Обычно Кристоф совершенно не помнил своих снов. Но тем утром, когда его разбудила Чарли, ему хватает времени, чтобы удержать в сознании образ бассейна в смутном синеватом мерцании. Он открывает глаза, и тут же пропадает все, кроме какого-то неприятного ощущения и учащенного сердцебиения.
– Пора, – говорит она.
Чарли сидит рядом с ним на кровати, такая спокойная. Маленький ночник в их спальне, очерчивая предметы, словно удерживает их на безопасном расстоянии. Кристоф садится в постели. Делает глоток воды, быстро моргая веками, еще тяжелыми, сонными.
– Который час?
– Пять утра, – говорит Чарли.
Они улыбаются друг другу в полумраке. Кристоф отбрасывает одеяло, вздрагивает от холода и резко встает.
– Все хорошо, время есть, – говорит он.
Но сам сразу метнулся к шкафу и достал заранее собранную сумку с необходимыми вещами – ночной сорочкой, бельем, предметами гигиены и книжками, чтобы скоротать долгое время ожидания.
– Не забудь зарядку для телефона.
– Я хочу предупредить маму.
– Давай потом ей позвоним.
В их маленькой квартирке загодя просчитанные сборы проходят без сучка без задоринки. С этого момента каждая мелочь обретает важность. Кристоф принимает душ, одевается, прихлебывая кофе, и бросает последний взгляд на список на холодильнике.
Чарли же просто сидит в кухне с сумкой в ногах, словно нахохлившись вокруг своего огромного живота. Когда Кристоф глядит на него, он кажется ему отдельным объектом, этаким первояйцом, ведущим собственное, независимое от окружающих существование. Сначала в его орбиту они с Чарли вошли, а потом и весь мир. Она выглядит взволнованной, несмотря на то что окружена почти глубоководным покоем. Странное это чувство – будто занялся рассвет. А ты находишься на краю пропасти, когда небо как раз начало светлеть. Соседи еще спят, дом погружен в тишь раннего утра, а в окно видны фонари, фасады зданий и текущая далеко внизу река.
– Все хорошо? – спрашивает Кристоф.
– Да.
Как и всегда, он делает то, что от него ждут. Ведет себя вежливо, не паникует, проверяет карманы: вот телефон, ключи от машины, их документы. Наконец он хватает сумку.
– Ну, поехали.
На светофоре он берет ее руку и какое-то время держит в своей. Не нужно бояться. Все будет хорошо. Чарли не боится. Город раскрывается перед ними в прорезях розово-оранжево-голубого рассвета. Настал драматический момент – прыжок в неведомое. Какая все-таки мудреная вещь, счастье.
В приемном отделении женщина с фиолетовыми веками регистрирует их прибытие с безразличием робота, потом просит подождать в вестибюле – за Чарли скоро придут. Теперь с ней обращаются в довольно неприятной, стерильной, сугубо медицинской манере. Начавшиеся схватки кажутся почти неуместными в идеально-белом интерьере палаты. К ней регулярно заходит медсестра с заплетенными в косу волосами. На ее груди табличка с именем: КОРАЛИ. Она жует резинку, на ней компрессионные чулки и кроксы. Каждый раз, когда Чарли спрашивает, когда ей сделают эпидуралку, та отвечает: скоро. Не прошло и десяти минут, как Чарли хочется одного – умереть. Боль уже охватила ее тело, наползая пиками и волнами, которые врезаются в поясницу, терзая всю спину. Время от времени Кристоф видит, как лицо ее бледнеет, щеки западают, и она крутится в койке вся во власти бури внутри живота.
– Позови ее!
Кристоф подчиняется. Корали является снова, все так же жуя жвачку. Проверяет пульс роженицы, предлагает немного парацетамола. После нескольких бесплодных заходов она, наконец, решает дать им мячик, знакомый по упражнениям при беременности.
– Попробуйте, может, вам это поможет.
Чарли в шоке и только провожает медсестру в синей форме безмолвным взглядом – та уходит, дверь за ней закрывается.
– Да она просто издевается!
Она пока еще не решается наехать на нее, поэтому сосредотачивает свое раздражение на Кристофе, который принимает все с покорностью.
– Может, тебе и правда станет легче.
Взгляд Чарли не оставляет сомнений в том, что она думает обо всем этом. Нужно как можно быстрее найти помощь, причем подейственнее, чем эта херня с мячиком.
Еще минут через десять Чарли корчится от боли, сжав зубы, словно в агонии.
– Иди найди кого-нибудь!
– Анестезиолог вот-вот придет.
Резким рывком ноги Чарли отправляет один кроссовок в противоположный угол комнаты.
– Сделай что-то, мать твою! Мне больно.
