В свои двадцать шесть Элен живет в прекрасной двухкомнатной квартире в девятом округе Парижа. Она получает четырнадцать с половиной тысяч франков в месяц «грязными», что совсем неплохо для ее возраста, хотя могло быть и больше. Но для этого надо одержать победу в новых гонках.

Ведь WKC, компания, куда ее наняли, продает тонкую материю – рейтинги, желание произвести впечатление. Так что консультант – выпускник Высшей бизнес-школы может претендовать на ставку до шести тысяч франков в день. Его зарплата рассчитывается пропорционально. Ровно то же относится к выпускникам Политеха, выходцам из Центральной школы, Школы мостов и дорог, а также всех этих юных зазнаек, кому повезло получить MBA в Уортоне, Гарварде или, например, в Лондонской школе экономики. Дальше все идет резко по ниспадающей. Котируются выпускники парижских бизнес-школ и обладатели дипломов Высшей школы электротехники, а также Института политисследований. Уже меньше ценятся те, кто окончил провинциальные бизнес-школы. И наконец, бывают нестандартные случаи. Так, в их компанию порой берут то выпускника с докторской по социологии организаций, то антрополога, изучавшего корпоративный мир, или дух капитализма, или другую подобную чушь. Это, пожалуй, похуже гуманитария из престижного вуза, но предполагается, что такого рода умники способны дать новое дыхание монолитной корпоративной структуре конторы, которая насчитывает почти пять тысяч сотрудников и имеет ежегодный оборот около трех миллиардов только на французском рынке.

С момента начала работы в компании у Элен иногда возникает впечатление, будто вся планета – игрушка в руках этих чуваков в синих костюмах, проникающих в любой крупный бизнес, корпорацию и госучреждение, чтобы с помощью своей безошибочной диагностики продемонстрировать диспропорцию между количеством сотрудников и доходами, разъяснить работникам их задачи, предложив, как лучше с ними справляться, оказать поддержку кадровикам, которые вечно лажают, и донести свет разума до руководства, постоянно в гонке за повышение эффективности, рабов производительности, проклятых выдавать операционные показатели.

Элен, между прочим, окончила бизнес-школу Лиона – не такой плохой вариант, ей могло и не повезти, тогда она попала бы в Нанси или Страсбург. А эта все-таки входила в первую десятку. Но, не брось она немецкий на подготовительных курсах, точно получила бы больше баллов и могла бы попасть в более престижный вуз, что изменило бы траекторию ее карьеры.

Но дело в том, что до сих пор она слишком привыкла почивать на лаврах. Лучшая в лицее, Элен довольно легко окончила подготовительные, поскольку основные баллы давали за математику, но слишком уж пошла в отрыв после бакалавриата. Когда они с матерью подыскивали ей квартиру перед подготовительными в лицее Пуанкаре, та предупредила ее:

– Поступай как знаешь, ты уже взрослая. Но если загремишь на второй год, то вернешься домой, и точка.

Элен и впрямь поступила, как хотела, – главное, что она вырвалась из Корнекура, сбежала от родителей и Шарлотты, с которой ей больше особо не о чем было говорить. В последнем классе та все-таки перевелась на соцэк, вроде как более общую специализацию и с меньшими требованиями по математике, и бывшие подруги практически перестали видеться. Элен знала о парнях Шарлотты, о проблемах в учебе, о том, что она получила права и синюю «Клио». Сама же она по большей части сидела дома – не было денег, и вообще все вызывало скуку или отвращение. В своей девичьей комнате она была, как в крепости, много читала, особенно Эдит Уортон, которой не на шутку увлеклась. Она твердила себе, что однажды тоже откроет для себя великосветскую жизнь, начнет путешествовать и станет свободной женщиной. Слова «международная карьера» вспыхивали в ее сознании бенгальскими огнями. В тот период мать постоянно пилила ее за то, что она все время сидит в комнате, никакого спорта, и вообще стала такой угрюмой злючкой. Но дело в том, что все внешнее причиняло ей боль: ни денег, ни пространства, ни перспектив, эти люди, которые все о всех знают и лезут в чужую жизнь, ее тошнило от провинциальности, и она на всю жизнь возненавидела маленькие городки и захолустные дороги.

Элен получила диплом с отличием, а Шарлотта со скрипом. В последний раз они и встретились в день объявления результатов – вечером в клубе «Папагайо», стремном баре в центре города, который постоянно менял название после очередной драки или исчезновения прежнего владельца, как правило, со всей выручкой, – но едва обменялись парой слов. Их дружба стала призрачным прошлым, еле тлеющим угольком. Элен, куря сигарету за сигаретой, смотрела с балкона, как ее подружка выделывается на танцполе, и думала про себя: вся эта хрень ее больше не касается.

Как бы то ни было, на подготовительных Элен не особо напрягалась, а по окончании своей бизнес-школы сразу нашла работу: начала со стажировки в «Олимпусе», а вскоре после оформления ей повезло – она была отобрана в программу для высокопотенциальных молодых кадров. Вот когда она столкнулась с конкуренцией всерьез.

В течение четырех месяцев она проходила дорогущее и суперэксклюзивное обучение в бизнес-офисе в престижном пригороде, Леваллуа-Перре, в компании еще десятка избранных. В этом своеобразном инкубаторе их международная компания собиралась взрастить топ-менеджеров из тех молодых дипломников, которых им удалось заполучить. Вербовка талантов, очевидно, была важнейшей стратегической задачей японского гиганта.

