хотелось вернуть все назад. С Мушкой они еще рисовали на «волшебной доске», которая стирает прошлое, – это работало, если девочка совершала по-настоящему серьезные проступки, например когда она приклеила пластиковых зверушек на обои суперклеем. Элен была готова стереть это из памяти, если та раскается. Но в ее возрасте искренних сожалений было недостаточно. Каждый косяк оставался шрамом, тату, тот или иной выбор мог иметь далекоидущие последствия, при этом слабость и бездействие приводили к не менее сомнительным результатам. На отвесном склоне взрослой жизни все имело значение.

В любом случае, предстоящая свадьба невольно станет точкой невозврата. Именно поэтому Элен так долго колебалась. Но теперь, когда у Филиппа кое-кто появился, Кристоф перестал быть проходным вариантом. В общем, как ни абсурдно это звучало, Элен боялась его потерять.

Для начала она озаботилась покупкой нового платья, в то же время беспокоясь насчет костюма своего кавалера.

– Расслабься, у меня Hugo Boss. Новый, с иголочки, – сказал Кристоф.

– Какого цвета?

– Синего.

– Когда ты его купил?

– В Труа купил, в магазине при заводе. Скидка больше пятидесяти процентов.

Ну и ответ…

– Я спрашивала, не где – а когда.

– Не помню, четыре, может, пять лет назад.

– Пришли мне фотку.

– Прямо сейчас?

– Конечно, свадьба уже в субботу! Я жду.

– Хорошо. Потом перезвоню.

Через пять минут она получила фото Кристофа в костюме. Именно этого она и боялась. Пиджак велик, не по росту, плечи штангой, да еще ткань в тонкую полоску, скорее для зимнего варианта. И последний штрих – Кристоф не удосужился примерить костюм с ботинками, и в одних носках смотрелся просто жалко.

Элен тут же его набрала.

– Необходимо срочно купить тебе новый костюм.

– В смысле?

– Приедешь в Нанси, пойдем вместе в «Прентам».

– Учти, я не собираюсь выбрасывать штуку евро ради костюма, который надену раз в жизни.

– Беру это на себя.

– Ты что, издеваешься?

Когда настал момент платить за приталенный синий De Fursac, который невероятно ему шел, у них случилась первая серьезная размолвка. В конце концов заплатил Кристоф, но Элен настояла, чтобы он позволил ей подарить ему ботинки. В итоге они полгорода обшарили, пока не нашли приличные окфорды. Кристоф оказался вынужден принять правила игры, он спокойно следовал за Элен, деньги для которой значили куда меньше, к тому же ей нравилось его баловать. Вообще-то было приятно фланировать по городу с ощущением, что все это может стать твоим, что витрины – это своего рода бары, пей сколько хочешь. К вечеру они приодели его с ног до головы: ботинки Paul Smith, ремень Smalto, шелковый галстук, рубашка agnès b. Все это тянуло на его месячную зарплату. После этого зашли в ателье, чтобы укоротить новые брюки. И в конце концов решили вознаградить себя за подвиг, выпив кофе на площади Стан. Кристоф глядел на пакеты из дорогих магазинов у их ног с запоздалой досадой.

– А мне приятно, – сказала Элен.

– Если честно, мне не в кайф чувство, что меня содержат.

– Только не надо включать мизогинию.

– Не понял, что это.

– Все ты понял. Ладно, ты заплатишь за кофе.

На этом вопрос, кто главный в их паре, был закрыт.

* * *

В день икс Элен приехала в Корнекур с подогнанным костюмом, они переоделись каждый по отдельности, а потом решили оценить парный образ в комнате Кристофа, перед зеркалом в дверце шкафа. Встав рядом – она на каблуках и в платье, он такой стройный в новом костюме с кипельно белой рубашкой, – они убедились, что вместе выглядят – огонь.

– А что, неплохо, – сказала Элен.

– Ага…

Стояли первые майские выходные, воздух был насыщен ароматом свежести, а от зеленого буйства снаружи сердце так и трепетало.

Раздался стук, и в дверь с любопытством просунул голову Жерар. Кристоф привез его накануне, старик провел ночь в своей старой комнате. Он уже был при параде: серый костюм, рубашка, застегнутая под горло.

– А-а… – выдавил он, увидев незнакомую ему высокую женщину в цветастом платье. – Прошу прощенья. Я искал свой галстук.

Кристоф поспешил к нему в явном смущении.

– Зубы, папа!

Пустой рот старика закрылся с резким хлопком, глаза комично закатились вверх.

– Пойдем, – сказал ему Кристоф.

Они вышли из комнаты, кот за ними – зверь ни на шаг не отходил от старика с момента его приезда. И Элен в новом шикарном платье осталась наедине со своим отражением и неистовой весной, натиск которой едва сдерживало приоткрытое окно.

* * *

В ванной Кристоф помог отцу повязать галстук, потом, приобняв за плечи, внимательно посмотрел, все ли в порядке. Зубы на месте, очки в кармане, в кошельке немного денег. Старик был вымыт и причесан, ногти подстрижены. Костюм, правда, слегка гулял на его похудевшем теле, но ничего не поделаешь, а в целом он выглядел просто молодцом. Все же Кристоф пригляделся и удалил два волоса, торчавшие у отца из носа.

– А Габриэль? – просил старик.

Со вчерашнего вечера он успел сто раз спросить о мальчике. Кристоф даже застал его в детской – старик стоял в растерянности, с безвольно висящими руками.

– Он сейчас у матери. Я же говорил тебе.

– Ну да.

Лицо Жерара озарилось легкой улыбкой.

– У меня иногда чердак протекает.

Кристоф тронул его за руку и улыбнулся в ответ. Оба были полны друг к другу добрых чувств.

– Нам пора ехать.

– Уже?

– Сбор у мэрии.

– Ах, да, – сказал старик.

Но Кристоф отлично видел, что отец лукавит и совершенно не представляет, что его ждет в течение дня. Так что он еще раз напомнил старику о причине всей этой суеты: женится Грег, а церемонию в мэрии проведет сам папаша Мюллер. При упоминании этого имени глаза Жерара засверкали.

