Каждый раз, когда Элен ехала на хоккейный матч, она оставляла детей у своих родителей, благо было по дороге. Ее агонизирующий брак имел, по крайней мере, одно преимущество – бабушка с дедушкой чаще видели внучек. Причем те даже перестали ее поучать.
На этот раз, как обычно, не успела Элен припарковаться, как дочки выскочили из машины и помчались в сад. Жан недавно установил там игровую площадку, и девочки стали пихаться из-за спора, кто первый займет качели. Мушка в итоге проиграла и огорчилась – ведь она не могла пока дотянуться ни до перекладин, ни до колец.
– Доехали без проблем? – спросила Мирей, обнимая дочь.
– Мы же недалеко.
– А раньше казалось, что за тридевять земель…
Элен промолчала. Мирей прикрыла ладонью глаза от солнца, хотя и была в дымчатых очках. Ее чем дальше, чем больше раздражал яркий свет.
Элен поцеловала отца – он был в своих любимых мокасинах, в которых можно было и в саду повозиться, и в город наведаться, плюс в неизменной синей футболке. Она в один миг уловила его запах, столь знакомый, – выбритой кожи и средства после бритья. Пару секунд она разглядывала его. Жан почти не изменился, та же фигура, тот же вес, что сохранился еще с армии. Старость не затронула в нем чего-то стержневого, а так часто бывает. Казалось, Жанно просто немного облупился – все в нем истончилось, волосы стали, как лист бумаги, кожа стала белесой, почти прозрачной на висках и подглазьях, так что там и тут проступали фиолетовые жилки, придавая его не потерявшему ни сантиметра и не набравшему ни грамма силуэту эфемерный, почти призрачный вид.
– Ну ладно, – сказала мать.
Отец объявил, что приглядит за девочками, и Элен смотрела, как он удаляется спокойным шагом.
– У тебя есть время? – спросила ее мать.
– Да, – пробудившись от задумчивости, сказала Элен.
Они пошли в дом, шторы были наполовину задернуты, чтобы щадить глаза Мирей. В кухне Элен села за стол и провела ладонью по клеенке с узором из вишен.
– Я собиралась сделать чай, – сказала Мирей.
– Прекрасно.
Через остекленную дверь ей было видно девочек на площадке. Мушка наконец дорвалась до качелей, а Клара обезьянкой вертелась на перекладинах. Дед с умилением наблюдал за ними, сунув руки в карманы. С тех пор, как он бросил курить, его облик будто утратил нечто важное. На этом этапе жизни он, казалось, по привычке ждал чего-то, что не никогда не произойдет.
Вода в чайнике закипела, Мирей поставила на стол две чашки и налила в них кипяток, потом положила по пакетику «Липтона». Пока чай заваривался, она стала рассказывать Элен о разговоре с новыми соседями, молодой парой, которые недавно здесь обосновались. Жена работала в больнице, муж – продавцом машин в одном из автосалонов, что находились между Корнекуром и Шавло.
– Понять не могу, с какой стати их столько здесь понастроили, – заметила она.
Короче говоря, молодожены хотели ребеночка и работали над этим. На данный момент уже три ЭКО окончились неудачей. Но они не собирались сдаваться.
– Могли бы пока развлекаться, – сказала Мирей. – У них еще полно времени до детей.
Это был ее конек. Перед тем как завести семью, Мирей успела пожить для себя. Несомненно, не последнюю роль в ее желании сохранить свободу подольше сыграл пример ее собственной матери. Та, бедняжка, родила пятерых, а потом ее муж погиб на железнодорожном переезде, упав с велосипеда. Все детство Мирей наблюдала, как мать горбатилась, посуда-стирка-глажка, или надрывалась у плиты, вечно изнуренная и еле сводящая концы с концами.
– Не для меня это, – говорила Мирей, когда вспоминала о детстве или видела истории подобных жертв обстоятельств в фильмах или телерепортажах.
Так что Элен она родила поздно, и той было суждено остаться единственным ребенком. В доме мантрой звучало, что Мирей не принадлежит к клушам, которые жертвуют жизнью ради семьи, и ничто так не бесило ее, как болтовня про самоотдачу, все эти драмы, которые вываливали на нее знакомые мамаши при случайной встрече в супермаркете или в табáчке, куда она заглядывала купить лотерейный билет.
– Снова пересеклись с Кристианой Ламболей. Только и разговоров, что о ее тяжкой доле да о детях, что за тоска.
Может быть, Жан и хотел еще детей, но это даже не обсуждалось. Зато у него был сад, с годами заметно уменьшившийся в размерах, а позднее, после отъезда дочери, он открыл для себя радости групповых экскурсий. И, в общем-то, открытки из разных мест с успехом заменяли кипы семейных снимков.