Кристоф мчится по коридору сломя голову и обнаруживает Корали в комнате для персонала, где она пьет кофе в компании своих товарок. Все они явно недовольны, когда он врывается, прерывая их болтовню.
– Я насчет жены, ей, кажется, очень…
– Доктор скоро будет.
– Вы не могли бы пока дать ей что-нибудь?
– Нужно немного потерпеть.
– Нет, у нее боли!
Корали со вздохом встает и направляется за ним к палате. Кристоф слышит за спиной поскрипывание ее кроксов по ламинату. Он хотел бы ускорить шаг, но не осмеливается, чтобы не злить эту чертову медсестру, во власти которой сейчас избавить Чарли от боли.
– Так, ну что у нас тут творится?
Чарли стоит на полу на четвереньках в молитвенной позе, приподняв ягодицы, с силой опираясь на руки. Когда она поднимает на них взгляд, обоим ясно: мало что удерживает ее, чтобы наброситься на Корали.
– Дайте мне анестезию!
– Анестезиолог еще не приехал, – невозмутимо отвечает сестра.
Таких баб, как эта, раздутых, как дирижабли, Корали наблюдает каждый божий день. Одни без конца стонут, у других все проходит как по маслу, у третьих с осложнениями, настоящая коррида, которая может продолжаться часами, иногда заканчиваясь трагедией – маленькая синяя головка с пуповиной вокруг шеи, жизнь жестока, так бывает; первородящие с разрывами, тетки, закаленные пятью родами, вся акушерская кухня, без прикрас, рутина. Она утратила сострадание. Привычка взяла свое, профессионализм превыше всего. Не говоря уж о том, что сами врачи зачастую гордятся своим бесстрастием и смотрят на пузатых пациенток с высокомерием верховного бога, имея за плечами семь лет высшего образования. А с этого ракурса, надо признать, все эти бедные роженицы и правда подобны животным и не вызывают особой эмпатии.
– Найдите его! – повторяет Чарли сквозь сжатые зубы. Словно готова укусить.
– Думаю, стоит пойти поискать его, – бурчит Кристоф, которому уже тоже немного поплохело.
– Вам нужно немного потерпеть, – повторяет сестра, ничуть не теряя самообладания.
– А, черт!..
Схватка словно пронзает Чарли, она снова выгибается и переворачивается на спину, руки вытянуты, кулаки сжаты. Потом боль отпускает. Она раскрывает ладони, а из уголков глаз на виски ползут слезы.
– Скажи ей, пусть найдет чертового доктора, или я за себя не отвечаю!
Кристоф, недобро улыбаясь, увлекает медсестру в коридор.
– Знаете, лучше вам делать то, что она говорит.
– Вы тут не одни в больнице.
Кристофа пробивает пот. Он смотрит в окно и шумно выдыхает.
– Там на парковке – машины сотрудников?
Корали с любопытством выглядывает, потом знаком показывает, да.
– Если вы не сделаете что-нибудь, мне придется начать бить стекла.
– Да вы что, ненормальный?
– Найдите кого-нибудь. Живо! Иначе я пойду и разнесу все к чертям монтировкой.
Медсестра, хотя и повидала всякое, все-таки струхнула.
– Я скоро, – бросает она и быстро удаляется, кипя от возмущения.
– Спасибо, – выдыхает Кристоф.
Он проводит тыльной стороной ладони по лбу, делает глубокий вдох и возвращается к Чарли. Вариантов нет: если его выбесят, он так и сделает.
Через пять минут является накачанный тип с армейской стрижкой и перстнем-печаткой на безымянном пальце. Недовольно подняв бровь, он сверкнул глазом.
– Что и что тут за цирк? Кто у нас вандал?
Кристоф снова улыбается, с дружелюбным и немного смущенным выражением.
– Мы все-таки не на Диком Западе, месье, – продолжает здоровяк.
– Вы анестезиолог?
– А вы – отец?
– А я думал, вы еще не приехали.
Мужчина протянул ему руку, даже не скрывая, как его позабавили угрозы карательной экспедицией.
Чарли на койке ловит слова.
– Вы скажите, если я вам мешаю.
С этой минуты события развиваются более-менее предсказуемо. Чарли перевозят в родовую, где она получает свою анестезию и тут же влюбляется в анестезиолога, словно с картинок из учебника про старую Францию. Периодически к ней подходит медсестра – уже не Корали, – чтобы проверить раскрытие шейки. Она просовывает Чарли в вагину пальцы в перчатке, та терпит, глядя в потолок. Всякий раз медсестра выглядит разочарованной. Надо выдержать это испытание, набравшись терпения. Время тянется, наполненное какой-то странной усталостью – одновременно утомительный и давящей. Сидя рядом с любимой, Кристоф пробует как-то развлечь ее. Берет ее за руку, говорит, что он рядом. Кажется, ее это не колышет. Порой Чарли думает про себя, зачем она вообще в это ввязалась! Но иногда смотрит на Кристофа с нежностью, а потом засыпает. Тогда он играет в «Тетрис» на телефоне и переписывается с приятелями. А когда сообщает отцу, что они в больнице, тот довольно сухо произносит: «Еду».
