Первые ласточки стали покидать свои палатки в районе девяти утра, и выглядели они так, словно выбрались из бомбоубежища наутро после ядерного взрыва. Они начали бродить по окрестным лугам с растрепанными волосами, многие мужчины – в тех же нарядных рубашках, что накануне, при этом в спортивных штанах и шлепанцах, некоторые с сигаретой в зубах, и почти все – в солнечных очках. К туалетам выстроилась длинная очередь. Кое-кто из мужчин даже не поленился побриться. Солнце припекало уже вовсю.

Родители невесты, которые легли последними, помогая прибраться, встали рано и уже были на ногах, оба в майках и бриджах, оба с залысинами, он – тяжеловес, она – пышечка, в одинаковых кроссовках Puma. Они очень старались, чтобы ни один гость не остался без внимания, может, у матери были более командирские замашки, но в целом оба веселые и приветливые. На кухне поджарили вчерашний хлеб и приготовили кофе, который разлили по термосам с помпой, и свадебный зал наполнил чудесный аромат воскресного утра, дразня обоняние последних сонь в их палатках. Еще оставалось вино и пиво, а также «Пикон», а холодильник был набит свиными отбивными и колбасами. Альдо, отец Джен, высыпал в гриль целую упаковку угля и теперь с удовольствием неандертальца принялся наблюдать, как он разгорается. Остальные собутыльники наконец тоже присоединились к хлопотам: накрыли на стол, разложили хлеб, масло, джемы и горчицу и достали из холодильника огромные миски с овощным и картофельным салатом.

Мало-помалу все гости оказались при деле. Кто-то помогал по хозяйству, другие, зевая и потягиваясь, а то и растворяя в стакане аспирин, любовались пейзажем. Большинство же трепалось ни о чем, и в голосах ощущалось смущение, эдакая вялая сдержанность наутро после ночного загула. Жерар Маршаль выбрался из своей гардеробной, чувствуя ломоту в теле, но вид имел довольный. Он объяснил, что в последнее время спит все больше, видимо, вся штука в лекарствах. Как бы то ни было, старик находился в приподнятом настроении и напропалую шутил со всеми подряд, а потом он сел за стол, чтобы позавтракать. И только в этот момент он понял, что забыл вставить зубы.

Дядя Жак вылез из своей палатки ближе к одиннадцати. Почистить зубы он, правда, не удосужился, но последние волосинки все же пригладил парой капель бриолина. Он тоже смотрелся бодрячком, несмотря на почтенный возраст и спартанскую ночь. Что касается Грега, то рано утром он отвез свою новоиспеченную супругу домой, к счастью, на таком расстоянии от места пирушки молодоженам не грозил традиционный визит-сюрприз после первой брачной ночи. Зато, вернувшись в Мудонвилль в одиночестве, ибо Джен предпочла остаться отдыхать, он был удостоен особого обряда. Не успел он вылезти из машины, как его схватили, напшикали пеной для бритья и обсыпали конфетти, после чего Марко прилепил ему на макушку нарезанную туалетную бумагу, измазанную «нутеллой». Предполагалось, что все это приносит счастье, и он не особо противился, весьма охотно позируя для фоток. В любом случае, он ожидал чего-то подобного, так что заранее бросил в машину сменную одежду.

– А где наш акробат? – спросил он, умываясь в туалете.

Марко, потягивая мексиканское пиво, пожал плечами.

– Дрыхнет вроде.

– Я не заметил его тачку.

– Его каланча умотала одна.

– Серьезно?

– Да, тиснула у него ключи.

– Значит, ей позарез надо было вернуться.

– Вот же ж…

Сам герой вечеринки показался из берлоги, где прибился на ночь, только к полудню. Ему казалось, он глаз не сомкнул, а, увидев в зеркале туалета шишку, украшавшую его лобешник, невольно присвистнул. За ночь она выросла вдвое, но утратила всю радужность, отдав предпочтение комбинации желтого, синего и черного. Он проверил мобильник. Элен не ответила ни на одно из сообщений. Так что настроение у него было, мягко говоря, не топ.

Все же он заставил себя пообедать с отцом и хлебнул пива, что его немного взбодрило, по крайней мере, теперь он был способен улыбаться собеседнику. Но при этом прекрасно понимал: сегодня один из тех потерянных дней, когда и чудесная погода не в радость, а у друзей рожи, как у убийц.

Вскоре все решили выйти из-за столов и устроить барбекю на открытом воздухе. Это действо длилось бесконечно. Воздух был пронизан ароматом жареного мяса, гости то и дело возвращались, чтобы положить еще, а Альдо был за смотрового – его громогласное величество у жаровни. Оставалось еще вдоволь сыра, и все насосались красным, но так и не смогли прикончить его запасы до конца, так что снова начали горланить песни и корчиться от смеха. В какой-то момент дядя Жак вытянулся во весь рост и затянул гимн Иностранного легиона. Ее серьезность тронула собравшихся. Притихнув в задумчивости, они слушали грудной голос старого служаки, тянущего патриотические вирши под четкий ритм, вторящий строевому шагу. Все-таки любовь к родине не пустой звук.

– Смотаться, что ли, проголосовать, – ляпнул кто-то невпопад.

Эта идея вызвала шквал непристойных междометий и несколько возмущенных возгласов. Мол, а толку что? Херня все это.