И если при подготовке и в самой лионской бизнес-школе господствовала чисто студенческая атмосфера без особой конкурентности, то теперь Элен почувствовала жесткий прессинг. С самого первого занятия, когда каждый участник должен был представиться, по результатам экзаменов и пройденным курсам было несложно прикинуть ценность каждого на рынке. Элен оказалась в самом хвосте, вследствие чего, как она поняла позже, к ней гораздо меньше прислушивались и даже преподаватели, как ей казалось, глядели на нее почти с жалостью. По пятницам некоторые студенты приходили в неформальной одежде, пользуясь возможностью пощеголять в толстовке с логотипом своего американского универа или кампуса Вышки. Не раз она чувствовала себя полным ничтожеством – но ни разу не сорвалась, не расплакалась. Это не в ее духе.

Что касается самого курса, он оказался довольно простым. Компания ставила своей целью прежде всего выявить преимущества и слабости молодой элиты с целью их коррекции. Кроме того, их хотели научить повадкам истинных менеджеров: не размахивать при разговоре руками, говорить сдержанным тоном, избегать предложений в отрицательной форме, в общем, вся эта психодраматическая мура, общие места и базовые приемы манипуляции, что сходят за науку в высших управленческих кругах.

Но суть работы заключалась в разборе кейсов – в сфере кадровой политики, антикризисного и командного управления, рентабельности. Важнейшим был, разумеется, последний пункт. В общем и целом, задания сводились к обработке гигантского объема данных в кратчайшие сроки для выработки оптимальных решений. В этой веселой игре Элен не было равных. Разве что один длиннющий, уже лысеющий тип, выпускник Политеха, все-таки обгонял ее на поворотах. Этот чувак, весь из себя лощеный, ростом метр девяносто, с подвешенным языком, напористый, умудрялся выдать операционную прибыль компании, округленную до сотых, меньше чем за полчаса. Офигеть было можно. Элен, привыкшая считать себя вундеркиндом, находясь в этом кабинете с белыми стенами среди кучки отлично устроившихся суперобразованных коллег, вдруг осознала: ей просто-напросто никогда не приходилось сталкиваться с достойными соперниками.

После обучения она поработала в европейском представительстве «Олимпуса» в Гамбурге – городе предельно буржуазном и одновременно плебейском, буквально душившим устье Эльбы всеми своими судами и контейнерами, с его краснощекими дельцами, сфокусированными на прибыли, и толпами туристов, осаждавшими порт в поисках морской романтики, которая сводилась к пиву с картошкой фри. Там она, общаясь на смеси немецкого и английского для чайников, хорошенько набила руку, чтобы руководить небольшим отделом медицинских систем, а конкретно – продажей эндоскопов, в производстве которых «Олимпус» был мировым лидером.

После двух лет такой гонки, устав от рутины и необходимости раздавать указания, она решила пройти собеседования в разных крупных консалтинговых компаниях. Ее бывшая сокурсница, которая теперь работала в «Эрнст энд Янг», всячески ее поддерживала.

– Вот увидишь, это дико интересно. Вводные постоянно меняются. Только знаешь, не стоит это слишком идеализировать. Мы тут все немного лукавим.

– В смысле?

И подруга объяснила ей расклад. Под видом продажи эффективности и производительности консалтинговые агентства на самом деле предлагают снижение расходов. И за это снижение выставляют самый высокий ценник.

Она побывала в «Делуатт», в KPMG, в небольшой адвокатской конторе, стремившейся к диверсификации, но в конце концов ее взяли в WKC. Беседа всякий раз шла по одному сценарию: кейсы, потом личное интервью. С кейсами все было несложно, более-менее одно и то же. Дано: некий бизнес, продажа окон, вафельниц или щеток со швабрами. Задача: в зависимости от ситуации на конкретной территории, стоимости материалов и рабочей силы, уровня конкуренции и прочих подобных факторов быстро составить в уме калькуляцию и прикинуть объем рынка. Все эти вопросы и ответы на них Элен знала наизусть. Важно было не слишком оригинальничать; на этом этапе персональное видение как актив не рассматривалось. А вот на личном интервью кандидат должен был проявить себя как живой, сообразительный и в целом приветливый человек, при этом с твердым характером, принципиальный, но без крайностей и в целом произвести впечатление надежного, верного и конкурентоспособного трудяги, искреннего, но до определенной степени. Самым главным качеством был прагматизм подхода при отсутствии какой-либо идеологии – если только считать идеологией прагматизм, но такое отношение к вещам было бы слишком рискованно. Сидя перед небольшой приемной комиссией, Элен умело вела свой курс. Теперь, в отличие от периода после выпуска, она обладала опытом, а кроме того, средствами, чтобы позволить себе джинсы Zadig & Voltaire, топ Vanessa Bruno и туфли Sergio Rossi. Не чета костюму из Zara на заре карьеры.

Через две недели она переехала в Париж и начала вести своего первого клиента.

* * *

Поначалу было непросто. Она много путешествует поездом – ей поручено ездить по университетам, которые хотят оптимизировать структуру управления. Ведь в министерствах, где тусуются все те же люди в синем, что в крупных консалтинговых компаниях Нью-Йорка, Осло и Пюто, словами-мантрами тоже стали «рациональность», «эффективность» и «оценка». Они устали от бесполезной траты ресурсов, от общей халатности. Необходимо представить налогоплательщикам цифры, остальным гражданам – результаты инвестиций, а избирателям дать подробный отчет. Финансы, доверенные некоему коллективу, отныне следовало расходовать с практическим расчетом и научным подходом, направлять туда, где они принесут наибольший результат, впоследствии надлежащим образом учтенный. Наука англосаксов усвоена назубок. Ее ручейки тихой сапой проникают в школы и дворцы, потом стекаются в органы управления, оттуда достигают филиалов, просачиваются в каналы принятия решений, оказываются в каждом кабинете, в расписаниях сотрудников, а значит – в их головах и кровотоке, и вот уже ваше сердце бьется в новом бодром ритме, словно в размеренном галопе, воспроизводимом и эффективном. Отныне вы – часть общего процесса.