Потягивая чай, Элен слушала мать, которая делилась последними новостями. Та болтала о кузенах, которых давно потеряла из виду, о соседях, которых знать не знала, и, отрывочными, но болезненными намеками о ситуации, в которой находилась Элен, точнее, о том, как это отразится на их с отцом жизни. В итоге мать спросила в лоб, как она справляется.
– Послушай, да все нормально…
Мирей напряженно ждала продолжения, глядя на дочь сквозь дымчатые стекла очков, которые в наступающем сумраке вновь стали прозрачными.
– Ты ведь знаешь, дети все замечают, – веско заметила она.
– Девочки что-то рассказали?
– Немного. Клара, например, волнуется, будет ли у нее и потом своя комната.
– Об этом я знаю. Постепенно я все им объясню.
– Самое главное, ни в коем случае не бросай работу, – сказала мать.
– Ну, в этом отношении у меня проблем не будет.
– Накопления-то у тебя имеются?
– Конечно, не переживай.
Мать кивнула, довольная ответом.
– Я работала всю жизнь. Работать – это важно.
Здесь Элен была согласна. Она допила чай до последней капли, но уходить не хотелось. Кто бы мог подумать, что ей будет так приятно сидеть у родителей.
Конечно, останься она здесь подольше, приятные ощущения быстро сошли бы на нет. Потому что мать начала бы диктовать ей каждый шаг, спрашивать, почему она сделала то и не сделала это, ей пришлось бы снова влезть в детские тапки, а накопленные годами родительские привычки мало-помалу превратили бы ее жизнь в ад. Но все же она должна признать, что Корнекур и окрестности больше не внушали ей такого отвращения, как раньше. Уже не в первый раз, приезжая в гости к Кристофу, она с изумлением замечала, что прогулки по улицам детства приносят ей умиротворение. Теперь, когда она не была заточенá среди этих стен и фасадов, когда была в полной уверенности, что не превратится в одну из этих пергидрольных теток, родной город уже не наводил на нее ужас. Напротив, было так отрадно обнаружить отблеск своей юности в каком-нибудь переулке на закате дня, в знакомых витринах. Каждый мост пробуждал воспоминания, и старая церковь тоже, с ее незамысловатым лабиринтом и укромными уголками, где они с Шарлоттой втихаря курили среди руин. И особенно – этот вечерний запах после дождя, запах земли в садах и берега Мозеля, он был все тот же. Кристоф тоже ассоциировался у Элен с этим простым, надежным существованием, без безумной конкуренции, которая ждет в будущем, – ведь в нем она такая юная, а старость не настанет никогда. На самом деле, она чувствовала в своем возвращении к корням такую мощную отдушину, что ей становилось не по себе.
– По крайней мере, они на тебя не похожи. Ни старшая, ни младшая, – заявляет Мирей, оценивающе глядя на девочек, поглощенных своими забавами.
Мушке наскучила площадка, и она занялась копанием ямки на небольшом участке, который дедушка специально для нее выгородил большими камнями. Клара же отправилась вслед за стариком, который, неспособный и двух минут провести без дела, решил покамест полить цветочные клумбы.
– А какая была я в их возрасте? – спросил Элен.
– А ты не помнишь?
Элен задумалась. Нет, ничего не приходит в голову.
– Лет до восьми – десяти у меня вообще нет воспоминаний.
– Хм, приятно слышать, – заметила Мирей.
– Ну скажи, какая я была?
Мать пристально посмотрела на нее, пытаясь уловить какой-то подвох, но потом уступила:
– Ты была хохотушка…
«Волки» в этом сезоне представляли собой команду-аутсайдера: целых четверо игроков за сорок и трое младше восемнадцати. Приходилось мириться с этой сборной солянкой, с постоянными травмами и финтом канадца Джимми Пулена, вратаря, который взял и свалил в январе восвояси, потому что его брат угодил в аварию. По иронии судьбы в результате именно Страсбург – их извечный враг номер один – одолжил им своего второго вратаря. Единственным заметным приобретением команды стал словак Томаш Ягр с международным опытом, который, несмотря на искренние старания, пока мало на что сгодился – с момента своего приезда забил едва ли десяток голов.
Однако, несмотря ни на что, «Волки» упирались лбом: выигрывали матчи у команд послабее и держались против более сильных, вроде Дижона или Реймса. Это был сезон на выживание, с парой-тройкой удач, серьезным поражением в январе и туманной надеждой попасть в первый дивизион. Вскоре им предстояло выйти против «Титанов» из Кольмара на своем поле после победы в первом матче.
Кристоф играл мало и забил всего две шайбы. Сезон ознаменовался для него в первую очередь серьезными стычками с тренером – если конкретно, хотя бы потому, что он не удосужился сбросить ни грамма веса. Поэтому Мадани и держал его на скамейке запасных.
