Кристоф заранее знал, сезон предстоит нелегкий. И вот в январе тренер вызвал его в свой мини-кабинет, чтобы ввести в курс дел:

– Президент клуба давит на меня, хочет, чтобы ты играл. Он считает, что это привлечет рекламу. Кроме того, учитывая наши результаты, нет смысла держать тебя на скамейке запасных. В общем… Я готов выпустить тебя на лед. Но настаиваю, чтобы ты прекратил свои закидоны.

Кристоф не стал изображать невинность, он отлично понимал, на что намекает Мадани. Он уже пропустил несколько тренировок с начала сезона и не скинул ни грамма веса. Он не перестал заглядывать к Марко на парочку бесконечных аперитивов и даже делал это чаще с тех пор, как увезли Габриэля, а отец оказался в доме престарелых.

Поначалу старик пытался сопротивляться. Он даже сбежал оттуда, и его задержали, как был, в халате, в трех километрах от «Шиповника», на дороге к Корнекуру. Он отделался сильной простудой.

Но в самом заведении царила чистота, комната отца оказалась уютной, и ему даже разрешили привезти кое-что из своей мебели. Кристоф должен был заполнять кучу бумаг и часами слушать в трубке Вивальди, чтобы добиться персональной субсидии на содержание и оплату жилья. Но он понимал: этого все равно не хватит. Возможно, придется продать дом и опустошить счет отца ради его последних годов жизни. Только подумать, старик пахал сорок лет как проклятый, чтобы потратить весь капитал на гигиенические процедуры, творожки и прогулки с сопровождением по парку.

К сожалению, в заведении не допускались животные, и это стало для старика тяжелым ударом. Кристоф сам видел, как отец плакал из-за того, что вынужден оставить кота. А ведь когда-то ему никто не смел возразить! Еще одна жестокая примета старости: она снижает способность сопротивляться и лишает сил. После определенного момента требовались неимоверные усилия, просто чтобы не обмочиться, не расплакаться, не уснуть вдруг или сдержать тремор. И Кристоф, глядя на собственную руку на руле, заметив новый волос в ухе или изменения в коже, которая становилась все толще и суше, думал: а скоро старость, ни хрена не пожил, а уже началось.

Нейропсихолог предупредила его: как правило, у таких пациентов, как его отец, после попадания в учреждение, когда они лишаются привычного распорядка и обстановки, состояние стремительно ухудшается. Они сделали максимум, чтобы отсрочить этот день, сам Кристоф долго надеялся, что случится чудо и им удастся избежать этого шага. Но после визита старика к дому Килиана у них не осталось выбора. Кроме того, полиция еще продолжала расследование по поводу заявления об угрозах и запугивании, хотя можно было с трудом представить, чтобы они задержали Жерара в его нынешнем состоянии.

Поначалу Кристоф навещал отца почти каждый день. Старик едва на него реагировал. После побега ему давали снотворное и седативные, чтобы он хорошо спал, а также прочую дрянь, высасывающую остатки сил. Он все же боролся, пытался больше бодрствовать; почти лысый череп с редкими клочками волос делал его похожим на выпавшего из гнезда птенца, а еще из-под усов часто вырывался непрерывный гудящий звук. Кристоф садился напротив него, у окна. Снаружи уже стемнело. Энергичные медсестры то и дело заглядывали в комнату, чтобы спросить, доел ли пациент свой суп. Кристоф причесывал отца, стриг ему ногти, следил, чтобы тот поел, надеясь, что все это скрашивает его старость, вставшую между ними высоченной стеной. И каждый раз он выходил от отца подавленным. Он позвонил брату, чтобы тот был в курсе и участвовал в расходах, но номер оказался недоступен. Тогда он стал искать его в интернете, в соцсетях – все тщетно. Придется выкручиваться самому.

А примерно в начале марта Кристоф застал отца в комнате другой постоялицы. Сидя вплотную, они слушали радио по маленькому приемнику на минимальной громкости, с видом одновременно внимательным и рассеянным.

– Привет, пап.

Тот улыбнулся. Он выглядел получше, по крайней мере, не таким вялым. Жерар пожелал дородной даме спокойной ночи, та тоже улыбнулась, после чего старик в сопровождении сына вернулся к себе.

– Кто она?

– А?

– Эта женщина.

– Так. Никто. Она сама за мной пришла. Я ни о чем ее не просил.

Больше ничего выяснить не удалось.

Назавтра он обнаружил отца на том же месте, рядом с этой незнакомкой, сидевшей сложа руки на животе. Сегодня они прибавили звук приемника – слушали дебаты по делу Франсуа Фийона и его жены[6]. Кристоф решил расспросить кого-нибудь из персонала.

– А, это мадам Дидье. Она любит приглашать к себе других постояльцев.

– И чем они занимаются?

– Да ничем. Просто проводят время.