Если вдуматься, удивительный феномен – какой долгий путь должно проделать любое новшество, чтобы укрепиться в человеческом сознании, каждый раз встречая сопротивление, ведь дурные привычки очень живучи. Но шаг за шагом оно укореняется глубже благодаря своей неоспоримости. И для осуществления этой грандиозной перемены не потребовалось никакого, самого примитивного оружия, даже маленькой пищали. Достаточно очевидности цифр: ведь ничто не подчиняет так, как четкая цель, ничто не выкручивает руки так, как показатели. Цифра – бог, которому редко кто противится, если только не хочет прослыть безумцем. Или хуже того – ретроградом.

Однако для грамотного осуществления этой революции и направления усилий в верное русло устроителям столь масштабного предприятия по рационализации необходима настоящая армия консультантов и экспертов, зарабатывающих на жизнь умением снижать расходы, которые обращают свое знание адекватных процессов в дорогую услугу и за бешеные деньги продают свою подкованность в области подсчетов, анализа и изменений. Идентифицируй, классифицируй, ставь приоритеты, оценивай: с помощью нескольких глаголов в повелительном наклонении они по науке навязывают новый порядок, тотальное воцарение эффективности раз и навсегда, причем не относительное, политическое или историческое, а утверждающее себя в качестве чистой реальности, ставшее полностью исчислимой материей.

Итак, Элен работает в бизнес-юнит по сотрудничеству с госструктурами, подразделении, которое занимается поддержкой проведения в Бордо, Тулузе или Пикардии необходимых преобразований, происходящих в глобальном масштабе. Мечтала о путешествиях и роскошной жизни – получила. Она мотается в сидячих поездах, ночует в «Ибисе» рядом с вокзалом, а по приезде ее встречает, окидывая двусмысленным взглядом, будто бы один и тот же человек в галстуке. С одной стороны, она молода, и она женщина, так что так и тянет обращаться с ней покровительственно. Но ведь она из Парижа и зашибает больше бабок, чем он, а это настораживает.

И вот этот мужчина, стреляный воробей, как правило, под полтос, обожающий долгие обеды и мокасины – чтобы не надо было нагибаться и завязать шнурки, – худо-бедно усваивает двоякость ситуации, демонстрируя умеренное обаяние и сдержанную властность.

– Моя цель – достигать большего при тех же вводных, – объясняет он, поправляя свой галстук.

Они все это говорят, Элен уже привыкла. И никто не использует сокращение «зэпэ», это зашквар.

Представляя ее другим мужчинам, рангом пониже, в уютной переговорной, куда ассистентки уже принесли булочки и чай-кофе, он иногда может брякнуть:

– Господа, позвольте представить вам эту красивую молодую женщину.

Кто-нибудь из управленцев тут же подхватывает:

– И во сколько она нам обойдется?

В администрации женщин не так много, но хватка у них будь здоров, особенно вот у этой с ожерельем оранжевого пластика и клипсами из того же комплекта, с красивым прокуренным голосом, которая возглавляет кафедру прикладной лингвистики:

– Я не имею ничего против вас лично, но хочу предупредить, что мы тут не поддерживаем эту моду на частный консалтинг.

– Понимаю, – говорит Элен.

Иногда ей приходится пересекать полстраны за рулем машины из лизинга, чтобы провести три недели в городе, стоящем на реке, с улицами имени Раймона Пуанкаре, Жоржа Клемансо и Шарля де Голля. И снова перед ней возникают картины детства: три лицея, здание налоговой в индустриальном стиле семидесятых, кафе с названиями вроде «Мариньи» или «Спортбар», зеленые крашеные скамейки, безвкусно ухоженные окраины, клуб любителей петанка, торговая палата, молодежь на террасах кафе, и старики, старики.

А Элен просто делает свою работу.

Недоверие тех или иных клиентов она растапливает доброжелательным спокойствием, работоспособностью и почти безошибочным чутьем. Дело в том, что она умеет молниеносно находить в ворохе представленных ей данных точки, где возникает пробуксовка: дублирование функций, расход средств, конфликт структур. Ее никогда не увлекали детективы, но она вдруг окунается в эту стихию и становится участником, кому прямо в кайф докапываться до сути. Очень скоро для нее не будет большей радости, чем распутать проблему, в которой переплелись юридические аспекты, административный регламент и статья бюджета.

Пока что-то не забуксовало в Орлеане.

Спустя два месяца у Элен состоялся разбор полетов с Марком Хаммуди, ее непосредственным начальником – подведение промежуточных итогов.

– Послушай. Что касается твоих компетенций, проведения аудита, сбора данных – тут никаких вопросов. Дело свое делаешь тип-топ. Но вот с клиентом промашка вышла.

– Но как же так! Я столько сил убила на этот проект.

– Клиент – дело тонкое. Мне пришлось дважды к нему ездить, буквально танцы с бубнами танцевать. Ты до сих пор полагаешь, что мы продаем организацию процессов, все такое. А нужно держать в голове два момента. Первое: время не резиновое. Именно его ты ему продаешь – часы работы своего мозга. И если начнешь просто дарить его, то дело швах. Так что, какие там у него потребности – нам похрен. Ты даешь то, за что заплачено. И баста. А второе, показываешь шоу.