– Этот недоумок, и он туда же!

Кристоф продолжал: сам он будет с подругой, ее зовут Элен.

– А, твоя девчонка.

– Именно.

Кристоф колебался, но все же спросил отца:

– Как она тебе?

Старик лишь пожал плечами.

– Знаешь, я в женщинах не очень…

* * *

Грег и Джен прикатили на площадь перед мэрией незадолго до четырех в «Ситроене»-кабриолете под оглушительные вопли клаксона, сделав эффектный вираж, вызвавший у одних гостей бурные аплодисменты, а у других – легкий перепуг. Вжавшаяся в свое кресло Джен, уже на седьмом месяце, не оценила виртуозность своего будущего мужа по достоинству. Когда машина остановилась, она немедленно устроила Грегу нагоняй, тот послушно закивал, а потом выпрыгнул из машины с улыбкой до ушей и взметнул руки вверх. На нем красовался шнурок-боло с бирюзой. Показав обеими руками знак победы, он обошел машину, чтобы помочь выбраться Джен. На ней было длинное белое платье, а округлившийся яйцеобразный живот выдавался вперед. Она тоже улыбалась, но в ее поведение чувствовалась некоторая нервозность, а в сосредоточенном взгляде – озабоченность тем, как они управятся с этим грандиозным мероприятием. Она несколько раз в раздражении махнула своему сыну Билялю, который ловил ворон в толпе гостей, равнодушный, угрюмый, так что ей пришлось позвать его, чтобы он соизволил вернуться к своим обязанностям шафера и подержал шлейф ее платья вместе со своей двоюродной сестренкой в розовом наряде, лет десяти, не больше.

Кристоф и Элен стояли чуть поодаль вместе с Жераром, который, кажется, был доволен – подставив усы ветру, он радовался солнцу, как малое дитя.

– Здоро́во, старперы! – это к ним сзади подкрался Марко в светлом костюме с красным галстуком, тоже шикарный на все сто.

– Ну ты красавчик, – сказала Элен.

– Хе-хе! – ответил он, подняв палец вверх, и стал пританцовывать.

Потом, поздоровавшись с отцом Кристофа, распахнул полу пиджака – во внутреннем кармане пряталась металлическая фляга.

– Боишься, что не хватит?

– Эти церемонии – такая нудотина.

– Ну мы же не в церкви, все пройдет быстро.

Друзья снова принялись обсуждать деликатный вопрос выбора свидетеля. Со стороны Джен все было ясно – она позвала Флоранс, свою лучшую подругу. Но Грег откладывал решение вплоть до последнего момента, не в состоянии выбрать между Марко и Кристофом. Но вот два дня назад свершилось: свидетелем со стороны жениха будет его двоюродный дед, живущий в От-Сон, деревенский патриарх по имени Жак, которому было уже за восемьдесят.

– Говорят, он приедет на машине сам.

– Разве что на скорой.

Заинтригованная Элен стала расспрашивать. Грег и рассказал, что этот самый Жак жил бобылем на огромной ферме. Для удобства он обустроил все свое житье-бытье в большом зале на первом этаже дома. Это помещение служило ему и гостиной, и кухней, а также спальней – кровать стояла напротив камина, и ванной – так как он совершал свой туалет в раковине. Был у него там и небольшой виноградник, в самый раз для личного употребления, по бутылке терпкого напитка к каждому ужину, почти фиолетового, оставляющего на зубах своеобразное ощущение пороза, словно повышенная кислотность ягод разъедала эмаль. В округе его считали богатеем, хотя жил он скаредно. Он воплощал собой глубинный народ – мужичок несгибаемый и упертый, бывший советник по общим вопросам партии Ширака, привычный к труду и жадный до барыша, после смерти которого останутся фотографии усатых предков в позолоченных рамках, солидный куш в народном банке, да старомодная мебель, от которой наследники избавятся, сдав на благотворительность.

Марко сгорал от нетерпения увидеть «этого кадра», а Кристоф потешался. У Элен же, если честно, этот старик вызывал тревогу. Но вот стрелка на церковных часах встала вертикально, и тут же на крыльцо мэрии вышел Мюллер. Следуя его указаниям, гости выстроились колонной и начали организованно подниматься по лестнице в зал бракосочетания на втором этаже. По дороге мэр и Жерар Маршаль обменялись парой слов. В обращении градоначальника чувствовалась осторожность, словно он пытался увидеть на столь знакомом лице приятеля иные признаки недуга. Прощаясь, он сказал Жерару, мол, выглядишь неплохо.

– Неплохо для чего? – спросил старик, с невинным взглядом из-под сдвинутых бровей.

Папаша Мюллер вежливо улыбнулся, и Жерара унесло общим потоком приглашенных, шагающих по широким ступеням лестницы.

В зале бракосочетания гости довольно быстро расселись по местам. А дед Грега оказался не таким уж экзотическим персонажем, во всяком случае, на первый взгляд. Это был старик с извечно красным лицом, крепкого сложения и совсем не похожий на портрет, нарисованный ранее его внуком. Однако Элен бросились в глаза его руки – она даже обратила внимание Кристофа. Этакие здоровенные «лопаты», заскорузлые от работы, с толстенными, всегда чуть расставленными пальцами – как у фигурок плеймобил. Казалось, ими можно колоть орехи, крушить хребты, в общем, воздействовать на материальные объекты – но уж точно не барабанить по клавишам макбука. То были руки древних людей из времен сермяжной работы на земле, неуместные в нынешней цивилизации экранов и сенсорного управления. А еще они контрастировали с застенчивой повадкой своего владельца – занимали слишком много пространства.

Папаша Мюллер со значением прокашлялся, и гул в зале затих. Были зачитаны сведения о женихе и невесте, потом о свидетелях, потом произнесены клятвы о взаимном уважении и верности, «в печали и в радости». Молодожены также обязались вести совместный быт. Элен, уже фактически не замужем, нашла все это до абсурда старомодным и почти нелепым. Какое право имеет мэр Корнекура или даже государство предписывать людям верность? Со своего второго ряда она обернулась назад, чтобы посмотреть, как реагируют на эти речи другие гости – и не нашла среди них поддержки. Эти люди составляли некое общество, целостность, обладающую безликим спокойствием и тяжеловесным согласием. Она всматривалась в лица, столь схожие и бесконечно разные, и в ней поднималось легкое отвращение. Снаружи гигантский каштан, растущий во дворе соседней школы, шелестел листвой на ветру. Элен почувствовала, как ей на ногу положил руку Кристоф. Наконец все закончилось, и отныне было навсегда.

