Жерар Маршаль не болен.

Ну ладно, иногда чердак у него протекает, но, чтобы там ни болтали докторишки и его сын, он не болен.

Конечно, в свои семьдесят три он уже не мог отбарабанить с ходу басню Лафонтена. Хотя, кто знает, по сравнению с нынешней тупоголовой молодежью… В его время у людей не было кучи дипломов, зато они умели нормально читать, писать и считать. Сейчас же грамота, как и все остальное, летит к чертям собачьим. Его школьный аттестат сгодился бы не хуже их хваленого бакалавриата.

Нет, он не болен. Просто немного устал, вот и все.

Этим декабрьским утром Жерар, сидя на кухне за чашкой кофе, чувствовал неподъемную усталость. Он столько горбатился всю жизнь. Так что усталость до какой-то степени – штука естественная. Да и у его отца была память была ни к черту: он вечно все терял, не мог запомнить даты рождения собственных сыновей. Жерар улыбнулся. Вот были времена. Тогда мужчины не должны были вечно пахать. И все так ясно стоит перед глазами: лицо отца, усы, светлый взгляд. И мать. Стоило всплыть слову «мама», и его охватил неожиданный прилив чувств. Такое случалось с ним все чаще. Пусть память подводила, но воспоминания теперь стали ярче, чем раньше. Он как сейчас видел школьный двор Шамбовера и своих друзей: Бино, Юбера Лебона, качка Монса и Роберта Спинерни – вертлявого, нервного. Однажды ему поручили расставить скамьи в церкви, так он умудрился застрять среди них – никто так и не понял, каким образом.

Старик встал, чтобы донести чашку до посудомойки, и кот улучил момент, чтобы украдкой потереться о его ноги. В ответ хозяин с усилием погладил его по холке, затем бросил взгляд в окно. Трава во дворе была покрыта тонкой изморозью, все те же старые деревья очерчивали всю ту же границу вдоль дороги, что и прежде. Он вновь видел, как Кристоф гоняет на коньках по замерзшему прудику. При этой мысли он улыбнулся, лицо озарилось бледным утренним светом. Образы прошлого мечутся у него в голове, подобно языкам пламени в печке.

Жерар поднялся на второй этаж, шурша тапочками по ступенькам, и стал приводить себя в порядок, стараясь при бритье не оставлять волосков над верхней губой и по линии челюсти, как с ним порой случалось. Он уже с трудом узнавал себя в зеркале. Волосы сильно поредели, лицо стало каким-то птичьим, а еще он исхудал, хотя всю жизнь был крепышом, а к пятидесяти даже наел бока. Сильви посадила его тогда на жесткую диету, чему он с ворчанием возмущался. Ему приходилось довольствоваться бобами или стручковой фасолью – ни картошки, ни кусочка мяса в тарелке. А теперь Кристофа беспокоит отсутствие у отца аппетита. «Должно быть, ты забываешь поесть, как еще это объяснить!» Вроде даже заставил его встать на весы, чтобы убедиться. Вечно они докапываются, когда уже кончится эта долбота.

В своей комнате он немного помедлил перед раскрытым шкафом, набитым одеждой, которую он ни разу не надевал – разумеется, самой нарядной, хранимой, по старой привычке, для воскресений и особых случаев. Но таковых почти не выдавалось, разве что охота или приезд внука.

А мальчика ему больше не привозили.

Он оделся, как обычно, в джинсы, футболку и свитер с горлом на молнии с закатанными рукавами. Перед тем как спуститься вниз, он заглянул в комнату Габриэля. Тут пока ничего не изменилось. Мать увезла мальчика два дня назад. Дед тогда ни сказал ни слова, но с тех пор не переставая думал об внуке. В последний день малыш обнял его крепко-крепко, вжавшись головой в живот, а он провел ладонью по его легким, как пух, волосикам. С того момента в нем словно засела бомба замедленного действия.

На нижнем этаже он натягивает тяжелые турботинки, куртку, вязаную шапку в цветах триколора. Кот следил за каждым движением хозяина, переходя следом за ним из комнаты в комнату. Потом Жерар направился в гараж. Там он ненадолго задержал взгляд на двух карабинах, прикованных цепью в ружейном шкафу. Полуавтоматическая винтовка «Браунинг» и его гордость – «Сауэр 404», идеал послушности и надежности, купленный за бесценок на аукционе. В иные годы он владел аж семью стволами разных калибров – для охоты и на уток, и на крупного зверя. Но потом все пришлось распродать. Поиск покупателей в интернете взял на себя сын. Но он, Жерар, должен был оставить у себя хотя бы винтовку.