Через двадцать минут он сообщает сыну, что уже бродит где-то в больничных лабиринтах, а чтобы скрасить часы безделья, покупает что-нибудь в автоматах с напитками. Кристоф не смог его отговорить. Ну и хорошо. Присутствие отца, даже на расстоянии, успокаивает.
После некоторых сомнений он решает написать о событии и Жюльену – отправляет ему сообщение и их с Чарли фотку. Они не виделись с братом уже десять лет. В последний раз, когда тот приезжал из Монпелье на похороны матери.
Именно после рождения Кристофа Сильви ушла с работы из автошколы, чтобы заниматься детьми. Много позже, когда младший сын пошел в лицей, она хотела снова выйти на работу, но за это время рынок труда заметно изменился. В 1975 году было достаточно обладать энергией и желанием работать. В 1990-м же вам бросали в лицо словечки вроде «компетенция» и «гибкость». Разборчивость нынче в моде.
А Сильви уже не хотела идти в рабочие лошадки. Слишком долго она жила в привилегированном положении, да и характер у нее был не сахар. С раскруткой магазина они с Жераром приобрели в о́круге определенный статус – их постоянно видели в мэрии на приемах четырнадцатого июля, они регулярно участвовали в организации праздников и хоккейных матчей. У себя дома они устраивали аперитивы, куда приглашали обеспеченных бизнесменов, заммэра по образованию, супругов-аптекарей, живших по соседству. Шампанское текло рекой, а когда Сильви тянулась за фисташкой, у нее на запястье сверкало золотишко. Они были не то что богачи, но на заработанное могли позволить себе купить «Мерседес», заиметь в каждой комнате по телевизору и обустроить чердак под вторую гостиную. Жерар даже подумывал приобрести небольшой домик в горах, чтобы проводить выходные.
Так что найти работу с мизерной зарплатой, которая к тому же могла перевести их в менее выгодную налоговую категорию – зачем? Вот поэтому Сильви и бросила идею возобновить карьеру.
– Да и вообще, не хочу, чтобы на мне ездили, – бросала она, попыхивая сигаретой.
По правде говоря, Кристоф понятия не имел, чем мать занималась все эти годы, как проводила время. Немного возилась в саду, после обеда смотрела сериалы. Преданно ухаживала за родителями, которые тоже не молодели. Безусловно, ей было тесно в этой жизни в четырех стенах, между верандой с многочисленными растениями и парикмахерской, где она проводила максимум час в неделю. Она не жаловалась, но, может, предпочла бы чаще выходить в свет или научиться играть на музыкальном инструменте. Недаром она так часто упоминала свой результат теста на IQ, который прошла подростком и по результатам которого вошла в десять процентов умнейших людей страны – что немало раздражало ее мужа. Возможно, она и ушла бы от него, но не могла – за неимением собственных доходов, достойной пенсии, личных накоплений. Сильви зависела от мужа, и пусть он и не попрекал ее, но дела это не меняло. Долгое время ее жизнь словно буксовала.
И вот однажды, толкая свою тележку с покупками по проходу супермаркета в Корнекуре, Сильви упала в обморок. Врач в больнице вывел Кристофа с отцом в коридор для разговора. У Сильви обнаружили некую мраморность – своего рода пятнышко с сероватыми разводами в правой верхней стороне живота, в нескольких сантиметрах ниже подмышки. Она, несомненно, развивалась уже пару месяцев. Но Сильви никому об этом не говорила, а Жерар ничего не заметил.
– Это меланома. Нужно сделать рентген.
– Это серьезно?
– Посмотрим.
Когда Жерар спросил жену, почему она ничего не рассказала, она лишь сказала, мол, не стоит делать из мухи слона. Но рентген показал, что она не права. На снимке четко выделялись бледные полосы, словно прозрачные трубки, проникавшие в легкое и бегущие по мелким сосудам в грудной клетке. Онколог, дока в подобного рода картинках, сделал соответствующее лицо. Кристофу удалось подслушать бурную дискуссию интернов в коридоре, в ходе которой каждый выдвигал собственную гипотезу и предлагал наиболее эффективные методики лечения. Однако профессор Труши быстро пресек обсуждения. Перед ним прошла целая вереница раковых больных, особенно с тех пор, как чернобыльское облако якобы остановилось на границе с Европой. Он считал, что мучить бедную женщину бессмысленно. Седативные, противорвотные, противотревожные – вот и все, что можно сделать. Кристоф ощутил огромную пустоту внутри. Выходит, все кончено, причем безо всякого предупреждения. Мама! Он внезапно осознал, как плохо он, в сущности, ее знает. А при этом надо держаться, как можно глубже пряча страшную мысль: что, если она специально так поступила, чтобы уйти. Такое вот страшное проявление сарказма.