С тех пор Кристоф почти ежедневно заставал отца в комнате этой женщины, так что им пришлось познакомиться. Она всю жизнь прослужила в налоговой – сначала в окрестностях Парижа, затем в Гарде и под конец – в Эпинале, занимала ответственные должности, чем до сих пор гордилась. Женщина с крепкими, как колонны, ногами, кокетливая, она отказывалась ходить в тапочках и всегда имела тщательную укладку. На прикроватной тумбочке в серебряных рамочках выстроилась вся ее семья: люди за сорок, подростки, совсем малыши. Фотографии мужа, однако, не было.

– И о чем вы разговариваете днями напролет? – спросил Кристоф.

– Ни о чем особенном, – отвечал отец. – А как Габриэль, что нового?

– Ты же знаешь, он у матери.

– Да, конечно.

Отец и мадам Дидье и в самом деле слушали радио, чаще всего общенациональное. Ничего предосудительного. Теперь Кристоф мог навещать отца реже.

* * *

В жизни его друзей происходили не менее эпохальные события. Грег с Дженнифер все-таки решили рожать, что сильно расстроило беднягу Марко.

– У тебя крыша поехала! – стонал он, представляя, что за жизнь ждет его друга.

– Что поделать, – отвечал Грег, подзуживая приятеля.

Роды ожидались в июле, а пока Дженнифер занялась распределением задач. Грег должен был найти трехкомнатную квартиру, чтобы разместить все семейство, включая Биляля, который принял новую ситуацию в штыки. А Дженнифер взяла на себя собственно организацию торжества.

– Как вообще можно жениться! – восклицал Марко, в ужасе от подобного легкомыслия.

И правда, не укладывалось в голове, как Грег, этот переросток, до сей поры крайне безответственный и до сих пор живший вместе с мамой, в одночасье повзрослел. Он ходил в автошколу, изучал теорию, работал по ночам, чтобы подзаработать, бродил по сайтам подержанных тачек. Впервые в жизни его планы простирались дальше ближайших выходных, и он, главный раздолбай в их троице, в итоге оказался самым серьезным. Однако этого было недостаточно, чтобы снять квартиру, когда сбережений ноль, а залог требуют за два месяца вперед.

– Я могу немного добавить, – сказал Марко. – Хотя вся эта затея – бредятина.

Грег повернулся к Кристофу.

– Мне сейчас сложно, – сказал тот.

Конечно, отец в учреждении, ребенка забрали, на зарплату не особо разгуляешься. Грег с Марко воздержались от комментариев. А потом, следуя своей неуклюжей логике, Грег сунулся с вопросом:

– А как твоя подруга?

– Кто?

– Ну ты же рассказывал, как там у вас продвигается?

– Все так же.

Но Грег настаивал:

– Она разводиться собирается?

– В процессе.

– Может, она приедет?

– Куда?

Кристоф ничего не мог поделать – такие вопросы казались ему скрытой подколкой. Вероятно потому, что их с Элен отношения утратили былую незамутненность.

Сначала все казалось так просто. Встречи в отеле с пяти до семи, постоянная переписка, новизна, секс, как в юности, тело, которое открываешь заново, весь этот сладкий процесс, когда подлаживаешься друг к другу, движение за движением, и вот наконец идеальное совпадение, в позах, в передышке, трепетание от поцелуев, когда вы лежите, бессильно вытянувшись под одеялом, и слова текут изо рта в рот, ноги сплетены, спина в поту.

Были у них тайные местечки и спонтанные встречи, и ожидания, или вдруг, осмелев, они заскакивали в деревенский ресторанчик или придорожное кафе со славной кухней. А потом ужин с морепродуктами и целая ночь в чудесном отеле в немецком Шварцвальде, и первый похмельный утренний секс, когда не решаешься целоваться из-за ужасного дыхания, но тело знает, чего хочет. Они учились собственным словечкам, он думал о ней день и ночь, мир будто подавал знаки, и она мерещилась ему тут и там, он узнавал ее расписание, повседневную рутину, слушал ее голосовые после ссоры с мужем или из-за того, что Клара совсем забила на учебу, и это, должно быть, ее вина. А он шепотом говорил, мол, успокойся, ты ни в чем не виновата. Они чувствовали. Что от другого исходит тепло, бесконечная нежность, которая порой заполоняла их полностью.

Но, когда брак Элен затрещал по швам, у Кристофа появились сомнения. Придется ли ему влезать во все это? Станут ли они настоящей парой, съедутся, будут делить спальню, ванную, машину, ездить в отпуск? От этой мысли он поеживался.

Но истинная проблема крылась в другом.

Когда влюбляешься в юности, это как дыхание. Видишь девчонку и понимаешь, что краше ее нет на свете. С этого момента всякий раз, как вы пересекаетесь, у тебя одни и те же симптомы: тяжесть в животе, потные ладони, неспособность выдавить хоть слово, сумбур в мыслях, просто шиза. Строишь дерзкие планы, как бы с ней заговорить. Вечером тайком слушаешь в наушниках музыку и воображаешь всякое. В конце концов решаешься, подходишь, и, если она не отшивает, начинается поиск общих интересов. И даже не верится, когда сразу находятся совпадения, вы обожаете и ненавидите одни и те же вещи. Как вы вообще могли жить друг без друга, ведь вы похожи, словно близнецы! Вы держитесь за руки, всегда вместе в школьном дворе, если сложится, бывает секс, – а в один прекрасный день бац! – и все рушится, чтобы вскоре начаться заново с другой. Любовь в юности драматична и преходяща. Желание – неизменно и неразборчиво. Так или иначе, ты существуешь в мире более-менее по своим правилам.