* * *

До Мудонвилля, деревушки в тридцати кэмэ от Корнекура, где был снят зал для торжества, путь предстоял неблизкий. Грег занялся поиском слишком поздно, а, поскольку как раз был пик сезона, когда влюбленные жаждут пожениться, ничего поближе он не нашел. Добраться туда было можно по единственной узкой и петляющей дороге, ведущей через лесок, потом через деревни, нанизанные, словно четки, и огромные мягко-холмистые лоскуты сельских угодий. Гости ехали друг за другом вереницей в украшенных лентами машинах и сигналили в каждом, самом мелком населенном пункте. Все это до смешного напоминало команду поддержки Тур-де-Франс.

– На обратном пути быть беде, – заметил отец Кристофа, сидящий на месте смертника, на пассажирском.

– Ваша правда, – отозвался Марко. – Куда ни глянь – сплошная пьянь.

– А кто ведет на обратном пути? – спросила Элен.

Трое мужчин переглянулись.

– Предупреждаю, я твердо намерена выпить, – добавила она.

– Я могу, – вызвался Жерар.

– Расслабьтесь, я не буду напиваться, – решил Кристоф.

После чего Марко достал свою флягу и протянул Элен. Та ради прикола согласилась и отпила глоток виски. И сразу почувствовала, как зарумянилось лицо и волосы будто закудрявились от жара. Но, главное, она подняла свой рейтинг в глазах Марко, который тоже глотнул и подмигнул ей.

* * *

Зал для торжеств Марселин-Лансон оказался уродливым кубическим строением на вершине холма с панорамными окнами на долину. Вела туда одна-единственная дорога. Вокруг – запустение. Вот загадка, кому вообще пришло в голову возвести эту махину. На ближайшем поле виднелись палатки, которые заранее установили самые предусмотрительные из гостей. Когда они приехали на место, Жерар Маршаль заметил, что у входа перемещается маленькая белая точка.

– Это что еще такое?

Марко расхохотался.

– Это же коза! – воскликнул он.

– Зачем?

– Для старшего брата Грега. Он единственный из семьи не женат, так что получает в невесты козочку.

Элен не сразу сообразила, в чем соль.

– Вы это серьезно?

– Ну да, подходящая подружка для солдата.

Кристоф быстро взглянул в зеркало дальнего вида, чтобы уловить реакцию Элен. Сам он был не в духе. Мало того, что ему придется следить за поведением отца, так еще и считать свои выпитые рюмки… Но что особенно выбивало из колеи, так это ощущение, что Элен будто держит дистанцию, машинально. Он не знал, что ему сделать, чтобы она почувствовала себя в своей тарелке. С самого утра он успел раз десять спросить ее, все хорошо. Пока она не отрезала: «Не дави на меня». И, вишенка на торте, – она настаивала, чтобы они вернулись той же ночью, чтобы успеть проголосовать назавтра в Нанси. Час от часу не легче.

Гости тем временем сгрудились вокруг козочки, и бедное животное, привязанное за веревку к колышку, в тревоге позвякивало своим колокольчиком, время от времени тоненько блея. Дети особенно рьяно старались погладить ее и накормить травкой – налетели, как мухи на падаль, – а их родители лишь стремились запечатлеть этот невольный харассмент на свои телефоны. Кульминацией изысканного развлечения стала готовность Дидье, того самого брата-холостяка, сфотографироваться, прижав козу к груди, словно невесту.

– Ну это уже полный кринж, – заметила Элен.

– Ну да. А что ты хочешь от меня услышать?

Они наблюдали это дикое развлечение со стороны, стоя с бокалами шампанского. Для обслуживания праздника наняли студентов местного техникума ресторанного бизнеса, которые непрерывно сновали туда-сюда между гостями праздника, может, не с безупречной ловкостью, но не забывая подобострастно говорить «прошу вас», разнося подносы с напитками и канапе, торопливо шурша по гравию. Было самое чудесное время на закате дня. Приглашенные разбились на небольшие группки, с удовольствием попивая шампанское, которое развязывало языки и разглаживало лица. Куда ни посмотри, простирались геометрически нарезанные поля и луга со слегка волнистым рельефом. Ниже, в долине, взгляд притягивали несколько цветущих вишен, а ближе к горизонту угадывались силуэты жующих пятнистых коров, медлительность которых словно передавалась окружающему пейзажу. Лишь узкая, еле заметная речушка нарушала это ощущение полной гармонии, черной лентой разрезая долину.

Но у Кристофа не было возможности полностью раствориться в этой буколической идиллии. Ему приходилось приглядывать за отцом, гадать, в каком настроении Элен – сейчас она болтала с одной из кузин невесты, – и одновременно приветствовать до черта знакомых, которые являлись, как чертики из коробочки: дальняя родственница, расфуфыренная, как принцесса, старый приятель, с которым они не виделись с того знаменитого барбекю на озере.

– Ты же помнишь то «лето вувузел»?

– Ну да, конечно, вот были времена!

Грег, излучающий счастье всевидящий хозяин, раздавал бокалы и похлопывал гостей по спине. Пока не до конца верилось, что они с Джен и впрямь создали ячейку общества.

– Хочешь бахнуть шнапсу?

Это со своей фирменной флягой к нему подгреб Марко, причем уже без галстука.

– Чувак, я пью шампанское. Не хочу накачиваться до скотства вискарем.

У Марко даже не было времени надуться. Муженек взобрался на стул и звякнул ложечкой по бокалу.

– Прошу внимания…

Гомон тут же стих.