Вскоре под воздействием медикаментов мать погрузилась в какое-то вялое и вместе с тем почти эйфорическое состояние – разумеется, пока была в сознании. Отец оставался с ней утром, Кристоф приходил ближе к вечеру. В любом случае, большую часть времени она спала, что все равно не помешало случиться резкой потере веса за короткий срок. Это оставляло ощущение нереальности – наблюдать за изменениями организма, охваченного болезнью: ее кожа напоминала пергамент, до трещин растянутый на переносице и суставах, постоянно вздутый живот при истощенном теле. Плюс эти непривычные оттенки, которые приобретала кожа: дряблые, темно-синие участки вокруг глаз, радужные разводы на руках, хотя она ни обо что не ударялась, ярко-фиолетовые вены и эта отвратительная желто-зеленая волна, которая все активнее пожирала здоровые цвета. А сморщенные ошметки под подбородком и в складках подмышек напоминали индюшачьи наросты.
В том сезоне их команда прозябала в середине турнирной таблицы. Впрочем, в свои двадцать пять Кристоф уже не питал иллюзий насчет своей спортивной карьеры. Высшая лига, профессиональный уровень остались в области недостижимого. Но он все равно любил игру, эту радость субботнего вечера, тусовку с друзьями и свой статус звезды, который все еще приносил ему бонусы. Теперь настал его черед издеваться над новичками, семнадцатилетними увальнями, которых ему ничего не стоило сбить с ног при первом же столкновении.
Однажды во время выездного матча в Вллар-де-Лане игроки тайком сбежали из отеля, чтобы оттянуться в клубе. Двадцать парней добирались туда гуськом по обочине вдоль ограждения дороги посреди ночи, напоминая гномов из «Белоснежки». В конце концов они нашли кабак «Макумба», где можно было выпить и потанцевать. А Кристофу даже удалось подцепить официантку, красивую брюнетку с пупком напоказ, с большими сиськами и пирсингом в носу и в ушах. Около пяти утра парочка уединилась для утех в маленьком помещении, где хранился алкоголь, а когда Кристоф вышел оттуда, остальная компания шалопаев, ждавших на парковке, встретила его аплодисментами. После чего они вернулись то же дорогой, почти без сил из-за выпивки и усталости, таким же манером. В вестибюле их поджидал тренер, он устроил им настоящий разнос. В восемь всем пришлось облачиться в форму и бегать вокруг стадиона рядом с отелем. Большинство парней стошнило, «Вийар» выиграл со счетом 7:2, но Кристоф был вполне доволен.
Команда отодвигала необходимость принимать сложные решения, защищала от связанных с возрастом разочарований. После двух часов, проведенных у ложа матери, его безудержно тянуло выйти на лед. Там он мог забыть обо всем и кататься до полного изнеможения. После тренировки, сидя голышом в раздевалке, он рассматривал себя в зеркале: член свисает меж мощных бедер, плечи широченные, побаливают, волосы влажные от пота, живот вздымается от частого дыхания, и так четко проступают мышцы, от шеи и пресса до самых икр. Он чувствовал в себе столько жизненной силы, столько энергии, что она буквально просачивалась сквозь кожу, так что щеки алели, а тело дышало жаром. Он ежедневно изнурял себя по два часа, но, проснувшись назавтра, ощущал, что сила все еще пребывает в нем, возрожденная, будто неиссякаемая. И он отказывался верить телу матери, к которому уже боялся прикоснуться. Хоккей был его защитой от старости, игра отменяла смерть. Порой ему случалось проснуться в слезах и уже не заснуть до утра.
По прошествии трех недель ее угасание ускорилось. Сильви бодрствовала не больше двух часов в неделю. А вскоре больше не могла открыть ни рта, ни глаз. Под конец она лишь поднимала два пальца, мол, я слышу, но уже понятия не имела, кто рядом с ней. И вот как-то вечером Кристоф поцеловал ее в лоб в последний раз. От ее почти остывшей кожи исходил химический запах, а влажностью она напоминала слизня. Сильви умерла через несколько часов. И первое, что он испытал, было чувство облегчения.
Когда он поехал встретить брата на вокзале накануне похорон, тот сразу очертил границы:
– Отвези меня в гостиницу. Я сам устроюсь.
– Отец сделал эльзасскую запеканку. И твоя комната готова.
– Я перекусил в поезде.
Но Жюльен все же уступил. Подойдя к их большому дому, он внимательно осмотрел его, такой солидный в ночной тьме и все еще наполненный присутствием матери, которому отныне суждено лишь меркнуть.