В принципе, Кристоф давно прошел эту науку: вспышки страсти, девки-стервы, а Чарли заняла в его жизни если не самое главное, то неоспоримое место – они были две родственные души, по крайней мере, до расставания.

Но сейчас все стало по-другому. Расклад явно изменился. Возможно, дело в возрасте, может, в ранах, которые до сих пор не затянулись. Так или иначе, он уже не терял голову, как раньше. Его страсть не была столь всепоглощающей. Теперь он тащил ее на себе, словно тяжелый плуг. Все в нем стало массивнее: плечи, талия, жажда женщины. На смену ярким вспышкам пришло острое, тревожное ощущение. Он смотрел на девчонок и думал: «Черт, неужели я выпал из обоймы», и эти похороны самого себя будили в нем нехорошие порывы. Он думал об их юных прелестях, о парнях, которым они предназначались, об объятьях безупречных тел, об их нетронутой красоте, но все это было не для него. И тогда в нем зарождались смутные мрачные желания, а в горле клокотала неприятная дрожь.

Очень долго девушки сами искали его внимания. Его кадрили в каждом баре, строили ему глазки, выкрикивали его имя с трибун. Выбор был широчайший. Он даже мог позволить себе привередничать.

И вдруг, без предупреждения, все схлопнулось. Теперь взгляды девушек просто скользили по нему, словно не замечая, а когда он сам глазел на девчонку в магазине или на улице, та отворачивалась в смущении и тревоге. Вот так и становишься «старым козлом», вмиг изгнанный из мира юности. Ты перестаешь существовать для молодых девушек. Оставалось искать утешения в интернете или разряжаться самым убогим образом, как подростки. Это было так унизительно – в сорокет, уже став отцом и познав взрослые отношения, снова набирать в строке поиска «рыжая», «мулатка» или «межрасовый секс».

Все эти перемены, конечно, раздражали Кристофа, но он не принимал их близко к сердцу. В жизни хватало дерьма разнообразных оттенков, уж на это она не скупилась. Только он больше не чувствовал, что сможет сказать кому-то «я тебя люблю». Может, эти слова улетучились вместе с молодостью, может, их забрала с собой Чарли. Во всяком случае, ему кажется, он слишком слаб, чтобы произнести их, слишком придавлен ударами судьбы, здоровый мужик, пердящий по утрам, с ребенком, уже совсем не красавчик. Возможно, любовь, как и все остальное, – лишь период в этой жизни. Еще возможный вариант – страх перед неудачей. Короче, любовь перестала быть в радость.

– В общем, мы приглашаем ее на свадьбу, – продолжал Грег. – И с удовольствием познакомимся.

Марко чуть не поперхнулся:

– Ты серьезно?

Тем вечером все трое зависали у Марко в гостиной; телевизор работал фоном, никто его толком не замечал. Грег решил потроллить друга:

– Конечно! Чем больше народу, тем лучше.

– У нее ведь муж, дети. Ты свихнулся!

– Ну, она же разводится. К тому же ради такого случая…

– Мысль годная, – поддакнул Кристоф, скорее чтобы поизводить Марко.

Тот тяжело вздохнул и запустил пятерню в копну кудрявых волос, после чего, пришаркивая, потащился на кухню.

– Смерти моей хотите, придурки…

Он вернулся с тремя банками пива и пакетом чипсов. Кристоф взглянул на часы.

– Я, пожалуй, пас – завтра игра.

– Ну, попей водички.

Марк все же раздал пиво, рухнул в кресло и начал без особой цели, скорее машинально, щелкать пультом. В новостях по третьему все еще обсуждали Фийона с его женушкой. Когда объявили, о каких суммах идет речь, Грег воскликнул: «Ну ни хрена ж себе!», а потом Марко переключил канал.

* * *

«Элексия» тем временем продолжала переживать период бурного роста. Дела шли припеваючи, и в январе несколько сотрудников получили премии в пятизначную сумму. Кроме того, на Эрванна вышли члены партии, созданной специально под нового кандидата в президенты, темной лошадки, которому все предсказывали быстрый крах, а в итоге он набирал все больше сторонников.