– Это не мое.

– Еще как твое! И каждого из нас. У нас триллионный мировой рынок. А продукта нет. Вот ты думаешь, что мы продаем?

– В смысле?

– Клиент отстегивает бабки, но не может потрогать результат. Он же не возвращается в свой гараж с новенькой «Феррари». Мы продаем нейронные связи. В этом наш бизнес. Проблема в том, что серое вещество нематериально. Мы продаем не диаграммы и графики, не рекомендации или стратегию. Ты продаешь ему свой интеллект. А он платит, потому что ты умнее его. И надо оправдать свою добавленную стоимость. Устроить для него шоу. И удержать его. При этом у всех у них есть свои закидоны, свои маленькие пунктики. Если к ним не прислушиваться, все летит к чертям.

Вследствие этого краткого разбора полетов, после которого Элен получает оценку «В» и довольно жалкую премию, она начала испытывать к начальнику восхищение, напоминающее стокгольмский синдром. Впрочем, Хаммуди совершенно не похож на гуру и не стремится убедить всех вокруг. Его либидо находится выше. Он – раб амбиций, но без галстука. Желание продвигаться в карьере не связано у него с показухой. В нем отсутствует присущая буржуа страсть к внешним атрибутам, которая заставляет многих переводить привкус денег в любовь к искусству, красивым предметам, лошадям или гастрономии. Его возбуждает само обладание высшей позицией. Желание почти неприкрытое, животное, которое он вынужден ограничивать, но именно ограничения и распаляют.

Когда Элен сравнивала его с другими сотрудниками компании, то ясно видела, он сделан из другого теста. Со временем для упрощения оценки она выделила три категории консультантов: верные «рядовые», «фанатики» и «туристы». Сама она, пожалуй, относилась к первому типу – тем, кто хорошо учился в школе, хотел добиться классной, высокооплачиваемой работы, со своими бонусами и определенным престижем, с регулярным повышением, завидной карьерой и семейной жизнью. Такие люди ценят достойную работу, систематизирование задач, с удовольствием общаются с коллегами ради разрешения того или иного вопроса, им интересно знакомиться с разными сферами, и они гордятся своей способностью адаптироваться к новым условиям, выкладываясь в любом случае по максимуму. Они уверены, что их деятельность течет в заданном направлении, которое принято называть прогрессом, и приспосабливаются к постоянно меняющемуся миру. «Фанатики» же узнавались по неуемному рвению и категоричной убежденности. Они процитируют речи начальства, разбуди их ночью, расставляют приоритеты даже дома по воскресеньям и выдают собственным детям те же мудрые изречения, что и клиентам: «Моя цель – помогать тебе задавать верные вопросы» или «Информация – сила». Эти люди не разделяют работу и реальный мир. Профессиональный сленг вошел в их кровь. А страсть к шоу – в душу. Их можно распознать по озаренному взгляду и придающей им харизматичность глубокой убежденности в том, что вещи необходимо принимать всерьез, но не бояться вызовов. Поначалу Элен думала, что они нарочно выделываются: но нет, они истинно верующие. Поразительно, но выяснилось, что умственные способности не играют роли: среди фанатиков встречались и полные дураки, и выдающиеся умницы. Можно было наблюдать, как они идут широкой поступью из опенспейса в переговорную, с конференц-звонков на запуски проекта, конечно, с пламенной верой во взгляде и в безупречно выглаженном костюме. Все они станут миллионерами и будут по выходным ходить в поло Ralph Lauren или даже в мокасинах с кисточками. И ничего тут не поделаешь – стой и созерцай их путь к успеху. Наконец, были и «туристы». Несомненно, в самом начале их пути имела место неуверенность, определенные колебания в момент выбора своего будущего, родители, которые подтолкнули в неверном направлении, учеба в бизнес-школе от безвыходности, из конформизма или нежелания сопротивляться, метания туда-сюда, написание бестолковых кандидатских, которые не имели выхлопа. Так или иначе, эта категория объединяла случайных людей, что во многом объясняло текучесть кадров в профессии. Корпоративный язык компании остается для них чужим. У них нет ни стремления ублажать клиентов, ни особого желания зарабатывать огромные премии. Они словно не чувствуют себя вправе высказывать свое мнение тем, кто успешно работает в этой профессии долгие годы, и бродят, неприкаянные души, по просторным застекленным помещениям WKC, не способные кайфовать ни от уровня сервиса для сотрудников, ни от сада в японском стиле. Они и не претендуют на то, чтобы попасть на более высокие этажи, где курсируют «флагманы» компании, изредка выставляющие себя в неприглядном виде, если перебрали на выходных в ходе тимбилдинга в ущельях Вердона.

Но Марк Хаммуди, в отличие от всех них, был «варваром». Он загребал бабки, как некогда собирали дань с городов. Если он и услужлив с клиентами, а порой даже стелется перед ними, то по соображениям стратегии, будучи мастером маскировки. Во всем остальном он мыслит абсолютно трезво с помощью острого, как лазер, интеллекта, и это заставило Элен усомниться в ценностях компании.