– Не нужен мне пельмень на льду, – бросил тренер недели за две до матча.
Тем вечером в раздевалке Кристоф смотрел на товарищей по команде так, словно они уже отошли в область воспоминаний. Впрочем, рабочая рутина никуда не девалась, до боли знакомые звуки – треск тейпа, глухой стук металла по полу, тяжелое дыхание и покашливания игроков перед боем, голос Жиля, экипировщика, которой твердил, как заведенный: «Вперед, ребятки!» Кристоф ощущал нетерпение и возбуждение – словно простой зритель.
В какой-то момент у него лопнуло терпение, и он решил пойти к тренеру, кабинет которого был размером с комнатушку. Тот говорил по телефону, параллельно изучая тактические схемы игры на своем столе. До начала матча оставалось целых полчаса, но с трибун уже доносился привычный гул.
– Есть разговор, – сказал Кристоф.
Тренер поднял на него взгляд и попросил немного подождать, не забыв, правда, предложить стул. Сколько же они знакомы, больше двадцати пяти лет! Но друзьями никогда не были. Кристоф сел, куда ему указали. У него сильно скрутило живот, даже подташнивало.
– Итак? – произнес тренер, положив трубку.
– Знаю, у меня был паршивый год.
Мадани хохотнул. Он был в клубной кепке и флисовой куртке и с остервенением жевал жвачку. Мягкий карамельный цвет его глаз контрастировал с его нервозной, почти агрессивной манерой поведения.
– Я говорю не только про хоккей, – добавил Кристоф.
Слова застревали в горле. К счастью, тренер не требовал подробностей. И, тяжело вздохнув, Кристоф продолжал:
– Я знаю, что больше не буду играть.
– То есть?
– Это мой последний сезон. Все, конец.
Мадани мог бы ответить, что конец наступил давным-давно, что он слишком дружит с бутылкой и почти не тренируется. Но он лишь кивнул. Кристоф, сидевший расставив ноги, упершись локтями в колени и опустив голову, прокашлялся.
– Сегодня здесь мой сын.
У тренера дернулась щека. Не любил он, когда его брали на жалость. Кристоф снова шмыгнул носом, потом опустил глаза. Его губы превратились в почти невидимую щель. Чтобы выдавить из себя следующую фразу, ему потребовалась огромное, разрывающее изнутри усилие.
– Он никогда не видел меня на льду.
– И что с того?
– Я не прошу о многом.
– Ладно, – сказал тренер. – Посмотрим.
Кристоф немного постоял. Он хотел услышать какое-то обещание. С тех пор, как Габриэль переехал под Труа, он видел его только на каникулах да изредка по выходным. Ему говорили: «Почему бы тебе тоже туда не переехать?» Другие спрашивали, зачем он вообще на это согласился. Мол, надо нанять адвоката и передать дело в руки судьи. А Марко с Грегом на все лады поносили Чарли – по старой привычке. И только Элен воздерживалась от резких суждений. Чувствуя, как ее собственная жизнь разрывается под гнетом противоположных желаний, она понимала, что в таких ситуациях не бывает однозначно правых и виноватых.
Вначале Кристоф думал, что все устроится более-менее сносно. Да, он будет видеть сына реже, но зато более полноценно – у них появится «качественное общее время», как теперь говорят. Он будет баловать мальчика, а тот будет всегда чувствовать себя с отцом, как на каникулах. Но он не учел, с какой скоростью летит время для маленького ребенка. Каждый очередной раз, когда они видятся, перед ним предстает словно уже почти незнакомый человечек. Находясь вдалеке от него, Габриэль постепенно вытягивался, становился все серьезнее – и красивее. У него возникали новые привычки и ухватки – например, ковырять пальцем в носу или хрюкать, как поросенок. По крайней мере, в этом Кристоф мог обвинять только Чарли, какая-никакая компенсация, возмездие за неумолимо убегающее время.
Иногда вечером в воскресенье, когда Кристоф высаживал Габриэля напротив дома Чарли и смотрел, как тот переходит улицу с огромным рюкзаком за спиной, то нутром ощущал взросление своего мальчика. Глазом не моргнешь – ему исполнится десять, двенадцать, шестнадцать лет, он начнет выносить мозг, как все подростки, перестанет воспринимать советы, друзья станут для него всем, он влюбится, возненавидит школу из-за писанины и нагрузки, будет клянчить рюкзак Eastpack, куртку стоимостью как крыло самолета, чертов скутер, несмотря на риск разбиться нахрен, научится целоваться, попробует первые сигареты, пиво и виски, его будут доставать школьные хулиганы, и он найдет кого-то еще, чтобы плакаться и просить о помощи. Он будет отпрашиваться на ночевки, ездить на каникулы без родителей, просить больше и больше денег, а бывать с родителями все реже. Надо будет таскаться за ним в кутузку или оплачивать штрафы, читать в школьном дневнике замечания, словно относящиеся к совершенно незнакомому персонажу – лапающему девчонок и нецензурно обзывающему завуча, если, конечно, он не станет задротом, вечным терпилой, неприметным существом, – еще неизвестно, какого поворота стоит опасаться больше.