– Спасибо… Я скажу это не откладывая, потому что кто знает, в каком состоянии вы будете через час. В общем, мы с Джен так рады, что вы все здесь собрались. Да и погода – сказка. Ну вот. Я не слишком люблю трепаться. Короче, сегодня потрясный день, и я счастлив. То есть – мы счастливы.

И, подняв бокал, он указал в сторону Джен, которая сидела себе в сторонке в окружении ареопага женщин самых разных возрастов, в том числе своей матери, сестры и лучшей подруги, суетившихся вокруг центра всеобщего притяжения – ее неохватного живота.

Затем Грег пустился в благодарственные речи, обращаясь ко всем подряд, в хаотичном порядке – от ближайших родственников до коллег по заводу. Его заключительное слово предназначалось отцу, которого уже не было в живых, но которого следовало вспомнить. Еще он упомянул кредитную систему Cetelem – без них свадьба просто не состоялась бы.

– А еще, друзья – рядом с пультом диджея стоит вазон, если кто хочет подбросить деньжат.

– И голосуйте по уму! – встрял Дидье, старший брат-холостяк, уже порядком набравшийся.

Кого-то это позабавило, а кого-то не очень.

Дело в том, что, с тех пор как Марин Ле Пен прошла во второй тур, эту фразу повторяла, как мантру, вся страна. В прессе, в соцсетях, на телевидении – деятели всех мастей и лидеры общественного мнения на перебой обсуждали причины этой беды и распекали за нее всю нацию. Мэр Корнекура, даже будучи беспартийным и далеким от большой политики (якобы), тоже высказал свое мнение после свадебной церемонии. «Нужно дать злу отпор, ради Республики и наших детей, нельзя играть с огнем, тем более когда взгляды всего мира направлены на Францию, хотя, конечно, надо было давно прислушаться к недовольству людей, вникнуть в их трудности» и т. п. Собравшиеся из вежливости послушали его и стали потихоньку расходиться из зала, шепотом переговариваясь. Старики были особенно встревожены ситуацией, хотя их будущего происходящее мало касалось. Напротив, молодежь, особенно ее мужская часть, испытывала своего рода злорадство. Было чертовски круто наблюдать за паникой в верхах и слушать испуганный лепет толстосумов. Настал их черед почувствовать, как земля уходит из-под ног. Последние две недели привычный порядок вещей буксовал, словно все реки обратились вспять.

Даже на свадьбе, как и в любом собрании, невозможно было долго избегать этой темы. Мозги у всех кипели от опросов, головы были переполнены анализами и цифрами. Эта бесконечная выборная кампания довела до ручки весь народ. Но внутри этой грандиозной борьбы за умы избирателей окопалось столько же мнений, сколько на свете есть французов. Одни слушали дебаты между турами, другие нет. Были те, кто не пропускал ни единого выпуска новостей, и те, кто не смотрел их вовсе. У Макрона имелись фанаты, у Ле Пен – сторонники. Активисты упорно держались каждый своей делянки. Ниши, варианты, отдельные группки, индивидуальные предпочтения безостановочно множились под микроскопом аналитиков, лукавящих, что понимают суть вещей. Доброхоты возлагали надежды на образование, ресурсы, время, внимание к людям. Циники же видели лишь упадок, разложение, регресс и пропагандировали суровые контрмеры. Скептики вообще ни во что не верили. Неисправимые оптимисты в который раз грезили о призрачном обновлении. Пребывание по ту или иную сторону каждой из межевых линий, обоснованное, как считалось, моральным выбором, на самом деле скорее зависело от происхождения и места проживания, от уровня образования и достатка; фанатичные борцы высказывали отвращение к лагерю противника, получая симметричный ответ, и все были в равной мере убеждены, глубоко несчастны и преисполнены уверенности. Страна превратилась в чудовищную скороварку, готовую взорваться – столько лет в ней томилось чудовищное рагу из отрицания и глухоты, горестей и боли, боязни завтрашнего дня и неизлечимой ностальгии. Каждый божий день шла речь о мусульманах, о Европе, реже – об экологии, без конца о деньгах, о долге, который, переходя в частную плоскость, становился личной трагедией, не дающей спать по ночам тем, кто ни разу в своей жизни не уходил по деньгам в минус. Но, по большому счету, всех интересовало только одно – чтобы мир был скроен по их лекалу и находился на ручном управлении, защищенный от каких бы то ни было поветрий, и чтобы на этом плотике, так или иначе, в итоге остались только свои. И приверженцы открытости, пусть на первый взгляд такие объективные и позитивные, на деле тоже лишь огораживали свой идеальный остров, гостеприимный лишь теоретически, доступный каждому лишь в мечтах. Что же касается гипотетических сторонников изоляции, они, как правило, метались между потребностью в тихой гавани и грезами о реванше.

Кристоф со своей стороны просто ждал, когда все закончится, и с Элен они эту тему не обсуждали. Что ни говори, а политика приводила только к ссорам, а в конечном счете ничего не менялось. В понедельник все равно топать на работу, возвращаться в привычный ритм, наблюдать рост цен на электричество и суммы страховых взносов, чувствовать, как шаг за шагом тебя лишают даже ничтожных преимуществ, держаться, несмотря на постоянное снижение уровня счастья, и решать, как в следующий раз забрать сына, на машине или электричке, и куда его свозить на каникулы.

– О чем думаешь?

На каблуках Элен была выше его сантиметров на пять. Она обняла его одной рукой, посмотрела с озорством и поцеловала в лоб. От нее пахло алкоголем и духами.

– Ни о чем, – ответил Кристоф.

– Я посмотрела, где наши места.

– И?

– Сидим рядом с твоим отцом. И с Дидье, старшим братиком-солдатиком.

– Он еще козу на колени возьмет.

– Какую же дичь вы устроили. Бедное животное. Вы тут совсем безбашенные!

– За это нас и любят.

Кристоф обнял ее за талию, и они стояли так, прижавшись, наконец снова, как в юности, счастливые, доверчивые этим чудным вечером, словно котята.

Вскоре гостей пригласили внутрь – настало время садиться за стол.