Как бы то ни было, гендиректор еженедельно – как правило, по четвергам – рассылает всем сотрудникам инфописьма, нечто среднее между отчетом о деятельности компании и колонкой главреда. Все читают их с придыханием, и если и позволяют себе иронизировать, то лишь в узком кругу и на ушко. Письма эти, как правило, написаны с большой искусностью: в них говорится о новостях бизнеса, о перспективах, приводятся темы для размышлений, мотивирующие цитаты и делается особый акцент на ценностях. Ведь президент абсолютно уверен, что WKC – предприятие этичное. То, что выделяет его из общей массы и является его силой и привлекательной чертой – это его ценности. Особенно явно эта философия проявилась в письме за июнь 2001 года, в котором были четко обозначены четыре пункта: безупречность, отвага, together, for better. Руководство к действию, которое завершалось следующими сентенциями, взятыми в кавычки – хотя они и принадлежали перу гендира:

«Наша порядочность проявляется в нашей работе, в отношениях с коллегами и клиентами, как внутри компании, так и вне ее, а также в нашей частной жизни, в семье. Дух WKC должен сопровождать нас повсюду, объединяющий и свободный».

Марк, он никогда не читает эту корпоративную лирику.

Однажды, когда Элен спросила его, как он относится к эволютивной модели, которую хотят внедрить в компании, с ее двумя основными акцентами на модификации и на продолжительности, которые определяют путь трансформации, он лишь ответил:

– Мне положительно по херу, вот честно.

Что не мешало ему выдавать подобную риторику с соответствующими графиками целыми километрами.

Элен восхищает его внутренняя сила, она старается впитывать ее, подражая ему, становясь сильнее рядом. Хаммуди, однако, словно ничего не замечает. Он прокладывает намеченный путь, с шорами на глазах и подвешенной морковкой, этот могучий мужик без шеи, с широченными плечами, желтыми глазами и некогда густой шевелюрой. Элен ничего не знает о его личной жизни. Одевается он стандартно, в синий и серый, носит однотонный галстук с однотонной рубашкой по фигуре, никаких запонок, мягкие мокасины, на запястье вездесущие Omega. Выглядит просто и опрятно. Иногда он настолько не похож на человека, что производит успокаивающее впечатление, вроде надежного компьютера.

Однажды Элен репетирует презентацию для больших дядей из Министерства образования вместе с ним и еще одним чуваком, которого почти не знает, неким Пьером-Антуаном, который отличался периодическим ношением галстука-бабочки, а еще гипертрофированной любезностью. В отдельном кабинете мужчины задают ей вопросы. Она отвечает без запинки, немного в духе экзаменовки, но в своем материале она как рыба в воде. Мясорубка длится около часа, после чего Марк смотрит на часы.

– Что ж, достаточно. Все в порядке. Во вторник мы едем к клиенту вместе.

– В По?

Марк уже убирает свой ноут. Пьер-Антуан улизнул, бросив робкое «до свидания». Они остались вдвоем, Элен сидит, Марк стоит.

– Да, поедем поездом, а на месте возьмем машину. Моя ассистентка пришлет тебе все по мейлу.

* * *

Все выходные Элен трясется, не зная, что означает это предложение Марка – одолжение или наказание. Во вторник, уже в поезде, Марк ничего не объясняет. Сняв ботинки, он отвечает на почту, работает с документами, делая подчеркивания двойным красно-синим карандашом, выходит в тамбур, чтобы сделать звонок, оставляя легкий шлейф из запахов носков и парфюма. Едут они, разумеется, первым классом, у всех работников компании есть такое право, но, несмотря на комфортные условия для работы в пути, Элен почему-то не способна сконцентрироваться. Дорога заняла почти весь день, а начальник сказал ей едва ли три слова.

По прибытии в университет По Марк с места в карьер успокаивает клиента. Мол, для WKC это дело привычное, они знают, что делать, все пройдет отлично. Конечно, это дорого, но таковы уж рыночные расценки. Президент университета поручает их заботам завхоза, который провожает их до выбранной аудитории – приятное чистое помещение, окна выходят на реку. Даже термос с кофе уже стоит.

– Это не годится, – заявляет Марк.

– Как так?

– Слишком мало места, нет света. И слишком далеко от сотрудников. Найдите что-то другое.

– Но это все, что есть.

– Найдите.

На поиски нового помещения уходит два часа, причем подключился смотритель, две секретарши и, как ни смешно, электрик. Наконец, находят то, что устраивает Марка. Туда им приносят все подготовленные документы. И они с Элен немедленно зарываются в них, хотя уже получили большую часть в электронном виде. Через три часа работы Элен все же решается выйти покурить, но ее босс остается сидеть в носках на ковре, уперевшись лбом в ладонь и не отрывая глаз от ноутбука.

Позже в тот вечер Элен с Марком ужинают вдвоем в небольшом ресторанчике недалеко от отеля. Она заказала тартар, он – кальцоне с салатом. Каждый кусок он заворачивает в большой лист зелени, а потом разрезает его, тяжело налегая плечом. Еще им принесли бутылку газированной воды и кувшинчик «мадирана». В деловых поездках Марк пьет только воду, так что вино предназначено для Элен, и вскоре она чувствует, как напряжение последних дней под мягким воздействием напитка спадает. Она даже отваживается задать несколько вопросов, на которые Марк охотно отвечает, голос немного сиплый от еды, говорит он быстро. В конце концов, из-за обманчиво веселой атмосферы она заходит немного дальше:

– Я очень рада, что работаю с такими людьми, как вы.

Марк поднимает на нее свои желтые глаза с тяжелыми веками и какой-то миг изучает ее, словно убеждаясь, что это не сарказм.

Элен чувствует, как кровь приливает к лицу.

– Я хочу сказать, мы же с вами не в какой-то левой конторе. Я не особо корпоративный персонаж, но ведь это что-то да значит!