И вот однажды, как гром среди ясного неба, когда вы будете подвозить его или готовить поздний ужин, он возьмет и вдруг приоткроет вам душу. И тогда вы поймете, что не знаете его. Что он проделал собственный путь и теперь стал сильнее своего отца, он лучше него разбирается в разных вещах и их употреблении и тихонько посмеивается над его беспомощностью в новой эпохе. Когда Кристоф убедится, что сын опережает его по всем статьям, для него это будет главная победа. Только он не сможет вспомнить, что к этому привело. Наполовину жизнь сына пройдет без него. И время будет упущено безвозвратно.
Игроки Эпиналя выкатились на лед под оглушительный грохот, в котором сливались крики, приветствия и гудение вувузел. На стадионе собралось две тысячи зрителей, Фредди Меркьюри голосил We Will Rock You, а в скрещивании белых и зеленых прожекторов казалось, что здесь находится весь город, а сердца бьются в унисон. Потом под сводами этого своеобразного святилища раздался знакомый голос ярморочного зазывалы, выкликающего имена игроков. Имя Кристофа не вызвало бурной реакции, зато, услышав «Тео Клодель» публика взорвалась от восторга. Этот мальчишка на прошлой неделе забил три из четырех решающих победных голов и стал местной знаменитостью. Команда Кристофа совершила несколько грациозных кругов по полю и выстроилась в линию, и тотчас под ожидаемое улюлюканье на арену выехали кольмарцы.
Кристоф стоял на арене, и сердце снова бухало в груди. К этому невозможно привыкнуть. Эти буйство, шум, людская масса, которой нужно шоу. Чистая радость – неиссякаемая, но преходящая. Обводя трибуны взглядом, он пытался разглядеть сына – но там царила дикая неразбериха, ведь пришло столько народу! Зато Марко было видно издалека – этот громила с огромным барабаном маячил в самом центре фан-сектора, исполняя дикий танец. Наконец музыка стихла, зажегся свет, и Кристоф увидел Габриэля – тот сидел вместе с Элен, Грегом и Джен. Он сразу заметил, что ребенок без шапки, и расстроился. Но пора было идти на скамейку.
Эпиналь начал матч с места в карьер, выпустив три пятерки одну за другой, которые буквально зачистили поле. Тео Клодель забил гол уже на второй минуте, а затем еще два в первом периоде, подтверждая свое звание будущей звезды, что привело болельщиков в бурный экстаз. Почувствовав вкус геройства, он даже решился на слэпшот с расстояния в десять метров, разумеется, отбитый вратарем, но сама мощь удара, дерзость и, не стоило отрицать, зрелищная пластика вызвали у зрителей восторг. Даже вратарь противника жестом салютовал великолепному броску.
Почти сразу стало ясно: это один из тех редких по накалу матчей, когда игровое поле вибрирует, словно несущийся поезд, ликование трибун подхлестывает скорость игроков, а отдельные вопли и удары в итоге сливаются в единый гул, низкий и непрерывный. Каждый зритель без исключения вовлечен в водоворот игры, словно в жерло чудовищного механизма, где безжалостно перемалываются судьбы и устремления, желания и страхи. В этом урагане Марко рвал и метал, с искаженным, словно изувеченным лицом, этакий семафор посреди безбрежного моря флажков.
А Кристоф по-прежнему сидел на скамье. Возможно, никогда еще минуты не тянулись для него так долго. Помрачневшим взглядом он наблюдал за игрой, за публикой, иногда сплевывал сквозь зубы, ноги подергивались в непроизвольном движении, и с него, неподвижного, ручьем тек пот. Как ни крути, все это происходило с ним в последний раз – он чувствовал это каждой клеткой. Он был словно рыба, выброшенная на берег. Ему во что бы то ни стало надо на лед.
Их тренер, стоя вплотную к бортику, как обычно направлял игру, посылая таинственные жесты и регулируя замены. Время от времени он приседал на корточки, чтобы начертить на маркерной доске одну из тактических схем, которые держал в секрете. Это занятие помогало ему размышлять, унимать тревожность. Прозвучал сигнал к концу первого периода. Кристоф так и не вышел на поле. Он молча вернулся в раздевалку.