Их ожидали длинные деревенские столы с бумажными скатертями, именные места, перед каждым – пакетик драже. Кристоф посмотрел меню. Свекольные чипсы с муссом из репы, каре ягненка, сырная тарелка и десерт вашрен. За их столом оказалась одна хрестоматийная пара: Микаэль был просто товарищем жениха по рыбалке, а его жена, Джованна, с крашеными волосами и синими тенями на веках, работницей детского сада. Все улыбались направо и налево, с готовностью вступали в разговор, слишком охотно смеялись над шутками Дидье. Отец Кристофа выглядел совсем счастливым. Это было видно по блеску в глазах и по манере безостановочно кивать, совсем как те маленькие собачки, которые когда-то было модно крепить на заднее стекло машин.

После закусок Элен вышла на улицу покурить, Кристоф с ней. Хмель от шампанского начал улетучиваться, и теперь она пила только воду, по-прежнему твердо намеренная не оставаться здесь на ночь.

– Все хорошо? – спросил Кристоф.

– Да. И, пожалуй, не стоит возвращаться слишком поздно.

– Мы же только сели за стол.

– Знаю. Просто я немного устала.

Кристоф сильно затянулся электронной сигаретой. Вдоль огромных, в пол, окон, через которые все любовались закатом, а теперь – чернотой ночи, можно было насчитать с десяток курильщиков, периодически сменяющих друг друга. Когда внутри взвизгнули динамики, они обернулись в едином порыве, словно на звук выстрела.

– Дамы и господа!

На сцене у диджейского пульта возник какой-то почти лысый шкет с эспаньолкой и в навороченных очках. Он представился этаким гнусавым голосом, характерным для дешевых микрофонов, и спросил, хорошо ли народ проводит вечер. Никто не отозвался, тогда он повторил вопрос, и гости выдавили единодушное, но довольно вялое «да».

– Смотрю, вы жжете! – прокомментировал диджей.

Он выдал несколько банальных острот об опасностях брака и достоинствах хорошей супруги, затем вытянул на сцену одного из родственников, мужчину в пиджаке с воротником-стойкой.

– Ну что ж, а теперь к делам серьезным!

Он потер руками и оскалил зубы в дьявольской ухмылке в разноцветье огней.

Кристоф обернулся к Элен, которая наблюдала за происходящим с каким-то мучительным любопытством.

– Вернемся в зал?

Она молча кивнула, с эдакой страдальческой улыбкой, и, взяв ее за руку, Кристоф направился обратно. Но, когда они ступили на порог, к ним устремились взгляды всех присутствующих. Элен замерла, пытаясь сообразить, что не так с платьем или волосами. Со сцены на нее указывал пальцем мужчина в пиджаке а-ля Мао:

– Она! – крикнул он.

Вся толпа разом загудела.

– Идите к нам, мадам, прошу вас, – сказал диджей.

Элен покраснела до корней волос.

– Что происходит?

Кристоф и сам не знал и лихорадочно думал, как бы избавить Элен от неловкой ситуации. Диджей словно прочитал его мысли и тут же объяснил:

– Мы просто сыграем в одну игру. Вы нужны нам. Давайте, поднимайтесь!

– Да-вай! Да-вай! – завопили тинейджеры, все они сгрудились за одним столом и теперь колотили по нему руками и столовыми приборами.

Элен прошла мимо своего места и осушила бокал белого, чем вызвала аплодисменты и пару одобрительных замечаний. После чего этаким лайнером поплыла к сцене, рассекая зал, разрумянившись, неотразимая на своих каблуках, с гордо поднятым подбородком.

По прошествии пары минут на сцене перед собравшимися сидели пять женщин, кто в платье, кто в юбке, сдвинув вместе колени.

– Ну вот, а теперь нам нужны двое добровольцев.

Грег тут же выдвинул кандидатуру Марко, и молодежь стала хором скандировать его имя. Атмосфера потихоньку раскачивалась, и вскоре все почувствовали, что обходительность и сдержанность больше не задают тон мероприятию. Начался настоящий разгул, почти языческий, время сжигать все мосты и ржать напропалую.

В итоге Марко поднялся и феерически отвязным жестом покрутил над головой салфеткой. Снова аплодисменты, и следующим счастливчиком стал дядя невесты, который с комичным видом побежал к сидящим рядком женщинам.

Итак, диджей представил мужчин участницам, которые тоже по очереди назвали свои имена, сначала слева направо, потом справа налево. И так несколько раз, пока Марко и дядюшка не запомнили всех: Кэти, Элен, Роланда, Самия и Кристель. На это ушло немало времени, что вызвало бурное веселье и целую кучу острот из зала. Потом мужчинам завязали глаза, и диджей, не выпуская из рук микрофона, помог им опуститься на колени. Кристоф тем временем смекнул, к чему все идет, но Элен поняла суть затеи только в момент, когда Марко подполз к ее ногам.

– Ита-а-а-ак! – завопил ведущий, словно в ожидании барабанной дроби. После чего объяснил всем правила. Марко с товарищем должны были ощупать икры сидящих перед ними женщин, а потом связать результаты своего исследования с именами участниц. Но для усложнения задачи женщин попросили встать и поменяться местами. Какое-то время продолжалась игра в музыкальные стулья под команды ведущего: встали, сели, встали, сели. Кристоф со своего места следил за Элен, которая, к его облегчению, выглядела искренне довольной и веселилась от души. Наконец начался конкурс, и первым попробовал свои силы Марко.

Когда его рука коснулась ноги первой участницы, та вскрикнула, что вызвало истерический смех гостей. Марко не слишком усердствовал, он предположил, что это Кэти – по залу пробежал ропот разочарования.

– Ш-шшш! – приказал диджей. – Никаких подсказок.

Затем Марко перешел ко второй женщине и, пощупав, сказал, это, наверное, Роланда. Ему было неудобно на коленях, повязка давила на глаза, плюс в помещении стояла дикая духота. Но взялся за гуж… Когда очередь дошла до Элен, он сразу узнал ее и отдернул руки, как от огня. Они встретились взглядом с Кристофом и с расстояния в десять метров обменялись смущенной улыбкой, что исключала любые упреки. Игра тем временем шла своим чередом. В момент, когда место Самии занял мужик с волосатыми ногами, а дядя «опознал» в нем Роланду, настоящая Роланда всерьез обиделась. Пока продолжался этот цирк, Кристоф выпил три бокала вина. По итогу с большим отрывом победил дядя невесты, 4:2, и участницы вернулись на свои места под общую овацию.