– Ну прям Версаль, – сказал он, заметив, что свет горит в трех окнах.
– Он и наверху отопление включил, – отметил Кристоф.
– Надо же.
Внутри братьев встретил окутавший весь первый этаж аппетитный аромат запеканки – аромат терпения, приложенных усилий, своего рода оправдание.
Жюльен бросил сумку в коридоре, но куртки не снял, и братья прошли в кухню, где их поджидал отец, на своем привычном месте, с очками-половинками на носу, погруженный в решение судоку. Сидел он в фартуке. Стол был накрыт со всей тщательностью. По такому случаю был даже задействован праздничный сервиз. Неоновая лампа над раковиной разливала по кухне резкий безжалостный свет.
Увидев старшего сына, Жерар воскликнул: «А!» – и немного неуклюже поднялся из-за стола. Кристоф отметил, что отец приоделся: сегодня на нем были брюки, а не всегдашние спортивки с растянутыми коленками, еле державшиеся на бедрах. Но на строгие ботинки он не решился, и тапочки придавали ему трогательности. Когда Жюльен видел его в последний раз, восемь лет назад, отец был мужчиной в полном расцвете – куча дел, работа, заботы о барыше, о своих сотрудниках. Его достали разные проблемы – это читалось в напряжении мышц и плеч, в жестких чертах лица, в его взгляде, когда ты доставлял ему очередную неприятность, с которой предстояло разобраться. Но сейчас, выйдя на пенсию, с недавних пор став вдовцом, и, очевидно, обреченный доживать свой век практически в одиночестве, Жерар будто бы сдался. Словно другой человек – в тапочках и фартуке, накрывший стол и не возражавший против ужина не по расписанию. Со старшим сыном они чмокнулись, не касаясь друг друга, после чего отец предложил выпить по стаканчику. Жюльен, однако, возразил, мол, уже поздно.
– Да ладно. Времени вагон.
Тогда старший сын все-таки повесил куртку на спинку стула и сел за стол. Все трое чокнулись бокалами с пивом.
– За маму.
– За нас.
От бутылок на белой скатерти оставались круглые четкие следы. Ткань была добротная, какую изготовляли в старину, поразительной прочности, всем на зависть, способная пережить несколько поколений. Эта скатерть послужила на славу – ее стелили и в воскресенья, и на Рождество, и под баранью ногу на Пасху, по разным другим поводам и праздникам. Повидала она мужиков, пьющих крепкие вина и уплетающих мясо под соусом, с грубыми ручищами, орущих про политику и гогочущих, как обезьяны, чьи задницы словно приклеились к стульям, пока их мудрые и прилежные жены сновали туда-сюда между столовой и кухней, в конце пиршества собираясь вместе, чтобы вымыть посуду и вдоволь посудачить, от души смеясь и перемывая всем косточки, – в то время как их благоверные, развалившись и подрасстегнув ремни, прикладывались к самогонке и пытались разглагольствовать, туша окурки в чашках с кофе.
По этой скатерти сновали детские ручки, подбирая слюнявыми пальчиками крошки, пока взрослые вели беседы после ужина. Видала она блюда семейств зажиточных и простецких – тушеное мясо с квашеной капустой, мясо по-бургундски и бесчисленные бутылки доброго вина. При ней люди иссыхали и дряхлели. Мужья помирали от старости, а жены от тоски, а бывало, наоборот. Скатерть могла поведать многое. В ее ткани хранились все семейные тайны, уходящие корнями в историю. Поговаривали даже о некоем кузене, любителе юнцов, который однажды привел с собой полюбовника. В общем, дела обычные, как у всех. Наследства разрушали братские узы, бесконечные ссоры никого не делали счастливым, проливались слезы, а порой и кровь, время шло, а скатерть оставалась белой. Теперь за ней ужинали отец и двое сыновей. Для пущего веселья они выпили эльзасского «Пино Нуар», и в этом зыбком тепле накануне похорон вновь обрели друг друга.
– Жаль, что ты не приехал пораньше, – сказал Жерар и отправился загружать тарелки в посудомойку.
Жюльен немного перебрал, поэтому ограничился невнятным жестом, покачав головой из стороны в сторону. Это было вполне выразительно, и отец не решился ступать на хрупкий лед.
Видя, что отец с братом вроде как помирились, Кристоф даже не мог вспомнить, из-за чего они раньше так собачились. А ведь такое было, и всерьез. Доходило даже до драки. Точнее, рукоприкладство было всегда – только когда Жерар поколачивал Жюльена в детстве, это считалось в порядке вещей, даже педагогично, но, когда парень подрос и стал способен постоять за себя, их стычки резко приобрели масштаб, достойный колонки криминальной хроники. Однажды Жюльен пригвоздил отца к стене и сказал: «Еще раз полезешь, тебе конец». Но матери больше не было, и даже если бы они захотели сцепиться, то не нашли бы повода. Вся их вражда улетучилась вместе с ней.