Поначалу Элен буквально заставляла себя ходить на матчи. Слишком многое они вызывали из памяти. Но со временем игра стала скорее заменой успокоительного, чем машины времени. Оказавшись среди толпы, она больше не могла ни о чем думать и забывала обо всех неурядицах. Здесь надо было лишь кричать в унисон со всеми, хлопать в общем ритме, следить за скольжением шайбы по льду – и неприятных мыслей как не бывало. Но сегодня все ощущалось немного иначе, во-первых, потому что обстановка была и впрямь безумная, а во-вторых, потому что Кристоф доверил ей своего сына. Сперва мальчик смотрел матч в восторге, кричал, отпускал какие-то замечания. Но потом его вдруг охватила усталость, и теперь он привалился к ней, побледнел, глазки за стеклами очков стали совсем сонные. В какой-то момент он повернулся к Грегу и спросил:
– Дядя Грег, а скоро конец?
– Еще немного, – соврал тот.
В перерыве он сходил за парой «Пиконов» и колой для Габриэля, что немного взбодрило мальчика. Потом он попросил Джен подвинуться и сел рядом с Элен. Они чокнулись бутылками.
– Короче, я все придумал.
– Насчет чего?
– Насчет свадьбы.
– Поздравляю тебя.
Матч возобновился, и из-за гвалта вокруг им пришлось придвинуться вплотную и начать говорить прямо в ухо друг другу. От Грега сильно несло табаком и дезодорантом, но Элен это не смущало.
– Я не о том. Позарез надо, чтобы ты тоже пришла.
– Я не уверена, буду ли свободна.
– Ты даже не знаешь, какой день!
Элен улыбнулась.
– Какой же?
– Шестое мая.
– Серьезно?
– Ну да, а что?
– Это же второй тур выборов.
Грег на секунду замер, пытаясь сообразить, как это связано с ее приездом.
– И что с того?
– Да ничего.
– Кому на хрен сдались эти выборы?
И он отхлебнул бальзама, Элен последовала его примеру. Этот парень и правда симпатяга.
Матч продолжался с тем же яростным накалом. К концу второго периода Эпиналь вел со счетом 9:1. Но Кристофа так и не выпустили на лед. В раздевалке тренер хвалил своих парней и убеждал их максимально беречь силы. С этого момента самое важное – избегать травм. Будут и другие матчи, сезон еще в разгаре, а что касается Кольмара, еще один или два гвоздя в крышку гроба погоды не сделают.
Игроки слушали его молча, из ноздрей шел пар, словно у лошадей после забега, и они ограничивались тем, что сопели, прочищали горло да плевали на пол. Кто-то перекусывал батончиком, кто-то жевал банан. Воду пили прямо из бутылок, и тогда адамово яблоко ходуном ходило по горлу; изнуренным парням предстояло продержаться самую малость. В помещении царила смесь усталости и эмоционального напряжение. Вратарь пожаловался на плохо закрепленную защиту и попросил помочь. К нему подошел Демаре и примотал все, что надо, тейпом.
Кристоф же наблюдал за всем этим словно издали. Он и хотел бы что-то сказать – но что?
– Давайте, парни…
Игра началась. Команда Кольмара, их противники, выглядели совершенно потерянными и не решались на атаку. Время третьего периода летело быстро, и Кристоф весь извелся. Он чувствовал себя ужасно. А на девятой минуте поднялся и направился к тренеру.
– Я должен сыграть.
Мадани продолжал наблюдать за перемещением своих игроков, держа в руках доску.
– Прошу тебя, – настаивал Кристоф.
На этот раз тренер встретился с ним взглядом и, поразмыслив пару секунд, ободряюще кивнул.
– Заменишь Кевина.
– Окей. Спасибо!
Кристоф вышел на поле в составе следующей пятерки. До конца матча оставалось восемь минут. Обычно пятерки менялись каждые сорок пять секунд. В команде их было четыре, трое то и дело выходили на лед. Так что Кристоф мог рассчитывать на две минуты игры до того, как раздастся финальный свисток. К счастью, хоккеисты противника не владели шайбой от слова совсем.
И впрямь, в первом же выходе Кристоф занял боевую позицию и дважды сделал бросок по воротам – но безуспешно. Конец матча проходил в странной, замедленной манере, игроки были почти без сил и двигались, словно во сне. Болельщики на трибунах, особенно в фан-секторе, по-прежнему бесновались, причем Марко давал всем фору – барабанил и орал так, что, казалось, его удар хватит.
Кристоф вернулся на скамью, где его ободряюще похлопал по плечу тренер, и просто рухнул. Сорок пять секунд на льду – и он был выжат как лимон, взмок с головы до пят. Пока он следил за игрой, по его лицу градом катился пот, а при резком движении с ресниц падали крупные капли. Проведя языком по губам, он почувствовал приятный солоноватый вкус собственного пота.