Этот прорыв вскоре вызвал по всей стране неожиданный всплеск политической активности, а также поветрие – перебежки из лагеря в лагерь в последнюю минуту. Практически повсюду амбициозные и энергичные выскочки, растерянные социалисты и привыкшие к поражениям центристы, директора по персоналу и местные деятели третьего звена – все норовили запрыгнуть в этот разогнавшийся поезд. Люди с отличной чуйкой, ловкие, как рыба в воде, политики из народа или известные фигуры, предрекавшие полное фиаско традиционным политическим объединениям, с единодушием восторгались новой, свежей персоной, бывшим банкиром, блестящим выпускником, каких всегда обожали во Франции, в безупречно сидящем костюме с иголочки, без скелетов в шкафу – его называли Моцартом от политики, а еще он, в почти не виданной доселе концентрации, воплощал дух времени: одержимость эффективностью.

Более того, в его риторике левые и правые отправлялись на свалку: устаревшие установки, мешавшие движению вперед своим принципом противопоставления, выхолощенными идеологиями, всей этой бутафорией, которая со времен аж Французской революции лишь подавляла энтузиазм и не достигала ничего, кроме распрей и стагнации. Сейчас же нужно демонстрировать прагматизм, воспринимать мир, каков он есть, отвечать на вызовы и задачи, стремиться к свободе и инновациям, и, разумеется, к открытости. Но, каким бы революционным ни выглядело новое движение, оно все же не отказалось от давнишней слабости к призывам-инфинитивам.

Как бы то ни было, эти лозунги привлекали к новому кандидату широчайшие массы общественности, для которой этот лексикон был как родной, ведь они варились в нем каждый божий день. На митингах, где было не протолкнуться, в сущности, ставились те же цели, что на стратегических совещаниях в компаниях: тот же менеджерский сленг, те же призывы к тимбилдингу и саморазвитию, проекция страны глазами бизнес-коуча или гендира, аргументы в защиту Франции, схожие с риторикой отдела продаж, корпоративный дух, наконец захвативший всю Республику.

Естественно, в «Элексии» такое новое ви́дение произвело фурор. Люди впервые поверили, что их древняя земля бунтовщиков и частных интересов, ленивая, в расчесанных язвах, получила шанс приобщиться к современной повестке. Парро, который не упускал случая прихвастнуть своими связями в министерских кабинетах, теперь кичился тем, что знает прорву народу в окружении того, кто с нарастающей вероятностью станет фаворитом, особенно на фоне явного поражения традиционного правого крыла. Судя по разным отзывам, новый кандидат оказался весьма отзывчив. До него можно было донести свои идеи и, организовавшись на местах, внести лепту в кампанию. Вся «Элексия» на ушах стояла от этих радужных перспектив, и каждый раздумывал, как бы заполучить для себя кусочек пирога. А Эрванну даже предложили на будущих выборах выдвинуться в парламент. В каждом избирательном округе искали людей подобного масштаба: авторитетных, со связями и убеждениями, хватких, но, самое важное, увлеченных.

– Если он пройдет, то начнется немереный кадровый десант, – пророчествовал Парро у офисной кофемашины, сверкая очами.

– Ясное дело. Это будет настоящее цунами.

– Если он победит…

С лица Эрванна не сходила улыбка. Он обладал чутьем, и на этот раз оно не подвело. Графики говорили сами за себя. Для страны вот-вот распахнется окно возможностей, и целое поколение воспользуется этим, а также общим разгребанием завалов, чтобы захватить руководящие позиции. Результаты праймериз говорили в пользу этого предположения: они привели к резким решениям и жестким размежеваниям, и в итоге даже умеренные упали прямо в объятья чудо-кандидата. Однако Эрванн оставался при убеждении, что выборы выигрывают центристы. Вот угомонятся ярые фанатики, тогда посмотрим. Только на этот раз этот срединный путь лежал не через вязкое провинциальное болото, с его обильными застольями и радикальным социализмом. Больше не котировались и пафосные патриотические жесты, голлистская высокопарщина и прочая лапша на уши. На первый план вышел стиль управления крупных корпораций, с молодыми профи, слаженными командами, сочетанием шика и пофигизма, такой вайб Кремниевой долины. И, положа руку на сердце, это впечатляло.

Если бы не Лизон.

После легендарного рождественского загула стажерка продолжила переписку без тормозов с обоими альфа-самцами. Каждый мнил, что он один – объект столь лестного внимания, так что и тот и другой быстро позабыли об осмотрительности. Эротические реплики сменялись мощными выбросами яда. Эрванн объяснял, почему считает такого-то сотрудника дебилом, Парро – почему некую сотрудницу кретинкой. Друг друга они, разумеется, тоже прикладывали и, куда без этого, слали ей периодически снимки своих причинных мест, на что девушка неизменно отвечала ожидаемым «ням-ням!». Они с Фаизой ржали до колик, а порой заходили в своей дерзости даже слишком далеко, играя с огнем, но всякий раз благополучно приземлялись на четыре лапы. А двое мачо, ослепленные похотью и неспособные представить, что какая-то стажерка может водить их за нос, погрузились в интрижку с головой.

Эта милая игра продолжалась вплоть до марта.