– Да ладно тебе! В профессии нас считают деревней. Спроси в «Делуатт» или в этих прелестных частных конторах, которые занимаются крупными слияниями и поглощениями. Даже в «Мерсер» нас считают грязью.

У Элен аж челюсть отвисла. Потом она выдавила:

– Тогда – почему?..

– Что?

– Почему вы здесь? Ведь вас с руками оторвут где угодно.

Кстати, недавно кто-то рассказал ей, как Марк проявил себя в процессе очередной реорганизации, действуя почти наощупь, изучая данные, как шеф-повар пробует соус, и определил критическую точку в пять секунд: «Нашел, вот здесь в отделе закупок. У вас там сидит сотрудник, который не справляется». Клиент был поражен. В этом и абсурд пополам с магией. И в итоге Марк оказался прав.

– WKC имеет то преимущество, что не стараются пустить пыль в глаза. Им плевать, из какой ты семьи, как тебя зовут. И даже, в общем, на твое образование. Ты же из Лионской школы, кому не знать, как тебе.

Элен кивает, а он, довольный произведенным эффектом, проводит языком по зубам, слизывая остатки салата.

– Ладно, шучу. Главное здесь, что меня никто не пасет и что мне не отказали в партнерстве по той причине, что рылом не вышел.

* * *

В последующие дни Элен наблюдает его методы вплотную – как он управляет клиентом, выслушивает его, потакает его слабостям, но и жестко осаживает, что, похоже, очень тому импонирует.

– Ты должна понять одну вещь. Клиент – существо тревожное, потому что у него есть запрос и неизвестно, будет ли он удовлетворен. Он боится сделать неверный выбор. Боится, что его облапошат. Он живет в вечном страхе, жаждет обрести хозяина и успокоиться.

Подобного рода истины Элен не могла узнать в бизнес-школе или из учебников. Она постигает их здесь, в По, в аудитории, залитой чудесным октябрьским светом, слегка ошарашенная, в ауре едва уловимого запаха носков и дорогого парфюма Марка. Больше всего ее поражает в нем сочетание проницательности и шулерства, на грани цинизма. Марк – мастер афоризмов вроде: «Наша работа состоит в том, чтобы делать уборку в пустых комнатах» или «Консультант – это чувак, который одалживает у тебя часы, чтобы сообщить тебе время, а потом исчезает вместе с ними». Но за этими хокку меркантилизма она угадывает его острый взгляд, его талант дербанить данные, когда он, словно трюфельная свинья, своим мощным всепроникающим рылом пробирается среди колонок и таблиц, органиграмм и отчетов о расходах, непреклонный, словно плуг, вздымающий пласты чисел, во всем этом чувствуя себя привольно, превращаясь всем телом в насос, клизму, с наслаждением развалясь в этом святая святых, куда сброшено все грязное белье, где организация выставляет напоказ всю интимность своего нутра.

В этом математическом болоте Марк отыскивает крупицы золота, просеивая тонны грязи и, повиливая хвостиком от возбуждения, чудесным образом находит их. Совещания он не слишком любит. Мужчины, как правило, лгут и хвастают, женщины трясутся и несут чушь. Он убежден, здесь нужно действовать строго дипломатично: делать вид, что слушаешь их, принимаешь в расчет, это своего рода отвлекающий маневр. Еще он терпеть не может жалобы потребителей, его не интересуют опросы, так называемые глубокие исследования, полная профанация – при этом его работа полностью свободна от моральных оков. Это он отдает на откуп другим. Он уже не в том возрасте, чтобы в делах им руководило сопереживание. Его знание механизмов позволяет не думать об участниках процесса. Так что психология – удел дилетантов. А он предпочитает надежность фактов.

После двух дней такого режима Элен вынуждена признать, что Марк значительно расширил ее представления о профессии, и пусть она при всем желании не могла бы перенять его стиль ведения дел, но и относиться к работе, как прежде, больше не способна. В четверг вечером они, как и прежде, ужинают вдвоем в том же ресторанчике. Марк выглядит довольным и полным энергии, улыбается, но не уточняет, что именно его так радует – факт скорого возвращения в Париж или прогресс подопечной.

– Сегодня выпьем аперитив. И вина закажем, – говорит он, затем проверяет свой «блэкбери». – Наш поезд только в десять утра. Полно времени.

Они остановились на турнедо Россини и бутылке «Шатонеф-дю-пап», которое считается не таким тяжелым, как вина юго-запада региона. Их беседа крутится в основном вокруг работы, общих коллег. Марк проявляет себя одновременно великодушно и мелочно. Он жалит, как оса. Почти никто не заслуживает доброго слова. Лентяи, подхалимы, бездари, блатные, кретины, тупицы, трепло – оскорбления так и сыпятся. Элен хихикает и поддакивает. В этот момент, в парах вина и взаимной симпатии, ей кажется, что босс весьма хорош собой. Они пьют кофе, на посошок, а надевая плащ, Марк говорит, мол, это просто дебилизм, так рано расходиться. Его очарование немного меркнет. Она инстинктивно избегает мужчин такого типа – крепких, властных, которые тебя притягивают и не отпускают, неприятных, но сексуальных, успешных, обросших жирком и житейским опытом.

– Я, пожалуй, пойду спать, – говорит она.

– Даже не думай. Давай выпьем по последней, нам не повредит.