Потому что одно он знал точно. В этой жизни надо уметь давать отпор.

Он припомнил, как в его детстве другие парни из района Бельвю постоянно нарывались на местных отморозков. Так однажды Юбер Лебон схватил одного из них и отделал здоровенной балкой – и с тех пор о шпане больше не слышали.

В те времена Жерар и его товарищи ходили повсюду со стальными шарами в кожаных мешочках на длинном пеньковом ремешке. Они постоянно вертели эти штуковины над головой, когда шлялись по своему району многоэтажек, заселенном сплошь молодыми семьями послевоенного поколения. Вроде как в шутку, но готовые тотчас применить ее на практике, если кто-то на них наедет. Жерар часто представлял себе, насколько опасной была такая самодельная праща. Несомненно, ею можно было и убить.

Тут он заметил, что и сюда, в гараж, за ним увязался кот. Он ухватил его за загривок, отнес обратно в дом и запер. Зверь тоже был не первой молодости. Пусть сидит в тепле. После этого, оставив карабины в шкафу, Жерар вышел на улицу. Утренний воздух щипал за нос, предвещая прекрасный зимний денек, чистый, что новенькая монетка. За ночь столбик термометра упал до семи градусов, так что пейзаж казался хрустким и ломким от морозца.

Подойдя к грузовичку, он заметил на дверце новую вмятину и провел кончиками пальцев, чтобы убедиться в ее существовании. Металл ледяной, повреждение несомненно. С некоторых пор он регулярно обнаруживает на машине все новые, необъяснимые царапины. Ему даже пришлось поменять бампер, выпрямить погнутый диск. Он начал подозревать, что у кого-то явно на него зуб. На этом фоне теперь он парковался у «Леклерка» как можно дальше от входа, пусть и приходилось дольше идти, потому что на парковках народ охреневший – и водители, и всякие кретины. Обычно, обнаружив очередную вмятину, Жерар испытывал приступ дикого гнева и потом долго строил планы мести, а также придумывал самые что ни на есть радикальные политические меры. Ибо приходилось признать, что в основе большинства проблем – всеобщее раздолбайство: французы совершенно одичали и даже стали опасны по причине лени и эгоизма. Он мечтал, чтобы кто-нибудь уже вмешался в этот бардак. Слишком долго все шло бесконтрольно, вот-вот могла разразиться гражданская война. Он почувствовал это раньше многих – его непутевые жильцы послужили для него знаком. Но при виде новой выбоины в бочине он лишь шмыгнул носом и, сев за руль, и думать об этом забыл. Его внимания требовали куда более серьезные заботы, причем не здесь.

На коротком участке дороги к центру Корнекура он не встретил ни души. В какой-то момент над ним пронеслась паутина проводов ЛЭП. Потом он миновал безмятежную очередь одноэтажных домов, казарму, кольцевые развязки, еще закрытый магазин «Все для рыбалки». Мирное субботнее утро, словно мертвое.

Однако, по размышлении, ему казалось, события несутся с бешеной скоростью. Хотя, возможно, некоторые из них тонули в тумане. Бывало, что Жерар терял целые дни, как теряют ключи или мелочь. Когда Кристоф напоминал ему о каком-нибудь их разговоре, он, конечно, делал вид, что все помнит, хотя на самом деле совершенно не представлял, о чем речь. Иногда он обнаруживал в кармане или в бумажнике чеки на огромные суммы – и не имел ни малейшего представления, откуда они. Сто пятьдесят евро, «Брикорама», краска и лампочки. Какая еще краска, какие лампочки? Или вдруг по почте приходила теплая пижама, а ведь он ее не заказывал. Или он открывает верхние дверцы шкафа, чтобы положить рулоны туалетной бумаги – а полка уже забита ими под завязку. Таким стал его мир, весь в провалах, целые недели загадочных событий и вопросов, на которые нет ответа. Ему постоянно приходилось импровизировать в разговоре и выдумывать всякие оправдания. Потому что отлично понимал: стоит раз оступиться – и его упекут в больничку или, того хуже, запрут в доме престарелых с вечным запахом хлорки, куда швыряют людей, как на свалку. Теперь он должен остерегаться близких и незнакомцев, все время быть начеку и без конца латать свою протекающую со всех сторон посудину.

Оставался один внук.