– Ваши бурные аплодисменты! – подначивал диджей.

Юные официанты тем временем уже разносили каре ягненка: шустро лавируя в своей серо-белой форме, они ставили дымящиеся тарелки перед каждым гостем и снова уплывали на кухню. Вернувшись к столу, Элен попросила Кристофа немедленно ей налить. Рука у нее немного подрагивала, но в целом она держалась молодцом.

– Ты уверена, что все в порядке? – спросил он.

– Хватит, прошу тебя.

Мясо, надо сказать, было изумительное, с гарниром из картофельного гратена и стручковой фасоли, так что разговоры за столом возобновились с новым энтузиазмом.

Молодняк уже исчез, налопавшись от пуза пирожных и арахиса еще на аперитиве. Теперь же, дорвавшись до припасенных хлопушек, они устроили засаду в коридоре, ведущем к выходу, и забавлялись, пуская неслабый залп по каждому курильщику. В какой-то момент по свадебному залу зацокала козочка, и старший брат Грега сгреб ее на колени, удерживая железной хваткой, при этом второй рукой продолжая трапезу. Снаружи было хоть глаз выколи, виднелись только смутные силуэты курильщиков – и рыжие точки, появлявшиеся, когда кто-то затягивался. В зале шли новые игры, подали вино, потом настал черед сыров. В этот момент отец Кристофа поднялся, но тот придержал его за рукав.

– Ты куда?

– У меня есть еще право отлить.

Молодожен теперь начал обход гостей, обращаясь к каждому с теплыми словами благодарности – от дядюшки из Реймса до приятеля, который ради такого случая взял отгул, потом выразил признательность дальним родственникам, которые скинулись им на кухонный комбайн – первый пункт в списке подарков; затем он поцеловал мать, которая не вполне понимала, что она здесь делает. Он спрашивал каждого, нравится ли им меню, откалывал сальные шуточки с друзьями и неустанно поднимал тосты. В свою очередь, гости торжественно поздравляли его, расспрашивали о самочувствии Джен – а та, сидя на своем месте, величественная и приуставшая, наблюдала за празднеством, словно богиня плодородия.

В общем, Грег был на седьмом небе и напоминал изображения первых святых. Залюбуешься! Элен так и сказала Кристофу: «Кажется, он счастлив». Тот согласился. И за созерцанием чужого блаженства они почти забыли о неловком эпизоде с лапаньем ног.

Не обошлось и без игры с подвязкой невесты, но, учитывая ее деликатное положение, дело не зашло слишком далеко. Затем начались танцы. Диджей притушил освещение, по залу заскользили красно-зелено-синие лучи, дискошар метал во все стороны ослепительные блики. Открывая бал, молодожены недолго повальсировали, кружась по залу, потом диджей врубил старый хит диско-звезды Шейлы, утонченный декаданс которой трогал за душу. Пары вышли на площадку в медленном танце под синтетический голос певицы и нехитрый перебор английских слов.

Как же странно было наблюдать, как все эти люди переступают с ноги на ногу, руки в небо, подчинясь примитивным ритмам полузабытых песенок в хаотичном мельтешении лучей прожекторов. С серьезными, не привыкшими улыбаться лицами, они отдавались танцу с головой, находясь во власти субботнего угара и неприкрытого желания, рожденного на танцполе. Однако диджея не впечатлил этот транс, и он решил врубить дымовую машину. И тут же густое облако окутало танцоров и все вокруг, так что несколько пожилых гостей даже закашлялись. Была почти полночь. Подали сыры. С потолка стреляли зеленые лазеры, посылая сквозь дымку четкие прямые линии и рисуя изощренные узоры; тем временем мать жениха уже везли на машине обратно в дом престарелых.

Кристоф пригласил Элен на танец. Они рука об руку проникли в пронизанное музыкой и дымом пространство и вскоре уже отдались на волю ритмов среди других безликих тел под мерный шум басов, резкий треск ударных и словно стелющиеся по полу писклявые ноты синтезатора. Элен вдруг покружилась на месте, и Кристоф притянул ее к себе за талию, вдыхая аромат ее волос и шеи. Они поцеловались. И надо же, именно в этот момент закончился трек.

Тут Кристоф заметил, что отец так и не вернулся за стол. Он поискал его глазами, потом шепнул пару слов Элен, отчего ее плечи поникли, и ушел, а она смотрела ему вслед. Что поделать. Ей так хотелось оторваться. Она схватила с ближайшего столика ничейный бокал и залпом осушила. Диджей уже поставил Daft Punk. Элен вернулась на танцпол и, закрыв глаза, предалась музыке.

– Ты не видел моего отца?

Оторвав взгляд от мобильника, Марко ответил, нет. Кристоф собирался спросить его, мол, ну как тебе тусовка, хотя было очевидно, случались в его жизни вечеринки и получше. Так что Кристоф лишь бросил:

– Выпил бы ты воды слегонца.

И отправился на поиски отца. Начал с туалетов, потом спросил у курящих на улице, не видели ли они усатого старика, примерно вот такого роста – проведя ребром ладони на уровне глаз. Понятное дело, никто ничего не видел. Тогда он осмотрел парковку. Становилось прохладно. От волнения вкупе с ночной сыростью его немного трясло. Он проверил каждую машину, подсвечивая снаружи телефоном, но тот постепенно садился, а толку было ноль. Кристоф искал по темным зарослям, звал отца по имени. Но его призывы в темноте звучали почти нелепо. Он дошел до самых лугов, но земля там была рыхлая, влажная, ноги в ней утопали. Кристоф остановился, впитывая мрачное равнодушие природы, раскинувшейся на приволье куда ни глянь. Подумать только, его отец, возможно, сидит где-то там, дрожа от холода, заблудился во тьме, точно дитя малое.

– Папа!