Потому что все вдруг вспомнили этот бардак, то фашисты, то стартаперы – чуждый мир политики, всю голову сломаешь… К счастью, вскоре разговор свернул в традиционное русло. Гости были с пониманием и знали, что политика – не лучшая тема для второго дня свадьбы. Кристоф же невидяще уставился в дно бумажной тарелки, где колбаски «мергез» оставили рыжевато-бурые разводы. Тем временем мать невесты вместе с двумя своими сестрами принялась заворачивать остатки еды в фольгу. Праздник близился к завершению, теперь уж к окончательному. Кристоф поднялся и шепнул пару слов на ухо Грегу. До сих пор никакой весточки от Элен. Он хотел вернуться в Корнекур.

– Да на кой? – спросил Грег, взглянув на часы. – Ведь еще рано.

Кристоф только и мог выдавить, что хочет проголосовать. А еще – убедиться, что Элен добралась благополучно.

– А позвонить ей нельзя?

– Звонил, ясное дело, – ответил Кристоф.

Грег корил себя за нелепый вопрос.

– Лады, – сказал он, поднимаясь с некоторым усилием. А потом крикнул, обращаясь к народу: – Кому-нибудь надо сейчас в город?

– Ты уже отваливаешь?

– Я туда-обратно. Могу подбросить, если надо.

Был пятый час пополудни. Этот день пролетел слишком быстро, и все немного досадовали, что офигительный уикенд подошел к концу. Они славно погуляли, наелись от пуза и хорошенько бухну́ли. Мобильники разрывались от фоток, которые еще не раз будут пересматривать. Родители молодых наверняка состряпают альбом и время от времени кто-нибудь станет вынимать его из шкафа, чтобы проверить, а заснято ли там счастье, посмотреть на лица бабули или дядюшки, которые уже не с нами, на детские фигурки, просто не верится, какие они были маленькие, – этот медленный кровоток времени, заключенный в четырехугольниках. Люди будут потешаться над модой эпохи – стрижками, фасоном брюк. В ретроспективе падение Кристофа приобретет полулегендарный-полукомический флер. «А эта высокая девушка, кто она?» – прозвучит вопрос. Имя Элен забудется, останется лишь смазанный контур лица где-то справа на заднем плане, силуэт со спины во время аперитива, промельк профиля за столом. Ее жизнь продолжится где-то далеко, только блеснув ненадолго между страниц альбома, но ради чего? Кто же знает.

А пока призыв Грега был услышан, и другие тоже решили, что и правда пора сматывать удочки. Стали разбирать палатки; Мари, мать Джен, настойчиво уговаривала забрать с собой еду, а потом целая вереница машин с кружевными лентами на боковых зеркалах, сигналя что есть мочи, понеслась прочь к съезду на Корнекур.

Сельский пейзаж вокруг был уютно-мягким, поля распушились травами, вода в ручьях и лужицах поблескивала под нежным майским солнцем, а в плоском, как блюдо, небе редкие взлохмаченные облачка постепенно таяли, исчезая в бесконечность. За время пути четверо мужчин не обменялись ни словом. Они лишь молча щурились, разглядывая окрестности. Первым у своего дома из машины вышел Марко.

– Ладно, бывайте, парни.

– Пока, Большой. До скорого!

Затем настал черед Кристофа, он попросил Грега высадить их с отцом у мэрии.

– Как домой-то доберешься?

– Думаю, Элен оставила тачку у «Единорога».

Грег не задавал лишних вопросов, лишь добавил:

– Было круто.

– О да, точняк.

Оба улыбнулись. Отец Кристофа уже на улице спросил, где они находятся, и тот ему объяснил.

– А, ну да, – сказал старик, делая вид, что вспомнил.

Они уже удалялись, когда Грег в шутку выкрикнул:

– И голосуйте по уму, пацаны!

Кристоф улыбнулся, но тут же скривился в болезненной гримасе. Голова снова затрещала, и он дотронулся кончиками пальцев до лба. Шишка никуда не делась, не оставляя сомнений в реальности событий вчерашней ночи.

– А ты, должно быть, славно навернулся, – заметил старик.

– Ага. Все так. Ты же помнишь, что сегодня ночуешь дома?

– Малой тоже там будет?

– Он сейчас у матери, ты же знаешь.

– Ну да, верно.

Ни один посетитель на террасе кафе не обратил на них внимания. Стоял ранний вечер, чудесная погода, и люди просто потягивали напитки или резались в крестики-нолики, наслаждаясь мгновеньем покоя – почти полным отсутствием машин и великолепием неба. И все же на дне этой идиллии крылась некая досада, чувство, что включился обратный отсчет, которое отравляло даже самые прекрасные часы. Это было совсем новое ощущение, момент появления которого никто не уловил, да и причину тоже. Теперь к любому удовольствию, казалось, примешивалось настроение конца отпуска, и каждый приятный момент был словно привилегией, а завтра снова к станку. Словно больше не факт, что лето не раз еще вернется.

Но пока на этой самой обычной площади – с пунктом ставок на бега, с булочной, агентством недвижимости и вечно пустующей церковью неподалеку люди вовсю наслаждались отсрочкой. В этот чудесный воскресный день, клонившийся к закату, погода казалась так хороша, а жизнь так благостна, что было почти невозможно предположить, сколь огромные массы ядовитого газа скапливаются и клубятся в пустотах их мирка, замершего в предчувствии конца.