Мальчуган не судил его. Иногда называл «бедный деда», потому что ему объясняли, дедушка болеет. Но, за исключением этого, Габриэль относился к нему так же, как прежде. Не сомневался в его словах. Протягивал ему свою ручку с таким безмерным доверием, что старик предпочел бы жизнь отдать, чем выпустить ее. Они гуляли вдвоем по лесу. Дедушка забирал внука из школы, угощал булочкой с шоколадом, потом еще покупал любимые кисленькие конфеты. Ну да, вредно для зубов, но малыш так радовался – а это главное. Еще они вместе до одури смотрели телевизор, все эти идиотские современные мультики с дебильными кроликами и супергероями в пижамах. Старик частенько засыпал под них, и это были его лучшие сиесты.

Работать дедом было чем-то естественным. А вот со своими сыновьями это пришло не сразу. Он помнил, как был в роддоме, когда родился первенец, Жюльен, – маленькое тельце, пухловатое и красное, лягушачья мордочка. Сразу было ясно, что он провел месяцы, плавая в жидкости и, хотя Жерар знал, это его ребенок, его плоть и кровь, но чувства были смешанными – тревога, долг, почти отвращение. Разумеется, со временем они с сыном друг к другу привязались, но только до пубертата, когда Жерару опять пришлось отойти в сторонку и с легкой гадливостью наблюдать новые метаморфозы. По правде сказать, ему категорически не нравилось, во что превратился его старший сын: он говорил и двигался, как мелкий шпаненок, напоминал арабских подростков из квартала Пресвятой Девы, с которыми и тусовался: расхлябанный вид – спортивки, джинсовка, вечно скучающее выражение, покрасневшие глаза. Сильви говорила: это пройдет. Но это заняло уйму времени, и в итоге они так до конца и не примирились. А в один прекрасный день Жюльен собрал монатки и, не попросив ни помощи, ни денег, снял в городе однушку – он тогда уже учился в техникуме. Жерар решил, мол, ничего, вернется, поджав хвост. Но с тех пор Жюльен ни разу не переступил порог отчего дома.

С Кристофом все было иначе. Этот парнишка никогда не доставлял проблем. А потом увлекся хоккеем, всерьез. Если бы только у него не появилась эта девка, на которой он свихнулся и которая через двадцать лет принесла им это огромное горе.

Когда Габриэль родился, Жерар уже привык к одинокой жизни в большом доме, этакий крепкий старикан, к услугам которого были все удовольствия – охота, собственный сад, подписка на Marianne[5], со своими закоснелыми привычками и легкой досадой, что приходится тянуть эту лямку. А еще это ощущение, что все постоянно к нему лезут, что люди сделались крикливые, навязчивые, какие-то безумные существа. Рождение мальчика стало для него светом в окошке. Стоило только посмотреть, как он ползает на четвереньках или размазывает по волосам пюре, как старик убеждался: оно того стоило. Значит, счастье все-таки существует.

* * *

Вскоре Жерар добрался до центра Корнекура, но на перекрестке с круговым движением между мэрией и бывшим домом священника его вновь накрыло помутнение. Совсем не понимая, что он здесь забыл, он сделал по инерции два круга, а потом поехал к новому жилому кварталу, что возвели рядом с заводом, сразу за теннисными кортами.

Злые языки прозвали эти места «Турляндией», хотя мало кто понимал связь этого названия с национальной принадлежностью его обитателей или строителей. Но, как бы то ни было, поселение разрослось подобно эпидемии краснухи – взявшись словно ниоткуда и поглотив целые гектары, насколько хватало глаз. Там теснились домик на домике – в основном скромные, одноэтажные, порой весьма претенциозные, например с башенкой или псевдоантичными статуями на газоне, и все они тянулись вдоль улиц с разномастными названиями. По весне эти постройки, в плетении глициний и рододендронов, словно наряжались для участия в несуществующем конкурсе цветочного искусства, в котором побеждали одни и те же претенденты. Складные бассейны доставляли массу неудобств, но и радости тоже. По вечерам запах жареного мяса поднимался до ноздрей безучастных богов, буквально в каждом гараже затаились газонокосилка и стол для пинг-понга.

Но сильнее всего в этом месте чувствовалась глухая ярость – из-за расслоения.

Ведь здесь, впрочем, как и повсюду, свобода воспринималась таковой только за забором, потому все и отгораживались, кто живыми туями, кто металлической решеткой или стеной бамбука, кто оградами, любовно покрытыми лаком. Каждое частное владение, обозначая свои границы, внешние и внутренние, определяло территории не то чтобы герметичные, но позволявшие вкусить ощущение: я у себя дома. Где наконец-то можно было заниматься, чем хочется, быть капитаном корабля и жить по своему вкусу – неважно, провинциальному или супермодному, строгому или изощренному, – но, главное, что никто не смел тебе слова сказать. Каждый участок представлял собой своего рода независимое княжество, со своими законами и посольством – ведь соседи не гнушались, встав на цыпочки, обменяться парой слов через забор, преподнести время от времени свежесорванный салат или одолжить лобзик, и упаси вас бог забыть его вернуть. Частенько жаловались друг другу на шум, на неучтивых соседей и их сад, орущих день-деньской, на собаку, ухитрившуюся незнамо через какую дыру пробраться на чужой участок и навалить там кучу; но главное, что у каждого был свой клочок земли, иллюзия, что ты на нем хозяин, что не нужно опасаться козней феодала или варваров. По сути, все происходящее в этих поселках-близнецах между грядок с помидорами и доверху набитых кладовых было не чем иным, как очередной попыткой обрести свое маленькое счастье.