Это слово, простое до убогости, будто упало ему в ноги, даже не отозвавшись эхом. Тогда он вернулся в банкетный зал и стал обходить стол за столом, задавая один и тот же предельно краткий вопрос. С каждым шагом он оставлял за полу комочки земли, но не обращал на это внимания. Грег спросил, нужна ли помощь, но Кристоф отказался, не хотелось ему беспокоить людей. Старик не мог уйти далеко, как ни крути.

Он еще раз посмотрел на кухне, за сценой, в туалете. Тревога внутри нарастала, и теперь он посылал мольбы куда-то в пространство, самые простые, древними словами, как делает любой человек в минуту страха. Марко пошел с ним, и они вдвоем расспросили работников кухни.

– Надо бы сделать объявление.

– Давай обойдем все еще раз и решим.

Народ на танцполе зажигал. Контингент 70+ жаловался на громкость, но диджей плевать на них хотел. Его задача была раскрутить свадьбу, а, судя по вытаращенным глазам и апломбу, он воображал себя звездой мегашоу на «Стад де Франс». Но, когда Марко знаками обратился к нему, он все-таки приподнял наушники.

– Ну если я сейчас засажу объявление, то накроется «танец утят». Вы мне весь кайф угробите!

Марко не стал настаивать и вернулся к Кристофу, который как раз разговаривал с официантом.

– А в гардеробной вы искали?

– Где-где?

Оказалось, что, если миновать туалеты и свернуть направо, там есть дверь, почти всегда незапертая, а за ней большое помещение, где хранят верхнюю одежду гостей зимой. Они поспешили проверить. Действительно, дверь была открыта. Кристоф нащупал клавишу, включил свет.

И увидел отца.

Старик спал без задних ног, свернувшись в эмбрион на удобном ложе, сооруженном из тяжелых штор каштанового цвета, губы под седыми усами слегка подрагивали. Кристоф обложил его всеми известными ему матюками. Он испытал такое облегчение, что чуть не разрыдался. Потом присел рядом и вслушался в дыхание старика. Абсолютно ровное. Он провел рукой по его волосам, по вихру, который торчал на виске.

– Что будем делать? – спросил Марко.

– Ничего. Пусть спит дальше. Ему здесь хорошо, – ответил Кристоф, не оборачиваясь. Потом, в растерянности, поднялся.

– Выпить не хочешь? – спросил Марко.

– Черт, давай, а завтра хоть потоп!

Марко ухмыльнулся. Он тоже ничего не имел против конца света.

* * *

Когда они вернулись, у них на тарелках уже растекался вашрен, а толпа гостей заметно поредела. Кто был с детьми, кто вообще разъехался, например те, кто привез своих стариков. Впрочем, на танцполе было жарко, народ еще колбасился: тетки без кавалеров, влюбленные, молодняк, в том числе Биляль – парень закадрил очаровательную девчоночку, такую длиннопалую, стриженую почти под ноль, с близоруким прищуром сквозь круглые очки, одетую в скромную белую футболку с алым сердечком, заправленную в темно-синие брючки. Наряд аскетичный, но на высоких каблуках она выглядела в нем сногсшибательно. Марко с Кристофом, уже покачиваясь под воздействием выпивки и усталости, немного понаблюдали за кривляниями танцоров во власти низких басов очередного трека и вернулись за стол – перевести дух. Тяжело уперев локти, они налили вина, выпили, а вскоре подвалил и Грег, в очередной раз обходивший своих гостей с двумя бутылками чего покрепче.

– Ну, ты счастлив? – спросил Марко.

– Хе-хе! – выдал тот. – Пора, наконец, выпить.

Он раздал друзьям по стаканчику из толстого стекла и наполнил до краев.

– За тебя!

– За любовь!

– Ваше здоровье!

Все выпили по два раунда, обмениваясь мудрыми сентенциями о дружбе и о неуловимом времени. Наступил тот самый час мужского братства, когда все в дрова и тянет пообниматься, а галстук кажется какой-то нелепицей.

– Мужики, у меня для вас сюрприз, – выпалил Марко.

– Чего?

– Пошли в сортир.

* * *

Элен же в это время улизнула к машине за косметичкой, чтобы привести себя в порядок перед отъездом. В банкетном зале по возвращении ее просто оглушила громкая музыка, а еще сильнее – царящий там хаос. Но, в общем и целом, она была довольна. Если не считать дурацких конкурсов и «танца утят», от которого этот зараза-Кристоф каким-то образом увильнул, она отлично провела время. Ну хорошо, положа руку на сердце, она находила атмосферу слегка вульгарной. Но уже подали десерт, и можно было уезжать, не обидев хозяев. Кроме того, ей хотелось заняться любовью, и она втайне думала, если мы не задержимся, то вечер может закончиться потрясающе. Она представляла, как опускается на колени перед Кристофом, таким стройным в своем новом костюме, и эта фантазия порядком ее возбудила.

И она отправилась искать его на танцпол, в эту магму разноцветья и человеческих тел. Музыка была настолько оглушительна, что, казалось, била из-под пола, попадая прямо в грудь. Это пьянило само по себе. Диджей уже скакал без футболки. В пульсирующем сверкании стробоскопа его бледная кожа лоснилась, напоминая шкуру ламантина. Каждый раз, когда он поднимал руку, отбивая в воздухе ритм басов, под мышкой мелькал скромный кустик слипшихся волос. Наконец Элен обнаружила Кристофа – он дергался в гуще танцующих, не попадая в такт, без ботинок, в одних носках. Она никогда еще не видела его в таком состоянии, поэтому не сразу узнала, ей даже стало не по себе. Его взмокшие волосы взлетали и падали в ритм музыке, прозрачная сорочка прилипла к животу, глаза были зажмурены крепко-крепко, словно у слепца. Элен замерла на месте, не сводя с него взгляда. Обломись, за руль он не сядет.

Но внезапно звук пошел на убыль, прожекторы повернулись к полу, трек закончился.

Наступила тишина, но все остались на месте, возбужденные, часто дыша. Раздались протестующие возгласы. Людям хотелось тусоваться, забыв обо всем. Кристоф же раскачивался на месте, абсолютно в хлам. Глаза у него были безумные: прозрачные и темные одновременно, с особенным, пугающим маслянистым блеском. Элен двинулась было к нему, но тут заиграла мелодия, которую каждый узнавал по первым тактам. Медленный напор, шум ветра. Перебор клавиш, потом вступают струнные, словно флиртуя с Гершвиным.