Вот так. Он начал заниматься этим делом тридцать лет назад, а теперь до финала остается сорок пять секунд. Легкие наполнялись и сдувались с дикой скоростью. Пытаясь успокоиться, он закрыл глаза и обеими руками ухватился за клюшку. Демаре посмотрел на него и заметил, как губы товарища шевелятся, он что-то неслышно бормочет. Он ткнул в бок соседа. Остальные игроки тоже стали свидетелями замершего мгновенья: красивое лицо, блестящее от пота, беззвучные слова, обращенные к небу, драматично сведенные вместе брови, весь облик, говорящий: «Еще разок, молю…»
Снова выйдя на лед. Кристоф почувствовал, что ноги у него ватные, силы на исходе. К счастью, «Титаны» тоже были вымотаны. И оборонялись теперь с максимальным упорством, яростно, чуть ли не с гневом. Кристоф пытался компенсировать физическую слабость, занимая выгодные позиции. Вот шайба скользнула мимо него вдоль борта, и он хотел повести ее несколько метров, чтобы отдать пас, но не хватило времени. Невесть откуда взявшийся защитник противника на полной скорости пошел с ним в лобовую, так что Кристоф влетел в стекло борта. Удар был мощный, как у носорога, и публика в едином порыве выдала возмущенное «у-у-у-у!». Кристоф какое-то время не двигался, стоя одним коленом на льду, пытаясь отдышаться. Потом, опираясь на клюшку, поднялся. До конца каких-то двадцать секунд. Он оттолкнулся коньками. Камель Крим как раз ударил по воротам. Но вратарь отразил бросок, а защитник Кольмара отбросил шайбу в другой конец. Повезло, что Демаре был начеку, он перехватил шайбу и тут же вернул ее в игру. Кристоф выехал из-за ворот. Он совершил точный рывок, и плавная траектория его скольжения пересеклась с идеальной прямой полета шайбы. Ему осталось лишь направить ее в цель одним грациозным и точным, почти незаметным движением. Гол!
Трибуны взорвались ревом с вкраплениями гудящих вувузел, а диктор в последний раз объявил имя Кристофа Маршаля и его номер – двадцатый. Форвард совершил круговой объезд, приветствуя болельщиков, держа клюшку над головой. Подкатившись к части, где сидел его сын, он увидел, что у мальчика какое-то странное выражение лица. Выяснилось, Грег только что разбудил его, чтобы тот увидел триумф отца. Казалось, малыш сейчас разрыдается.
Когда Кристоф с тяжелой сумкой на плече появился на парковке, там было почти пусто. «Титаны» давно свалили. Осталось только несколько ребят из команды да кучка фанатов, которые надеялись получить автограф и перекинуться парой слов с кумиром. Элен вместе с остальными ждала в машине Джен, «Рено Дастере». Чтобы не разбудить Габриэля, спавшего без задних ног, притулившись к Элен, все говорили полушепотом, что само по себе вызывало шуточки и взрывы смеха – тем более все были навеселе. Элен здорово рассмешила всю компанию, когда стала восхищаться запахом маракуйи от елочки-ароматизатора на лобовом стекле. Под воздействием победы и «Пикона» с пивом она по-детски искренне выдала:
– Хочу такую, пахнет обалденно!
В какой-то момент ей стало невмоготу, она вышла из машины и присела пописать между двумя машинами, что вызвало бурное одобрение окружающих. Оказалось, что эта фифа не так уж чванилась, кто бы мог подумать, даже Марко пришлось с этим согласиться. Натянув джинсы, она еще пару минут постояла снаружи с сигаретой, и все они молча любовались ею: высокая, волосы собраны в хвост, джинсы в обтяг, курит в ковбойской позе.
– Значит, решено, – сказала Джен. – Она приедет на свадьбу.
Когда Элен вернулась в машину, у нее уже не осталось выбора. Она пообещала, сказала, хорошо, и ей действительно было по кайфу вновь общаться с этими людьми, бывать в родных местах, впитывать их густой акцент и невероятное радушие. Это было как снова натянуть самый удобный в мире старый свитер, случайно найденный в глубине шкафа. Она поцеловала мальчика в макушку.
– Гляди-ка, вот и он, – сказал Марко, завидев Кристофа.
Элен вылезла из джипа, подбежала и бросилась к нему в объятья. Он поймал ее на лету, и они стали целоваться, позабыв обо всем – два подростка вечерком. Волосы у Кристофа были влажные, и от него приятно пахло гелем для душа. Элен отстранилась и пристально посмотрела на него.
– Ну, привет, – игриво сказала она.
– Привет.
Он уронил сумку на землю и обхватил подругу за талию. Глядя ей в глаза, он видел, как в них сверкают и отражаются огни с арены, а ее улыбка впервые была без тени иронии, никаких намеков, никакой тревоги. Он спросил, как ей понравился матч.
– Просто космос! – ответила Элен с полнейшей искренностью.
В полумраке она казалась ему потрясающе красивой. Она снова поцеловала его. От нее пахло алкоголем, но что это меняло?