В итоге Лизон сделала кучу скриншотов, сохранив у себя все фотки в качестве страховки, и устроила слив, используя адреса рассылки, среди получателей которой были, помимо сотрудников «Элексии», благоверные Эрванна и Парро, ряд клиентов и прочие влиятельные представители местного бизнеса, а также пул региональных журналистов. Она позаботилась о том, чтобы ее послания оставались анонимными, а вот ее визави не были столь предусмотрительны. Вскоре оба горе-любовника стали посмешищем всей округи, а брак Эрванна, и без того трещавший по швам, не выдержал этих откровений. Речь о его выдвижении на какие-либо выборы больше не шла. Вместе с Парро они наняли адвокатов и подумывали о судебном иске, но, оценив негативные последствия, отказались от этой идеи. А Лизон продолжала ходить в офис как ни в чем не бывало. При каждом пересечении Эрванн и Парро пытались испепелить ее взглядом, бледнели, но не говорили ни слова. Ибо знали, что у стажерки есть на них еще немало компромата, который мог навредить им впоследствии.

Девушку в конце концов пригласили на разговор и, поскольку она имела право на сопровождающего сотрудника, то попросила об этом Элен. Встреча проходила в конференц-зале в мезонине в девять часов вечера, чтобы остаться без свидетелей. Элен не сразу согласилась встать на сторону Лизон, опасаясь, как бы это не сошло за соучастие. И сегодня из собравшихся в комнате наверху ей, пожалуй, было страшнее всех. По случаю стажерка нарядилась в короткую юбку, низкие мартинсы, носочки в пайетках и шелковую блузку.

– Привет-привет, – выдала она в качестве приветствия.

Парро тоже пришел в сопровождении – с ним была адвокат, мадам Бонтам, лет пятидесяти, очень похожая на Франсуазу Жиру, политика, тоже со впалыми щеками и высокими скулами, с привлекательной лукавой искоркой во взгляде, только ее немного портили зубы веером. Эрванн же явился один. Тем не менее он четко представлял, какой оборот примет эта встреча.

– Я пригласил всех собраться, чтобы расставить точки над i, – начал он, затем повернувшись к Лизон: – В качестве вступления я хочу сказать тебе, что твоя выходка – самое отвратительное, что я видел в жизни. Уж поверь мне, я до всех донесу, на что ты способна.

Ничуть не смутившись, Лизон поставила на стол мобильный, чтобы разговор записывался, и спокойно заявила:

– Давайте обойдемся без тыканья.

Эрванн зыркнул на Парро, потом на адвоката, с лица которой улетучилась улыбка. Он тяжело задышал, промокнул лоб платком. Рубашка у него была неглаженная, а борода, против обыкновения, слегка растрепанная. Казалось, он готов в любой момент перепрыгнуть через стол и перейти к рукоприкладству.

– Полагаю, сохранять спокойствие – в наших общих интересах, – произнесла Элен, которую, несмотря ни на что, происходящее забавляло.

Встреча прошла гладко. Собственно, спорить было не о чем. Адвокат напомнила о нормах закона: уважении к частной жизни и защите тайны переписки. Эрванн отрубил, что не желает видеть Лизон в здании компании, и возмутился, сколько надо иметь наглости, чтобы являться сюда как ни в чем не бывало. Что касается его партнерства с Парро, разумеется, оно будет расторгнуто. Затем он обратился к Элен, роняя каждую фразу, будто забивал гвозди молотком:

– Не знаю, какова твоя роль в этой истории. Но заруби себе на носу: ты никогда не станешь партнером в этой компании – и ни в какой другой.

Элен могла бы заявить, что она здесь абсолютно ни при чем. Разумеется, она не участвовала в этой переписке и не заставляла никого позориться ради красивых глаз двадцатилетней девчонки. Но она предпочла промолчать, потому что не хотела доставлять им такую радость – извиняться, оправдываться или открещиваться от своей стажерки, которая, по ее мнению, всего лишь позволила себе использовать общественно одобряемые мужские приемчики.

Через четверть часа Эрванн поднялся с места и велел всем убираться. Рук никто не жал. Оба мужчины вылетели из комнаты с такой скоростью, словно у них в трусах пожар. Элен и Лизон в последний раз вышли вместе на улицу, чтобы покурить.

– Знаешь, ко мне тоже обращались по поводу баллотирования, – сказала Элен.

– В депутаты?

– Ну да.

– Вы должны пойти, – постановила Лизон, выдыхая через ноздри целые облака белого дыма.

– Но я в этом не шарю.

– Это неважно.

Стажерка была абсолютно уверена, то и коза победит на выборах, если в Елисейском дворце обоснуется новичок-вундеркинд – мнение, впрочем, весьма распространенное, наводившее ужас на депутатов нынешнего созыва. Но Лизон так здорово разложила все по полочкам, что Элен просто нечего было возразить. Ведь девушка имела связи: ее отчим, кузины, друзья матери – все, так или иначе, вращались в самых информированных сферах – в политике, пиаре, медиа, и она могла объяснить ей всю подноготную происходящего с несколько небрежной, но неоспоримой уверенностью. Элен кивала, но должна была признаться, что на самом деле ей просто не хочется лезть в это осиное гнездо.