Потом все трое сидели и вспоминали старые добрые времена, потягивая остатки сливовой и малиновой домашней водки, а в конце дело дошло до того, что отец достал из шкафа фотоальбомы. Их было с десяток, начиная со снимков еще его родителей, и где-то до начала девяностых. Фотографии семидесятых годов сохранились плохо. Цвета на них словно мучительно угасали, растворяясь в бледно-зеленый помет, беловатую муть, противные коричневатые разводы. Но, конечно, они всласть поглумились над дерзким стилем эпохи, экзотическими узорами, украшавшими как обои в домах, так и женские платья. А затем перед ними пронеслась их собственная жизнь: вот Жюльен-малыш, парк, песочница, личико в шапке-шлеме, вот Кристоф в зимнем комбинезоне позирует со снеговиком. Но особенно их взволновал второй план снимков – родители, всегда позади, запечатленные невольно: их молодость, явная любовь друг к другу, улыбки, то самое, что позже позабылось в тягостных воскресных заботах и вечных ссорах. А на снимках они настоящие, вот им тридцать, потом сорок, в кемпинге и на пляже, с коляской, за руку с одним из детей, такие живые, застывшие так навечно.
– Глядите, – говорит отец, указывая пальцем, – надо же, у мамы тогда были длинные волосы.
– А я и забыл про твой пуховик, Chevignon.
– Ага, я неделями ездил маме по ушам. Ты, кстати, до сих пор не в курсе, сколько она за нее выложила.
– Серьезно? – спросил отец.
И на секунду вновь ожили старые распри: отец одурачен, мать в соучастницах, мелкие интриги против главы семейства, заговоры за спиной босса.
– Ладно, пожалуй, все на сегодня, – говорит Жюльен.
Он поднялся с угрюмым видом, оставив на столе недопитую рюмку.
– Твоя комната готова.
– Спасибо. Спокойной ночи.
– И тебе, старшой.
Назавтра на похоронах народу было много. Сильви Маршаль прожила в Корнекуре всю жизнь, и, естественно, ее все здесь знали. Жерар втайне наслаждался своей ролью вдовца. Он всегда любил находиться в центре внимания и не скрывал своего удовольствия, пусть повод был и печальный. Это была его слабость – выслушивать комплименты, слова признательности. Мэр тоже пожаловал, и двое приятелей немного поговорили, а позже сидели вместе в «Единороге», поедая траурные бриоши.
– Он усы подравнял, старый осел, – заметил Жюльен, глядя с дальнего конца стола на отца, который был так улыбчив и любезен, словно снова вел избирательную кампанию.
– Но и ты потрудился начистить ботинки, – ответил на это Кристоф.
Брат улыбнулся ему; в конце концов, он ничуть не жалел, что приехал. Он расспрашивал Кристофа, как у того дела с хоккеем. И больше ни о чем. Тот все ждал, что брат задаст ему пару вопросов о матери, о ее последних днях в больнице. Но эти слова так и не прозвучали. Жюльен уехал обратно на поезде тем же вечером.
– Может, все-таки останешься ненадолго? – спросил его отец.
– Нет, не могу. Мне завтра на работу.
Они обнялись у входа в кафе, и Жюльен, сунув руки в карманы, пошел прочь, унося с собой свои молчание и обиду. И тогда Кристоф окончательно понял, мамы больше нет.
Поддавшись изнурению, Чарли задремала. А когда снова открыла глаза, то увидела, что Кристоф делает с ней селфи.
– Хочу отправить брату.
– А-а. Сомневаюсь, что он ответит.
– Я даже не уверен, что у него тот же номер.
– А где твой отец?
– Бродит где-то тут, по больнице. Чего доброго, еще наорет на нас, мол, что вы тянете.
Чарли слабо улыбнулась, запрокинув голову назад, напоминая святую в экзальтации.
– Уж он-то первый прибежит, теряя тапки.
– Ага. Мне иногда кажется, что он ждет ребенка больше, чем мы.
Часы ожидания все тянулись, конца было не видно, но Чарли хотя бы не страдала. Каждый раз, когда в палату заглядывал анестезиолог, проверить, как дела, она посылала ему влюбленные взгляды, и Кристоф тяжко вздыхал.
– Слушай, что я могу поделать, он такой красавчик.
– Это все анальгетики.
Регулярно заходила и медсестра – наблюдала по кардиотокографу за ходом родовой деятельности. Она неизменно улыбалась и обращалась к ним нарочито громко, как говорят со стариками или с теми, кто плохо понимает французский, но за этой показной доброжелательностью чувствовалась легкая неуверенность, будто все идет не совсем так, как надо.