Однако тем утром эти края выглядели покинутыми, и вид оживляло разве что журчание воды в канале, но и ему на целые километры было некому похвастаться мерцающими черно-коричневыми бликами своих вод под бесцветным нависшим брюхом неба. Ночной морозец намертво приклеил дворники к лобовым стеклам, а побелевшие лужайки, казалось, погружены в колдовской сон. Печальные клумбы в плену асфальта выглядели среди этого безлюдья островками надежды. Возможно, ближе к вечеру кто-то выйдет погулять с собакой или за покупками, но в этот ранний час никто не решался выглянуть на улицу, и только свет в окнах да сияние праздничных украшений нарушали это ощущение торжествующей смерти.

Дважды проехав мимо домика, увешенного гирляндами что твоя рождественская елка, Жерар Маршаль пришел к выводу, что заплутал. Впрочем, нестрашно: его все равно никто нигде не ждет. Он продолжал ехать, медленно, разглядывая каждый фасад, иногда притормаживая, но затем продолжая движение. Наконец он нашел дом с нужным номером на нужной улице. Поискал в бумажнике отрывной листочек, сверился: все точно, номер двадцать два. Припарковался напротив, на нечетной стороне, и стал ждать.

Его сердце билось ровно, спокойно.

Его гнев не поддавался нетерпению.

Малыш уехал. Он больше никогда не будет торопиться.

Немного позже, около десяти, он вышел из машины и перешел улицу, вдыхая на ходу морозный воздух с приятным ароматом костра и окружающий его приглушенный запах асфальта. Потом распахнул решетчатую калитку двадцать второго дома по улице Жан-Монне, издавшую протяжный скрип. Тут же в гараже всполошился пес, и старик поспешно поднялся по ступенькам к двери. Позвонил, стал ждать. Животное, однако, не унималось, и, всякий раз, как оно бросалось на стальные ворота изнутри, те издавали оглушительный лязг, оскорбительный в стоявшей тишине, и тут же раздавался бешеный скрежет когтей по металлу. Этот грохот дико действовал на нервы, и старик пожалел, что не захватил с собой карабин. Он представил, как всаживает в зверюгу пару пуль крупного калибра, и эта мысль так ему понравилась, что он не удержался от ехидного смешка. Тем временем никто не спешил ему открывать. Он позвонил еще раз. Звон колокольчика снова протяжно рассыпался внутри дома, пес же продолжал бесноваться. Обернувшись, чтобы оглядеть окрестности, Жерар вроде заметил, как в другом конце улицы шевельнулась занавеска, но, возможно, ему лишь показалось. Наконец из гаража раздался мужской голос, приказы и угрозы. Несколько глухих ударов, скулеж пса, долгожданная тишина.

Ворота гаража открылись внутрь, и оттуда выступил хозяин владений – в шортах и шлепанцах, с накинутой на плечи желтой толстовкой. Он был не выше метра шестидесяти и своими очками без оправы и белесыми, очень тонкими волосами немного напоминал велогонщика Лорана Финьона, только казался еще более выцветшим и странным, вызывая неприятные ассоциации с паутиной или пенкой на молоке. Этот полупризрак с трудом удерживал довольно крупного бриара. Шагнув вперед, он раздраженно спросил:

– Чего надо?

– Хочу увидеть пацана.

– Чего?

– Вашего пацана, засранца этого, – добавил старик.

Мужчина помолчал, сдвинув брови.

– Да кто вы такой и чего хотите?

Жерар угрожающе направил на него палец, его рот искривился от негодования:

– И на вашем месте я бы не строил из себя качка.

На миг мужчина застыл от изумления, уцепившись за собаку, как за спасательный круг.

– Вы ненормальный? Что вообще происходит?

Жерар покачал головой, с горечью и досадой. Он-то знал, почему он здесь.

– Ладно, убирайтесь-ка отсюда. Или я звоню легавым.

– Поздновато будет, – ответил Жерар.

– Предупреждаю, я сейчас собаку спущу.