– Я хочу поехать к тебе.
– А твоя машина?
– Подвезешь меня сюда завтра.
– Ты уверена?
За спиной Элен затарахтел двигатель, а темноту ночи вдруг безжалостно прорезал свет фар. Они оторвались друг от друга, а Джен, поддразнивая, дала несколько гудков. Пришлось объяснять друзьям, что они едут домой, а не в ресторан, как решили раньше.
– Обломщики! – расстроился Марко.
– Пацан без сил.
– В другой раз! – пообещала Элен.
Остальные немного поуламывали их для вида, потом сдались, но на прощанье устроили овацию, снова погудев от души. Кристоф взял сына на руки, и сонное детское тельце пробудило в нем ощущение великой радости происходящего.
– Какие они клевые, – сказала Элен, взваливая на плечо сумку Кристофа.
Они шли к его универсалу, и она чувствовала себя в согласии со всем миром.
Уложив Габриэля в кровать, Элен отправилась в душ, а Кристоф – на кухню, приготовить что-нибудь перекусить. Он заранее позаботился включить отопление, и дом сейчас будто бы мурлыкал, свернувшись вокруг них калачиком. Когда Элен спустилась вниз, в одних трусах, футболке и старых тапочках, то увидела накрытый стол и своего любовника в фартуке. Он сделал им омлет и тосты.
– Садись. Салат хочешь?
Нет, омлет – именно то, что надо. Они пили вино, и Элен, заново подшофе, намазывала масло на кусочки хлеба и макала их в желток. Сытно, жирно, просто объеденье.
– За тебя, – сказал Кристоф.
Они чокнулись бокалами и стали обсуждать матч, команду, текущий сезон, друзей Кристофа.
– Кажется, я более-менее пообещала им приехать на свадьбу.
– А, отлично!
– Но я не уверена…
Кристоф ел охотно, вонзая вилку в вязкую, тягучую омлетную плоть, откусывая большие куски хлеба, причем с такой жадностью, что перепачкал желтком пальцы. Быстро облизав их, он поднял глаза на Элен.
– Что-то не так?
– Да нет. Ешь. Мне нравится на тебя смотреть.
С этими словами она ободряюще вздернула подбородок, а потом налила себе еще вина, уже третий бокал. Но Кристоф отложил вилку и вытер рот салфеткой. Обоим было хорошо сейчас: они поели, расслабились. У них было много времени и покоя. А присутствие в доме ребенка лишь усиливало, как ни странно, это простое, почти повседневное удовольствие. Элен надеялась, что они не задержатся на кухне. Но именно она начала долгий разговор:
– Ты всегда здесь жил?
– Имеешь в виду в доме?
Тут явился кот, требуя ласки, и Кристоф сунул руку под стол, чтобы погладить зверя по голове.
– Нет, я имею в виду Корнекур, – сказала Элен. – Ты всегда оставался в этих местах?
– Да.
– Это не упрек, если что…
– Я знаю.
Кончиком языка он подцепил кусочек хлеба, застрявшего в зубах, и, сжав губы, пожевал его.
– А у меня никого с тех пор не осталось.
– Как так? – спросил Кристоф.
Она почувствовала его настороженность, но все-таки решила высказать то, что не давало ей покоя.
– Не знаю. Ты никогда не мечтал о чем-то другом?
– Здесь не хуже, чем в любом другом месте.
– А я так хотела свалить подальше!
– Но вернулась же.
– Не вполне.
Кот запрыгнул на колени Кристофу, и тот стал его гладить, отчего питомец громко замурлыкал.
– Значит, ты других краев не повидал?
Кристоф явно напрягся.
– А к чему? – ответил он. Лицо его словно окаменело. – Везде одно и то же.
Элен скептически приподняла бровь, а Кристоф резко встал, так что коту пришлось спрыгнуть на пол. После чего, недовольно мяукнув, он вышел из кухни, а хозяин принялся убирать со стола. Элен охватило раскаяние, но ей хотелось спросить его об этом. Он так ей нравился в этот вечер, что она не могла удержаться и не высказать ему самое сокровенное.
– Я не хотела тебя обидеть.
– Я не обиделся.
Она тоже встала и подошла вслед за ним к раковине. Ей было необходимо растопить лед. Она хотела быть счастливой прямо сейчас.
– Ладно тебе, – сказала она. – Плевать.