Ближе к полудню аппарат издал писк.
– Что это?
Будущие родители застыли, охваченные паникой. Аппарат, отслеживающий жизненные показатели матери и плода, продолжал издавать пронзительные сигналы. Кристоф выбегает, и через пару минут возвращается с третьей медсестрой, которая внимательно смотрит на бегущие по маленькому черному экрану зеленые синусоиды.
– Ничего страшного. Малыш немного устал. Как у вас дела с раскрытием шейки матки?
Она надевает медицинскую перчатку и сует руку под одеяло. Чарли морщится.
– Еще недостаточно.
– И? Что нужно делать?
– Пока ничего. Скоро придет доктор.
Они снова остаются вдвоем и теперь следят за сердцебиением ребенка. Снова тревожный писк, который тут же обрывается. Чарли не выдерживает напряжения и начинает плакать.
– Я просто не смогу. Нет больше сил.
– Ты справишься!
– Тебе легко говорить, не ты же мучаешься.
Снова текут слезы, которые она быстро смахивает рукой. Они улыбаются друг другу.
После долгих недель занятий с акушеркой и чтения всех этих идиотских книг про то, как стать хорошими родителями и управляться с Его величеством Младенцем, в данный момент они испытывают состояние жуткой тревоги. Иногда Чарли, страдающая аэрофагией, громко испускает газы без запаха, что ни у кого не вызывает смеха. Кристоф, увы, не в силах ничем помочь, старается пореже смотреть на часы.
Немного позже приходит акушерка и наскоро проводит проверку состояния. Снова ручное исследование матки – ситуация почти не изменилась, максимум четыре сантиметра, а аппарат снова подает сигналы. В глазах утомленных Кристофа и Чарли все та же мольба. Акушерка с грандиозным пучком на затылке выглядит уверенно.
– Все в порядке. У вас только небольшая проблема с сокращением. Поэтому сердце малыша начинает уставать. Нельзя, чтобы это продолжалось слишком долго.
– А иначе что?
– Все будет хорошо, – говорит эта женщина в белом халате.
– Я хочу домой, – выдает на это Чарли, и слезы снова текут по ее лицу, посеревшему от усталости.
Акушерка буквально сканирует ее внимательным взглядом с головы до ног.
– Успокойтесь, – говорит она. – Нет никакого риска.
И уходит.
Еще два часа в том же режиме: стресс, неопределенность, изнурение, затем Чарли срывает датчики с живота и писк наконец прекращается.
– Ну нельзя же так…
Но она из последних сил пытается встать с кровати. Ставит ногу на пол, и Кристоф успевает подхватить ее, чтобы она не упала.
– У тебя ноги не ходят из-за анестезии, даже не пытайся.
– Я хочу домой!
Но после этих слов ее решимость уступает место рыданиям.
Кристоф помогает ей лечь обратно и идет за помощью, в который раз. Только теперь никого не находит. Коридор пуст. Повсюду – открытые двери в пустые помещения. Он останавливается, задыхаясь, без сил, миссия невыполнима. Ему тоже ужасно хочется уйти отсюда. Он на пару секунд садится, прижимаясь спиной к стене. Берет себя в руки. Начинается стадия полного неведения. Принцип «делай все возможное» потерял всякий смысл.
Еще три часа этого тягостного оцепенения; палата кажется им плотом, дрейфующем в океане, с двумя выжившими на грани безумия беднягами, ненавидящими всех вокруг. К счастью, Чарли все же погружается в неверный сон, и Кристоф пользуется моментом, чтобы отправить сообщения Грегу и Марко. Те отвечают целой лавиной коротких ободряющих посланий, мол, вы оба просто герои, и лесом восклицательных знаков. Потом появляется акушерка и отчитывает их за то, что они отсоединили аппарат. Она вызывает медсестру, чтобы заново закрепить ремешки и два датчика. Чарли ворчит. Экранчик снова загорается, пошли жирные красные цифры, раздается тревожный писк.
– Плохо, – говорит акушерка, склонившись над экраном. – Сердечный ритм ребенка слишком медленный. Сколько времени вы здесь находитесь?
– Десять часов.
– Не так уж много.
В глазах Чарли промелькнул чистейший ужас. А акушерка продолжает невозмутимым голосом:
– Необходимо вмешательство.
– Что это значит? – спрашивает Кристоф.
– Будем делать кесарево.
Хотя мысль о том, что ее разрежут, Чарли не нравится, но она вздыхает с облегчением. Наконец-то свет в конце тоннеля.
После очередной инъекции ее повезли в операционную. Кристоф остается рядом, а на противоположном конце стола акушерка, медсестра и ассистентка в масках, синих халатах и шапочках приступают к работе.
– Вы занимаетесь спортом? – спрашивает у Чарли акушерка.
– Есть немного. А что?