– Честно говоря, я думаю, что не настолько амбициозна.

Больше подруги ни о чем поговорить не успели. В пол-одиннадцатого надо было отпустить няню Мушки и Клары, а Лизон собиралась потусоваться в центре, выпить пивка с друзьями.

– Что теперь собираешься делать? – спросила ее Элен.

– Пока не знаю. Возможно, пойду на стажировку в одной дизайнерской фирме.

– В Нанси?

– В Париже.

– Значит, возвращаешься?

– В любом случае, хочу свалить отсюда. А вы?

– Ох, ничегошеньки не знаю.

Элен прекрасно осознавала, что Кристоф ей не пара. И все же, после долгих лет поисков чего-то максимально далекого от отправной точки, борьбы за место под солнцем и карабканья наверх, было таким облегчением встречаться с человеком вроде него. Если бы у нее спросили, зачем ей все это, она бы не нашла ответа. Это была не совсем история любви. И она уже не сводилась только к сексу.

При мысли о нем поутру предстоящий день казался уже не таким тяжким. Она вновь обрела задорность, которую, казалось, давно утратила. За завтраком стала болтать и шутить – девочки просто диву давались. По дороге в школу никаких больше новостей по радио. Теперь она предпочитала слушать в машине Франс Галль и Бенжамена Бьоле, на всю громкость, и порой ее сердце так переполняли эмоции, что ей казалось, оно вот-вот лопнет.

– А почему ты плачешь? – спрашивала младшая на заднем сиденье.

– Я не плачу.

Но глаза ее блестели, и уже не от радости.

– Папа скоро приедет? – спрашивала Клара.

– Да, завтра.

– Хорошо.

Дело в том, что они с Филиппом решили дать друг другу «немного воздуха», пока не договорятся о более внятном модус вивенди. По правде сказать, это мало что изменило в их повседневной жизни. Элен отдавала себе отчет в том, что их жизни давно идут параллельными путями. Филипп заявил: «Плевать я хотел на твоего хахаля». Очевидно, так и было. Сам он, небось, трахался направо и налево. И обоих это устраивало.

Но что касалось остального, все было не так радужно. Дом, кредиты, машины, банковские счета, дочки. Рано или поздно они непременно разрубят этот пятнадцатилетний гордиев узел, и Элен знала, Филипп расстарается, только бы его не оставили с носом. В ход пойдут все средства. В глубине души он считал, что круче нее, важнее – и самое ужасное, что, по большому счету, она была с этим согласна. Родился он в более крупном городе, учился в более престижных школах. Катался на лыжах, как бог, прожил год в Штатах. Его бизнес-школа котировалась выше, чем ее, к тому же он был мужчиной. В общем, превосходил ее по всем статьям. Конечно, это никогда не произносилось вслух. Если бы муж сказал ей, мол, а ну заткнись, я здесь главный, – Элен рассмеялась бы ему в лицо и проехалась по нему с неумолимостью бульдозера. Кроме того, перед ее глазами был пример женщины-воина – ее матери. Всегда начеку, жесткая, убежденная, что весь мир против нее, со взрывным характером – наследием двадцати поколений, а то и больше, целое генеалогическое древо славных, но задерганных людей, которое могли перевернуть стол или прыгнуть в реку из-за одного неосторожного слова. Ее отец тоже был истинный человек-скороварка: если его довести, то крышку срывало напрочь.

Именно от этих своих ближайших родственников Элен, вероятно, унаследовала запас прочности, из которого черпала силы, к которому обращалась всякий раз, когда сталкивалась с препятствием, какой-то помехой – этот инстинкт бороться до последнего вел ее по пути из Корнекура в Париж. Когда кто-то говорил ей: «Это не твое, ты ни за что не справишься», она вставала на дыбы, удваивала усилия и работала как проклятая, словно назло, а еще из духа противоречия. Ее родители, столь законопослушные в своем роде, все же внушили ей это феноменальное бунтарство.

Но с самого начала этого не хватило, чтобы они с Филиппом были на равных. Он априори принадлежал к тому миру, в который она стремилась, что сразу давало ему однозначное преимущество. Плюс, он ведь был мужчиной. Еще на устных экзаменах в школе она наблюдала, как мальчишки всегда выкручиваются благодаря нахальству, самоуверенности, ведь с самого детства их балуют, внушая, что мир скроен специально под них. На их отношениях это тоже отражалось. И если даже Элен стремилась играть по-честному, ей приходилось признавать, что она хоть на волосок, но ниже, чем муж. Это стало еще более очевидным, когда она начала встречаться с Кристофом, потому что с ним ее ощущения были скорее обратными.

Так или иначе, правила задавал Филипп. Так, к примеру, он сразу же заявил:

– Трахайся, с кем хочешь. Но чтобы девочек в это не впутывала. Я не позволю тебе вытворять хрен знает что. Это касается и дома.

– Ты что, бредишь?

– Я тебя предупреждаю. Вот и все.