– Да плевать я хотел на вашу шавку. Вас это вообще не касается.

Ситуация однозначно становилась все более абсурдной, и куда больше, чем само вторжение незнакомца, хозяина беспокоило ощущение невозможности, нарастающего безумия ситуации. По улице пронесся леденящий порыв ветра, подметая пустоту, и собака дернулась, будто решив вырваться от хозяина, за что тотчас получила резкий удар по морде. Она заскулила, прижав уши, и уселась на бетонном участке, выжидая более удачного случая, чтобы сбежать. А в гараж тем временем спустился ребенок. Он был босиком, в пижамке. Тот самый Килиан.

– Домой! – тут же приказал отец, повелительно указав назад.

Но мальчик, бледный, пораженный этой сценой, застыл на месте, безотрывно глядя на деда своего товарища и не произнося ни слова.

– Домой, ради бога!

Хозяин-альбинос чувствует, как почва уходит у него из-под ног. Он хватает сына в охапку. Пес тут же рванулся в сторону и начал лаять.

– Вот ты где, мелочь вонючая, – говорит Жерар бесстрастным тоном.

Но в нем звучат и другие ноты – печали и гнева. Возможно, отчаяния. Мальчик же пытается вырваться из рук отца и слабо улыбается. Волосики у него светлые-светлые, взгляд ласковый, пусть и немного растерянный. Одна штанина задрана выше колена, и кожа, даже на расстоянии, кажется удивительно нежной.

– Это все ты, – повторяет Жерар.

– Да что за хрень! Что вы вообще несете?

Жерару не в чем оправдываться. Одним взглядом он вычисляет кратчайший путь к гаражу и, расставив руки, начинает спускаться по лестнице. Этот маленький говнюк навредил Габриэлю. И тот уехал. Старик выстроил эту простую логическую цепочку, предельно упрощенную, но позволяющую выявить причины произошедшего и определить виновника постигшего его несчастья. Неразрывная петля умозаключений крутилась у него в голове уже много дней. Он застрял в ней. Она все объясняла, пульсировала по ночам в его мозгу, когда он не мог заснуть, подчиняя себе все прочите мысли.

И этот мальчишка – все, что у него осталось.

Тут странное клацанье выводит его из глубокой задумчивости – он приходит в себя, словно воспряв ото сна, и резко останавливается. Там, в гараже, Килиан дрожит от холода, стоя на бетоне босиком и стуча зубами. Жерар слышит за спиной низкое урчание мотора и оборачивается, как раз когда посреди улицы тормозит «рейндж-ровер», из которого выходит мэр Корнекура.

– Ну, что стряслось? Что это на тебя нашло?

Старику понадобилось несколько секунд, чтобы узнать своего старого кореша, зато после этого его поведение резко меняется – и он коротко по-дружески машет папаше Мюллеру. Затем он быстро смотрит за плечо и констатирует, что Килиан, его отец и собака уже исчезли. Остался только пустой гараж с металлическими стеллажами и банками на них, пылесос «Керхер», санки, а еще – солидная жевательная кость из буйволиной кожи, наполовину изгрызенная.

– В чем дело? – повторил Мюллер.

– То есть?

– Мне позвонили соседи. Похоже, ты снова решил устроить дебош.

– Снова?

Жерар крепко задумался, что имелось в виду. Но решил не погружаться в эту тему. Все чаще слова, что говорили ему другие, казались ловушкой, так что он предпочитал делать вид, якобы не слышит. Ведь в итоге ему снова попытаются внушить, что он теряет рассудок.

Как бы то ни было, он и правда не видал этого старого лиса Мюллера целую вечность. Может, уже много лет. Однако он все помнил – барбекю с остальными родителями из команды, турниры и лотереи, избирательную кампанию, когда он работал в избиркоме и видел почти в каждом конверте для голосования это имя: Поль Мюллер. Дружба с ним льстила Жерару. Тот когда-то даже купил у него авто, и потом они отлично обмыли сделку. И вот он, мэр Корнекура, здесь, зимним днем. Жерара снова охватывает это странное чувство текучести происходящего. Он вдруг теряет всякое представление, что он здесь делает. Вот в дальнем конце улицы появилась полицейская машина. Они, даже не потрудившись включить мигалки, приближаются на средней скорости.

– Мы все уладим, – говорит мэр с лукавой ухмылкой.

И делает умиротворяющий жест в сторону машины. Жерар же не чувствует никакой опасности. Он купается в удовольствии от этой встречи, утешении, которое приносят созерцание знакомого лица, звуки речи с тяжелым вогезским акцентом и улыбка, навевающая столько приятных воспоминаний.