– У вас сильно развитые мышцы пресса. Я не могу его достать.
– Вы раньше делали такие операции? – спрашивает Чарли, приподнимаясь, чтобы посмотреть.
– Не двигайтесь, – велит та из-под маски.
Кристофа пробивает холодный пот. В голове мелькают кадры из фильма ужасов: внутренности его любимой на всеобщем обозрении.
– Стойте! – кричит Чарли, внезапно ощущая чудовищную резь внизу живота.
Но слишком поздно. Две руки уже вынимают увесистый окровавленный комок, на крупной голове которого угадываются пока еще неясные черты. Процедура заняла не больше секунды. Маленькое тельце уже унесли, и тут же раздался плач, отчаянный, безудержный, непостижимый в своей новизне.
С этого момента все развивается стремительно. Завернутого в пеленку младенца передают матери, которая едва успевает поцеловать его и прижать к своей груди, ощутить тепло кожи малыша. Ее пора увезти, чтобы зашить. А акушерка забирает новорожденного, увлекая за собой Кристофа.
– Как вы его назовете?
Кристоф следует за ней в соседнее помещение.
– Габриэль.
– А, в последнее время таких много.
Ее бесцеремонность не трогает Кристофа – настолько он ошеломлен. Затем эта женщина, лицо которой забудется, но действия – никогда, моет ребенка, а потом передает его заботам Кристофа, пока сходит за ватой. И тот остается наедине с этим существом, своим сыном, которому холодно, и он орет во всю глотку, надрываясь всем своим маленьким розовым ротиком. Папаша ищет глазами кого-то на помощь, потом склоняется над пеленальным столиком: малютка постепенно начинает розоветь. Кристоф опирается локтями по обе стороны от крохотного тельца, наклоняется ниже и целует его в головку, животик, мягкие ручки, шепчет что-то ласковое ему на ушко, и плач ребеночка затихает.
– Не бойся. Я с тобой.
Малыш еще не открыл глаза, но словно цепляется за эту малость, что-то знакомое – тембр голоса. Кристоф касается губами его лба, вдыхает сладковатый аромат какого-то средства вокруг пупочка.
– Ага, ну вот, знакомьтесь! – воскликнула акушерка, которая как раз вернулась с ватным шариком.
Одним ловким движением она заматывает на малыше подгузник, потом надевает боди и пижамку на тельце, а на голову тонкий хлопковой чепчик. После чего протягивает идеальный сверток отцу, который совершенно не понимает, как сможет повторить все это и не разорвать малыша на тысячу частей.
– Ну что вы, не бойтесь, он у вас крепыш.
Теперь они уже в другой палате, но мало отличной от предыдущих. Там медсестра надевает на пальчик младенца датчик.
– Что это?
– Не волнуйтесь. Это чтобы убедиться, что сердечко работает, как положено. А теперь я вас оставлю.
– Вы что, смеетесь?
Кристоф с ребенком на руках бросает безумный взгляд на эту невозмутимую женщину, которая знает досконально, как ухаживать за ребенком.
– Все будет хорошо, – говорит она с небрежной уверенностью. – Вот увидите. Вы всему научитесь.
Она показывает на стул, и Кристоф осторожно садится на него, держа ребенка так, словно это мыльный пузырь. Чтобы ободрить его, акушерка вытягивает губы трубочкой и, закрыв глаза, кивает – мол, все будет тип-топ, не волнуйтесь.
И Кристоф снова остается наедине с малышом. Он смотрит на него, кажется, малыш глубоко заснул. Его тихое дыхание – все, что у него есть. Как такое хрупкое создание вообще может выжить? Потом малыш просыпается и вроде как ищет что-то глазами, невидящими, такими искренними.
– Я с тобой, – тихо произносит Кристоф.
Веки малыша подрагивают.
– Я с тобой.
Он кладет указательный палец на носик ребенка, тот рефлекторно зажмуривается.
Раздается стук в дверь, и на пороге появляется его собственный отец, в руках пакеты, на усатом лице – широченная улыбка.
– Ну, как?
Кристоф жестом показывает, нормально.
– А как мать?
– Врачи занимаются. Ей сделали кесарево.
– Ага.
Дед делает еще пару шагов, смотрит, куда бы положить цветы, конфеты и гигантских размеров бежевого плюшевого медведя. Потом, уже с пустыми руками, осторожно подходит ближе.
– Можно мне подержать?
Кристоф не уверен, но все-таки встает и передает младенца отцу.
– Как вы его назвали?
– Габриэль.
– Какое-то девчачье имя.
Старик берет малыша на руки.
– Сразу видна порода Маршалей, – говорит он, склоняется к ребенку и целует его в чепчик.
Кристофу не хватает духу возражать ему.
– Спи, мой кроха, спи, – продолжает дед. – Времени у тебя вагон.