Ее немного успокаивает то, что он, похоже, в своих мыслях, этакий краб-отшельник, только с золотой картой. Он оплачивает счет и оставляет щедрые чаевые, чем растапливает сердце молодого официанта. В итоге Элен соглашается, впрочем, он фактически не спрашивал ее согласия, и они вдвоем шагают по улочкам этого городка, до которого еще не дошла культура загулов в вечер четверга. Сейчас прохладно и сухо. Элен просто идет за боссом, который ничего не говорит, но по его учащенному дыханию и нетвердой походке ясно, что он уже как следует накачался. Вскоре они оказываются перед «Уилсоном», затрапезным клубом: в тяжелой деревянной двери проделано маленькое окошко. Вышибала ведет их через длинный коридор, где уже гулко ухают басы, а оттуда они попадают в огромный зал с бесконечной барной стойкой и двухуровневой танцплощадкой, где дергаются несколько особо отвязных танцоров. Впрочем, посетителей не так уж мало, если только это обманчивое впечатление не создается благодаря зеркалам и сумасшедшему мерцанию света.

Марк направляется к бару, а Элен щурится, словно это может как-то снизить оглушительный уровень звука. Как же давно она не была в клубе! К ней возвращается приятное, хотя и немного бесстыжее чувство – басы отдаются у нее в груди и в висках – власти молодой женщины на этой бирже низкопробных желаний. Плюс парижское снобство – ведь это клуб провинциальный, то есть не особо продвинутый, а Элен теперь при деньгах, у нее хорошие связи, и каждый сезон она почти машинально перенимает очередную модную фишку, рожденную на берегах Сены, пока та с опозданием катится до отдаленных мест. По крайней мере, такой она выглядит в собственных глазах.

Но это отношение свысока нужно, скорее, чтобы успокоить саму Элен, ведь на танцполе отрываются двадцатилетние девчонки в прозрачных маечках, смотреть на которых ей досадно. Впрочем, на парней тоже – все в майках, так странно. Они с Марком обмениваются парой реплик, не слыша друг друга, она кивает и чувствует, как по позвоночнику струится влажное тепло. Закурив сигарету, она замечает одного чудного коротышку, с усиками, в спортивном костюме, который выделывался, довольно противно, не сводя глаз со своего отражения в зеркале. Марк тоже его заметил. Они обменялись понимающим, иронично-презрительным взглядом, после чего уселись на диванчик, с которого как раз встали две парочки.

– Сегодня здесь битком.

– Что?

– Битком, говорю.

– Ага.

Тут официантка в обтягивающей майке Johny Walker приносит бутылку виски, ведерко со льдом, два бокала и кока-колу.

– Это еще что?! – воскликнула Элен. Она считает, что и так уже хватит.

– Ерунда. Я заказал.

Не вполне ясно, что Марк имеет в виду: что это за его счет или что он взял бутылку для себя. Впрочем, он уже протягивает ей стакан, в который плеснул:

– Колы?

Элен читает по его губам и отрицательно качает головой, потом кладет себе щипцами два кубика льда. Сколько раз она бывала в подобной ситуации: голова начинает идти кругом, возбуждение нарастает до предела, возникают порывы, будто бы ей несвойственные. В юности, когда она круто тусовалась, у нее случался полный отрубон, моменты чистого счастья, после которых она не могла ничего вспомнить и мучилась смертельной жаждой. Она просыпалась спозаранку в неизвестно чьей квартире, вся помятая, грязная. Приходилось собирать вчерашний маршрут по обрывочным воспоминаниям. Позднее она начинала слать сообщения подружкам, чтобы восстановить картину: «Надеюсь, я не совсем мозги потеряла? Во сколько мы вообще вернулись?» Какие-то ответы приносили чуточку облегчения, другие – такие откровения, которые следовало забыть, пообещав себе: это в последний раз. У Элен было немало таких скелетиков – парни, которые ее отымели, остатки кокаина на ободке унитаза, следы рвоты в волосах, кошмарные воскресенья с головой под одеялом, желание сгореть со стыда, ведь не существует губки, чтобы все это стереть. Особенно ей хотелось понять, кто она – та, другая Элен, которая узурпирует ее место в момент безудержного опьянения. Или это и есть настоящая она?

Тем временем ее начальник уселся с комфортом, скрестив ноги, вытянутая рука на подлокотнике диванчика, бокал на пузе – и с наслаждением наблюдает за извивающимися телами в полуметре от себя. Он снимает пиджак, и во время этого движения обнажается обычно прикрытое место между черным носком и брючиной – полоса бледной кожи. Элен охватывает дрожь. Она ставит бокал на столик. Смотрит на часы: час ночи, уже завтра. От сигаретного дыма щиплет глаза. Басы отдаются аж в висках. Марк склоняется к ней. Она видит его губы, капли пота на лбу, белизну зубов, дающих отпор темноте. Покрутив пальцами в ушах, она дает понять, что ничего не слышит. Тогда он приподнимается и придвигается ближе. Его рука теперь касается ее спины, и она невольно вдыхает его запах – ветивер, за ним что-то более мягкое, почти сладкое. А он говорит ей на ухо:

– Потанцуем?

Секунду она колеблется. Потом говорит с улыбкой:

– Нет. Кажется, я слишком устала.

Его лицо вытягивается. Она вглядывается в него, непроницаемое, немного плоское, в эти неестественно белые зубы. Он поднимается и разглаживает брюки.

– Уверена?

– Да-да.

Тогда он идет на площадку один и начинает танцевать сам по себе, втирая подошвы в пол, подняв руки и закрыв глаза. Его лицо блестит в разноцветном мельтешеньи. Элен делает еще один глоток виски, глядя, как ее шеф извивается с абсолютно серьезным видом, в полном упоении глубокого, одинокого, цельного движения.