И наконец голос Сарду, слова, казалось бы, о чем-то отвлеченном, но здесь, в этом зале, каждый знал, что они значат. Ведь «земля», «озера», «реки» были не более, чем образами из фольклора. Сама песня не имела никакого отношения к Ирландии. Она рассказывала о ежедневной великой битве, которая шла не где-то в песчаных пустошах и прочих мифических местах, но прямо здесь, в деревнях, в убогих домишках, шажок за шажком, в тягостном однообразии дней, на заводе и в конторе, а теперь – еще и на складах и по всей логистической цепочке, в больницах, за подтиранием старческих задниц. Вот и вся жизнь, с ее тяжко дающейся стабильностью, как один вечный понедельник с редким оттягом на пляже и привычкой гнуть шею, с прибавкой жалованья, если повезет; горбатишься так лет сорок с гаком – и все для того, чтобы в итоге ковыряться в своем крохотном садике да любоваться цветущей по весне вишней с ощущением своего дома, куда по воскресеньям приезжает старшая дочь на «мегане» с детским креслом на заднем сиденье. Вот ребенок-то и есть главное утешение: что ни говори, оно того стоило. Все это щелкало в головах с первых нот песни, ведь каждый слышал ее сотни раз, по радио, в магнитоле, по телеку – торжественную и безыскусную, проникавшую в самое нутро, рождавшую гордость.

Элен видела, как люди на площадке обняли друг друга за плечи и запели во всю мощь – женщины и их благоверные, леваки, что терпеть не могли исполнителя, но все равно знали текст назубок, и все остальные, даже молодежь. Точно такую картину она наблюдала и в своей бизнес-школе: хрупкая поросль молодой Франции, все пьяны вусмерть, потные и зацелованные, парни почти вповалку, девицы с прикрытыми веками в мельканье светомузыки, отчаянно гнавшие прочь рассвет. Затем все участники, встав в круг, начали подпрыгивать, пугающе сплоченные, до ужаса архаичные, топающие ногами под ритм марша и вспышки прожекторов. Даже те, кто сидел за столами, поднялись с мест и захлопали в такт ладошами. Элен стояла не двигаясь. Ей было почти жутко.

А потом одна из женщин взяла своего кавалера за руку и повела за собой в зал. Там она взобралась на стул, а потом они вдвоем – на крайний стол. Гости смотрели на них, не отрываясь, на миг повисла тишина – и вдруг все взорвались бурными аплодисментами. Диджей, как оказалось, был знаток своего дела и растягивал трек, пока эта безумная парочка перемещалась по столам – с осторожностью, но стремительно, на мысочках, в ритме песни, под ее строгую и одновременно разудалую дробь. Та-дам та-та-та-дам! Многим тут же захотелось повторить этот номер – и мужикам, и теткам, даже самым грузным, упившимся тушам, среди которых, разумеется, были и Кристоф с Марко. Под их тяжестью столы проседали, а ножки подгибались от ужаса, но в зале больше не было настолько трезвых, чтобы помешать катастрофе.

Музыка, казалось, исходила прямо из преисподней, безжалостная, как водка, и вот посреди угарной ночи одно из креплений не выдержало. На столе в этот момент находился Кристоф. Элен стояла как вкопанная, глядя, как дерево под ним треснуло, и он исчез под грудой посуды и белой бумаги, полетев головой вперед, вверх тормашками. От шока все мигом протрезвели, вмиг сообразив: смешного тут мало. Полсотни человек стояли и ждали, что будет дальше. Музыка оборвалась, оставив присутствующих наедине с актом насилия в полной тишине. Элен уже насмотрелась: и на дикарство, и на безудержное веселье, теперь это дурацкое падение с кувырком, прямо как в передаче «Видеоприколы». Видела она, и как Марко бросился к другу и стал разбирать завалы.

– Позовите кого-нибудь! – крикнул какой-то толстяк.

Зажгли лампы, и гости очутились под безжалостным, почти больничным неоновым светом, словно голышом. Люди обменивались виноватыми взглядами. Многие плохо держались на ногах, другие были совсем расхристаны, в чем-то испачканы. Девочка, с которой танцевал Биляль, выбежала вон, юноша за ней, ориентируясь на резвое цоканье ее каблучков по кафелю. Все были как мешком стукнутые. К тому же вдруг стало довольно холодно.

Элен подошла ближе, за ней двинулась небольшая группка потрясенных гостей. За перевернутыми столами она увидела Марко, который, опустившись на колени, прижимал к себе Кристофа, ощущая влажность его затылка и шеи на своей тяжелой лапе. Вокруг этого диковатого места происшествия образовался круг, и картина смутно напоминала сцену из Библии, античной драмы, из жизни шахтеров или фабричных рабочих – ужасный несчастный случай, которыми полнятся многие семейные истории.

Марко посмотрел наверх.

– Позовите же кого-нибудь! – повторил он.

Но его осипший голос был слишком слаб, а глаза застилала блестящая пленка.

– Он мертвый? – спросил какой-то мальчик, стоявший совсем близко, завороженный жуткостью этой картины.

– Да нет, – ответил его отец бесстрастным голосом.

Элен не хотелось приближаться. Она чувствовала себя здесь настолько чужой, что не могла подобрать слов. Но, находясь в этом разгромленном зале для торжеств, среди людей, которых она почти не знала, однако прекрасно понимала, Элен была точно уверена в одной вещи: Кристоф ее достал. А он как раз задвигался, дернулась голова, зашевелились руки. Отчетливо раздался всеобщий вздох облегчения, и Элен буквально почувствовала, как людей отпускает. Затем по телу Кристофа прошла дрожь, и оно вдруг обрело былую гибкость и живость. Лицо разгладилось, и, несколько раз неуверенно моргнув, он улыбнулся. На лбу уже наливалась шишка величиной с яйцо, окрашенная всеми цветами радуги.