Она поцеловала его в губы и сразу полезла под футболку, чтобы ощутить его кожу, ладонями массируя грудь, словно пытаясь согреть его. Эти движения в один миг прогнали все мысли из головы. Кристоф крепко прижал ее к себе. Он почувствовал ее дыхание на шее, потом укус. А она вдохнула его запах, лизнула, будто пробуя на вкус, прижимаясь все плотнее к его телу, к его развитым бедрам конькобежца, из-за которых он казался не совсем человеком, почти кентавром, что отталкивало ее и неудержимо притягивало. Когда он взял ее за затылок, чтобы поцеловать взасос, она будто потекла изнутри и застонала. Потом нашла кончиками пальцев пуговицы его ширинки, расстегнула одну за одной и запустила туда руку, тут же найдя под тканью трусов его член. Под мягким хло́пком он уже был твердый, налитой, и возбуждение Элен вспыхнуло еще сильнее. Она еще раз укусила его, они прижались друг к другу лбами, и он обхватил руками ее булочки, о эта сладостная мягкость, идеальная упругость, ткань ее трусиков. Элен была выше на пару сантиметров, и казалось так чудесно находиться в этом объятье, словно завернувшись друг в друга, глаза в глаза, ее попка в его ладонях, ее рука на его члене, они вцепились друг в друга, словно два утопающих. Теперь и она обхватила его за шею. Пару раз их губы встретились, словно случайно. Элен начала извиваться, шумно задышала носом. Одним движением он приподнял ее и усадил на раковину, и она вскрикнула от неожиданности, почувствовав задницей холодок фаянса. Но он уже стаскивал с нее трусики. Она выгнулась, чтобы ускорить процесс, и, когда они упали к ее щиколоткам, одним взмахом ноги отправила их через всю кухню.
Кристоф уже сильно возбудился, и ее рука скользнула глубже ему в трусы, полностью обхватив член, добравшись до колючей заросли волос. Желание поднималось у нее снизу живота. Они снова целовались, их рты то сливались, то расходились, языки набухли, зрачки потемнели, а дыхание смешалось. Когда он схватил ее сзади за волосы, Элен застонала громче, грудным звуком, и начала вращательным движением поглаживать его член, и вскоре ощутила внутренней стороной запястья шелковистую мягкость – сладчайшее ощущение. А жемчужные капельки, коснувшись ее кожи, пронзили ее изнутри словно током.
Тогда она взяла его руку и направила себе между ног, приподнявшись на цыпочки и присев на край раковины, чтобы сильнее раскрыться. Он скользнул в щель двумя пальцами, потом глубже, во влажные складочки, туда, где кожа была совсем тонкой, мучительно чувственной. Через все тело Элен, дойдя до самых кончиков волос, пробежала дрожь, и она издала вздох наслаждения, следя, как он нащупывает путь вглубь, легкими, еле ощутимыми проникновениями, пробуя ее обжигающее нутро кончиками пальцев, пока он не добрался до клитора и начал нежно массировать, слегка надавливая, словно дразня, его средний и указательный пальцы уверенно перекатывали эту крохотную укромную и откровенную выпуклость. Он продолжал до тех пор, пока не довел Элен до ощущения, будто она – бездонна, и в то же время тает, и она вжалась лицом ему в шею, при этом продолжая дрочить ему, приспустив трусы, чтобы выпустить член наружу.
– Иди же, – вскоре шепнула она, желая, чтобы он был в ней.
Но вместо этого Кристоф продолжал ее ласкать, стараясь еще усерднее, настойчиво и нежно, то и дело проводя пальцами по всей вагине, входя внутрь, скользя во влажные глубины и снова возвращаясь к клитору, который, под нажимом его пальцев, посылал неотразимые волны по всему ее телу. Он хотел, чтобы она кончила, но она сдерживалась, специально, чтобы продлить действо, продлить удовольствие, покуражиться над ним.
– Не выйдет, – прошептала она, прерывисто дыша, но с улыбкой.
Вместо того чтобы ускориться, Кристоф продолжал с той же настойчивой деликатностью – едва касаясь складочек ее слизистой, надавливая на припухлости, напряженные от притока крови, потягивая за волосы. Элен приноровилась к его ритму, туда-обратно, бесконечно, она чувствовала, как он отвердел, как вздулись выступившие вены, чуть не лопаясь. Когда она плюнула в ладонь, он не сдержался и выругался. Это превратилось в игру. В соревнование. Он удвоил старания, явно надеясь, что она кончит первой.
– Размечтался, – сказала она, и они оба рассмеялись.
Она вцепилась ему в руку, которой он опирался о бортик раковины, и выгнулась еще больше. Финиш был близок. Они сплелись накрепко, как две змеи, волосы спутаны, глаза закрыты, никаких лишних движений, и Элен почувствовала рукой явную пульсацию его члена – он еле мог терпеть. Отведя лицо в сторону, Кристоф попытался отдышаться. Она и сама была на грани, будто стояла на самом краю трамплина перед прыжком. И тогда она прошипела ему на ухо несколько слов, после которых у Кристофа не осталось шанса.
Он кончил прямо в кухне, на нее, но она удержала его руку, чтобы он довел до конца начатое. Кончила и она, всего через несколько секунд. Она выиграла.