Вдруг музыка обрывается, и по довольному рокоту в зале она понимает, что местные наконец дождались любимого момента. Молодняк обменивается улыбками, все готовятся, кое-кто обнимает друг друга за плечи. После вступления певец скандирует свой торжественный речитатив, и его подхватывают пацаны с искренне трагическими лицами:

Песня, которую Элен знает наизусть, как, собственно, и вся страна. В каждой деревне, в каждой дыре, на свадьбах и балах, на «Ностальжи», на Новый год – всегда настает ее время, с этим протяжным началом, цыганщиной в середине, плавным крещендо и внезапным чеканным: та-татата-дам. На ее глазах двадцать танцоров вдруг начинают мерное движение, отбивая ритм песни прижатыми вместе ногами, с задранным подбородком – этакие смешные солдатики. А Марк куда-то исчез, словно поглощенный этим апофеозом марширующих. Перед ней – только неуязвимые юные тела, все те же, что она помнит со времен студенчества, что видела на вечеринках, которые студсовет закатывал по любому поводу и которые неизменно завершались именно «Озерами Коннемары» – а чем они хуже мажорских школ.

Вспышка воспоминаний. Ее маленькая квартира-студия в Экюй, вечеринки с бесплатным баром, а на уикенде посвящение в студенты, организованное в кемпинге недалеко от Монпелье, где старшие принуждали новичков пить, и рыдающая Бланш Гетц, в одних трусиках и лифчике в своей палатке – причина слез так и осталась тайной. Гостиничный комплекс, привлекающий будущую клиентуру, пригласил их на выходные покататься на лыжах в Валь Торанс. К счастью, Элен, уроженка Вогезов, смотрелась на красной трассе очень неплохо.

И снова «Коннемара» – она только переехала в Париж и почти каждый вечер тусовалась с Жюльеном, Леандром и Клеманс. Все они только пробовали жизнь на вкус; парни снимали вместе квартиру, Клеманс обосновалась у тетки. Они еще некоторое время вели подзатянувшуюся студенческую жизнь – много гуляли, спали с кем попало, без фатальных последствий. Впрочем, им хватало головной боли. Пусть они и витали в облаках, но знакомство с рабочей кухней не обошлось без крушения иллюзий. Обучаясь в своих престижных школах, они мечтали о карьерах предпринимателей, менеджеров, экономика была для них территорией завоеваний. В реальности же работа сводилась к заполнению таблиц, роли мебели на совещаниях, пресмыканию перед вышестоящими и клиентами, продаже воздуха и насмешкам коллег. Когда они встречались своей четверкой, то не затрагивали тему работы, предпочитая верить, что эта гниловатая сторона жизни – лишь своего рода инициация, причем временная. У Леандра с Жюльеном они пили купленный по нереальной скидке в ближайшем «Монопри» четырнадцатиградусный кагор, от которого язык становился фиолетовым. Потом танцевали под Jamiroquai и Бритни, Daft Punk и Сарду, пока кто-нибудь из соседей не начинал орать. Беднягу звали на вечеринку, кое-кто порой вызывал наряд, но легавые проявляли снисходительность: эта молодежь опасности не представляет.

Элен продолжала общаться с однокашниками в длинных цепочках групповых чатов в мессенджере. Они делились профессиональными лайфхаками и много хохотали, периодически устраивали загородные уикенды с барбекю или вечеринки у бассейна. Казалось, старые добрые времена, вот они, лишь руку протяни. Например, они компанией как-то отправились в круиз на Киклады. Встречали рассвет в Эгейском море после бессонной ночи, растянувшись на палубе, все с бронзовой кожей, под серенаду Сарду – сказка.

А летом 2001-го Клеманс с Леандром поженились, в Дроме, на бывшей ферме, отреставрированной родителями невесты. Будущие супруги подкатили к церкви на «Роллс-ройсе». Несколько мужчин были в жакетах с длинными фалдами, иные и вовсе в военной форме. Кавалером Элен тогда был выпускник ESSEC, коллега Леандра в отделе BNP по работе с клиентами. На той свадьбе Элен познакомилась с привлекательным, крепко сбитым парнем в светлом костюме с галстуком шелкового трикотажа. У него был подчеркнуто британский флер, что очень приглянулось девушке. Звали его Филипп Шевалье, и они вдвоем танцевали под покровом белого шатра рок-н-ролл и медляки. Уже за полночь какой-то умник завел ту самую песню Сарду, и все гости тут же слетелись на танцплощадку, вопя и прыгая, как подростки. Все они были еще так молоды, так верили в успех, жили на одной волне со своей эпохой. Элен с Филиппом договорились созвониться, но ни один из них так и не решился проявить инициативу, и все шло своим чередом, пока совсем случайно они не пересеклись спустя несколько лет в японском ресторане в семнадцатом округе. И он смотрел на нее с тем же особым выражением – и жадным, и насмешливым. Тогда они начали встречаться, спать друг с другом. Этот мужчина приносил ей наслаждение и муку. Она не могла позволить ему уйти.

А на танцполе клуба «Уилсон» музыка окончательно стихла, и танцоры, как обычно, немного побурчав для виду, разбрелись прочь. Тут Элен снова заметила Марка: с бокалом в руке он продолжал покачиваться в неслышном ритме, одинокий до трогательности. И теперь в этой пещерной атмосфере, в дымке табачного дыма и внезапной, пугающей тишине, что обрушилась на них после урагана вечеринки, он напоминало ей безнадежно утопающего.