Элен уже в который раз бросило в жар. Она взглянула на мужа, и сейчас, в рассеянном освещении кухни на заказ, он показался ей таким некрасивым, с этой своей тупой уверенностью.

Однако они еще не вышли на тропу войны. Их обоих сдерживало чувство гордости. А именно – и Элен, и Филипп были твердо убеждены, что они выше грязных склок. Они не люмпены, чтобы орать друг на друга. Поэтому их устраивало определенное охлаждение, продолжительное молчание за ужином, избегание друг друга, в общем, они держали ситуацию под контролем. В том числе было решено, что стоящая идея – правда, лишь временная, но имевшая массу плюсов, – это попеременное пребывание дома. Такая стратегия позволяла не слишком травмировать девочек, сохраняя привычный ритм жизни, и в то же время откладывать болезненный вопрос о разделе имущества. Так что в рабочие дни они технически жили вместе – хотя чаще всего Филипп спал в гостевой, – а в выходные один из них оставался дома, тогда как второй сваливал. В сущности, это было не так плохо, только вот как-то воскресным вечером Элен обнаружила Мушку на коленях на табурете в ванной, перед зеркалом – девочка пыталась отстричь себе волосы ножницами с закругленными концами.

– Что это на тебя нашло?!

Она в первую очередь разоружила девочку, причем так стремительно, что та от испуга бурно разрыдалась.

– Только посмотри на себя!

Она подняла Мушку на ноги, чтобы как следует оценить ущерб: прекрасные густые волосы искромсаны, ту и там неровные пряди, полная катастрофа. А маленькое личико в обрамлении этого хаоса залито слезами.

– И что мы скажем папе? Ты зачем это сделала?

Конечно, было бы логично провести связь между подобными выходками и расставанием родителей. Но Элен не желала.

– Ладно, убери-ка все это. Папа не должен увидеть.

– Почему?

– Потому. Завтра утром мы идем в парикмахерскую.

– А я не хочу в парикмахерскую.

– Раньше надо было думать.

Разумеется, тут же примчалась Клара и стала насмехаться над Мушкой, с особой настойчивостью повторяя, что ее сестрица – чокнутая.

– Я не чокнутая!

– Совсем свихнулась.

– Нет!

Снова слезы, крики.

– Хватит! – воскликнула Элен. – Я больше не хочу это слушать. Прекратили быстро!

Обе девочки умолкли, и Элен предложила уговор.

– Сегодня мы устроим ужин со вкусняшками перед телеком. Я запеку в духовке пикаровские[7]слойки. Но чтобы было тихо.

Девочки запрыгали от восторга и стали беззастенчиво подлизываться к мамочке, прижимаясь и повторяя, что она лучшая в мире.

– Но это будет наша с вами тайна. Идет?

– Идет.

– Клянемся.

– Чем хочешь!

Мушка в запале плюнула по-настоящему, но у Элен не было сил устроить ей нагоняй. Она просто развернулась и ушла.

* * *

В свете всего этого Элен и Кристоф могли планировать четче. Они продолжали встречаться более регулярно, уже не так шифруясь. Иногда в отеле, а иногда устраивая вылазки куда-нибудь, причем именно Элен всегда выбирала уютное гнездышко. Платила всегда тоже она. Секс оставался на высоте, что выражалось в ноющих мышцах, отличном сне, иногда интимных воспалениях. Они по-прежнему оставались друг для друга некими утешением и радостью. Но однажды примерно в конце марта Кристоф решил открыть карты.

– Друзья меня просто достали. Хотят с тобой познакомиться.

– Да?

– Грег очень хочет, чтобы ты пришла со мной на свадьбу.

Элен занервничала. Лишь однажды она согласилась заглянуть к нему домой, и этот опыт оставил весьма удручающее впечатление.

Кристоф пригласил ее к себе, в огромный дом, который вылизал сверху донизу, но было невозможно полностью удалить старомодный налет, сохранявшийся, словно в обители призраков, в старой мебели, в обоях по моде 1980-х, в затхлом запахе шкафов. Они провели почти все время в спальне, и в первый вечер все прошло прекрасно. Они дважды занялись любовью, выпили вина, съели крок-месье, а потом уснули под сериал по ноутбуку.

Но при свете дня очарование дома заметно поблекло. Поднявшись наверх в туалет, Элен натолкнулась на прибранную мальчишескую комнату, и у нее прямо сердце защемило. Потом они завтракали в кухне, что сразу напомнило ей такую узнаваемую обстановку: старый буфет, шлепанье голых ног по кафелю. Элен терпеть не могла кафель.

После завтрака Кристоф уговорил ее прогуляться, выдав ей ради такого случая свои резиновые сапоги сорок четвертого размера, так что пришлось натолкать в их носы побольше носков. Как часто бывает в этих краях, небо было низкое, земля влажная, хлюпающая, деревенская. Да еще воскресная провинция нагоняла тоску, и так хотелось куда-нибудь сбежать, в какое-то шумное и теплое место, где можно поесть супа, слушая болтовню за соседними столами. До рождения дочек Элен с Филиппом много путешествовали. На рождественских каникулах они не раз мотались на несколько дней в Брюссель, где пили непривычно крепкое пиво в древних барах с закопченными стенами. Завсегдатаи там гоготали во все горло и ели блюда, словно доставленные прямиком из Средневековья. Они с Филиппом не упускали случая обойти антикварные лавочки в Маролле. Поддавшись эмоциям и транжирству, они покупали лампы, предметы мебели семидесятых и шмотки в секондах, а потом шли есть бельгийские вафли на криво мощеной площади. Бывало, что на фоне выпитого между ними вспыхивала ссора. А поутру, взявшись за руки, они топали в музей. Это было и свидание, и способ скоротать декабрь. Но они давно туда не ездили. Интересно, с каких пор?

– Все хорошо?

– Да-да, – соврала Элен.

Но, обозревая унылые красоты Корнекура, она всю дорогу тайком предавалась воспоминаниям – как они с Филиппом жили в двадцатом округе, в их первой дорогущей квартире между «Телеграфом» и «Порт-де-Лила», сорок квадратных метров в одном из кирпичных домов довоенной поры. Оба работали, как подорванные, им было лишь под тридцать, и домой они возвращались под вечер, измотанные, но довольные. Филиппу в ее глазах не было равных, и, когда на вечеринках она ловила нацеленные на них завистливые взгляды, это льстило ей до щенячьего восторга. У них было все: молодость, бабки, вкус, в туалете – стопка выпусков моднючего Inrocks, крутая кофемашина. Одевались они в небольших бутиках в Марэ, а еще она пользовалась тогда мужским парфюмом Bensimon, сводящим Филиппа с ума. По воскресным утрам они шли пешком в район Журден, покупали на тамошнем рынке традиционный багет, а еще сыру, экологических фруктов и овощей, ветчину, букет цветов. У них были сумки в шотландскую клетку, Филипп носил вансы, а она балетки, и всегда стояла весна, по крайней мере, так ей помнилось.

Прежде чем вернуться к себе, они садились на какую-нибудь террасу и глазели на прохожих. Оба любили этот райончик, который оставался человеческим – так хором говорили они друзьям позднее, уже вечером, когда постепенно набирались в «Шери» или «Зорба», кафешках в Бельвилле, вечно забитых и привлекавших весь местный молодняк, слегка маргинальный с виду, но в целом адекватный. Все вместе они устраивали целые застолья в «Президенте», ходили на бранчи, через не хочу посещали новые выставки, фильмы, по поводу которых было необходимо иметь мнение, ходили на концерты в «Цикаду», «Диван дю Монд» и «Черный шар», слушали панк-группы в «Зеркалке». Ничто не помогало лучше снять рабочий стресс, чем эти развлечения для галочки, всякая чепуха, которую можно обсудить с друзьями и коллегами: крутой новомодный ресторанчик, лучшие бейглы в городе или особая, японская, джинса – последний писк моды. Было и кайфово, и утомительно постоянно находиться в центре событий и в курсе всего самого современного. Филипп был тут как рыба в воде – выискивал адреса и выгодные предложения, нетривиальные местечки и дворики с классными винтажками, потрясные бары и африканские заведения. Тот же принцип применялся и к поездкам. Сенегалу они предпочитали Занзибар, Шетландские острова влекли их сильнее Канарских, Барселона и Лондон рассматривались, но лишь на выходные. Еще они любили на прокатном минивэне махнуть по одной из винных дорог Бургундии или Луары с Самиром и Жюли, их закадычными друзьями, тоже выпускниками бизнес-школы, хотя Жюли уже подумывала о смене профессии.

Элен обожала ту эпоху, когда ощущала себя на своем месте, на перекрестье всех траекторий, в центре моды, крутых идей, самых роскошных вечеринок, куда стекались самые красивые люди, к которым более-менее принадлежали и они; в любом случае, одевалась она точно не хуже. Элен познала это особое наслаждение – скользнуть в какое-нибудь элитарное заведение в узких джинсах ACNE и в солнечных очках Chloe на носу. Подобная показуха была отмщением за годы унижения. Тогда ей казалось, что таким образом она выкупает обратно загубленные годы, когда приходилось в поте лица зарабатывать гроши, чтобы платить за студенческую халупу в спальном районе, а также страдания, испытанные в лицее, этом мерзком маленьком «Версале» со своей придворной иерархией и мелкими унижениями.

Но, если вдуматься, это время, когда вечная запарка компенсировалась лаунж-барами и модными бутиками, продлилось недолго. Клара родилась в 2004-м, как раз когда Филиппа взяли в компанию AXA. Так и завершился их медовый месяц – с его новой работой и началом ее декрета. В качестве утешения Филипп преподнес ей сумку Goyard. А сейчас Кристоф предлагает ей пойти с ним на деревенскую свадьбу. В период между одним и другим ее мужчиной столько всего изменилось, будто ни много ни мало прокатилась война. И теперь Элен просто представить не могла, куда может отправиться со своей пафосной сумкой за две штуки евро.