Жизнь обоих была переполнена событиями, ворохом повседневных забот и накатывающими мыслями, а зачем это все. Но главное место теперь занимало нечто новое – их отношения.
Кристоф целыми днями сидел за баранкой, колеся по дорогам с бесконечными визитами к клиентам и потенциальным заказчикам, потом торчал на идиотских совещаниях коммерческого отдела, а вечером, в восемь, мчал на каток, на тренировку.
Когда Габриэль был у него, он ездил на арену только по вторникам и четвергам. Они договорились с Марко, что тот будет забирать мальчика из школы и присматривать за ним до возвращения Кристофа около десяти вечера; часто малыш к тому времени уже спал. Друзья немного болтали на кухне – Марко рассказывал ему, как прошел вечер, про уроки, про рубленую котлету с пюре на ужин. Потом, поблагодарив Марко, Кристоф выходил из дома, держа сына на руках, и укладывал его на заднее сиденье, завернув в самый мягкий плед, какой смог найти. Дома он относил мальчика в его комнату, раздевал его, стараясь не разбудить, и укутывал одеялом по самую шею. Шептал ему на ушко, люблю тебя, вдыхал чудесный аромат его волос. Он любил постоять немного в этой маленькой комнате, глядя на пиратский ночник, коллекцию фигурок из «Звездных войн», танк с отломившейся пушкой, обои, на которых Габриэль рисовал восковыми карандашами корабли.
Чарли переезжала в январе, а он все еще ничего не сказал отцу. Последнее время ухудшение состояния старика вроде бы приостановилось, что не помешало ему снова где-то посеять банковскую карточку, а еще на прошлой неделе он на три часа оставил кастрюлю на газу. Кроме того, у него продолжались эти ужасные приступы гнева, когда он был на себя не похож и пугал ребенка; потом он всячески извинялся и возвращался к своему телевизору.
В целом Кристоф находился на пределе сил, плохо спал и ему все хуже удавалось физически справляться с нагрузкой. Из-за этого на него стало находить странное ощущение: будто наносные краски смываются и проступает истинный лик вещей, неприкрытый и страшный. Эти вспышки озарения действовали, как мощные зонды, они проникали в глубины памяти, вызывая оттуда яркие эпизоды. Часто это случалось во время поездок в автобусе с командой, когда он, прижавшись лбом к стеклу, забывался, глядя на дорогу и пейзаж за окном.
Он снова видел себя маленьким мальчиком в школьном дворе, классную доску с круглой губкой, прямое дополнение, огромное каштановое дерево. Вспоминал дуэт Жаки и Корбье, Жюля Верна и запах мандаринов, а позже – как они с братом играли в приставку, велик для трюков и Рождество как лучшее на свете перемирие.
Он очень долго принимал на веру любую ложь, подчинялся всем переменам без возражений. С началом коллежа жизнь будто ускорилась. Теперь приходилось носить портфель под десять килограммов, быть крутым и глазеть на девчонок, слушать учителей, которые становились все зануднее с каждым все более быстротечным годом. У него был хоккей и связанные с ним иллюзии, был Жюльен, которого вдруг стало не узнать, море лицемерия в семье, может, плоховатой, но все равно наполненной любовью. Были поездки с Марко и Грегом на ярмарку, «Токайдо-экспресс», запах бельгийских вафель – и рука Чарли в его ладони на улице в центре города однажды в среду днем.
А потом эти слова, разделившие жизнь на до и после: «мама умерла».
Так все шло быстрее и быстрее, пока не началась настоящая гонка на выносливость: взрослая жизнь с ее непреходящей усталостью, в чем никто не признается, одно усилие за другим, а сразу за ним – следующее, потому что есть работа, дети, а за углом уже и смерть, пока невидимая, но ее груз уже чувствуется, ведь, чтобы очухаться от похмелья, теперь нужно дня два, сон превратился в забытье, исчезающий от любой тревожной мысли, а не сегодня завтра уже конец. Постепенно Кристоф пришел к выводу, что живет не своей жизнью. Он словно взял ее напрокат, как берут машину или ботинки, а к сорока годам остался лишь с горсткой разрозненных воспоминаний. По большому счету он только и делал, что отдавал все силы ради чьих-то чужих замыслов. Мир продолжал идти дальше, переступив через него, не спрашивая его мнения. Глядя со стороны, хотелось застрелиться.
К счастью, время от времени Эпиналь выигрывал, и по возвращении домой они в автобусе орали песни и напивались водкой вусмерть.
Что до Элен, она тоже не сидела сложа руки. Напророченный Эрванном рост компании действительно начался. «Элексия» набирала все больше клиентов, и к концу отчетного периода ожидались рекордные результаты. Вот уже несколько месяцев вся компания работала в бешеном темпе, у них даже случились две истерики прямо в опенспейсе. Несколько сотрудников дошли до того, чтобы заговорить о профсоюзе, но все это были подковерные шушуканья у кофемашины или в личных сообщениях, и никто в это по-настоящему не впрягся. С другой стороны, Жан-Шарль Парро как глава отдела инноваций исправно выдавал свои инновационные предложения, здесь претензий к нему не было. Благодаря его усилиям «Элексия» готовилась в скором времени запустить курсы по инклюзивному менеджменту, консультирование по переходным стратегиям, модули по поведенческому дизайну, аудит когнитивных систем, а также инструменты прогнозирования по вопросам экологии и сотрудничества. Эрванн был на седьмом небе, и они с Парро проводили прорву времени в его кабинете в мезонине, строя планы по изменению мира, сыпля направо и налево жестами и визионерскими англицизмами. Поэтому все ждали, что шеф сделает какие-то важные объявления на рождественском корпоративе, который обещал быть невиданным по размаху – что вызывало некоторую тревогу, ведь после прошлогоднего следы рвоты обнаружили аж на потолке женского туалета.
Но особенно Элен бесило, что Лизон все больше тащилась от этой движухи. Гаденыш Парро поручил ей, в частности, провести бенчмарк, так сказать, глянуть, что там происходит при сопровождении слияний структур в других регионах.
– А ты с этим справишься? – спросила ее Элен.
– Ну да, посерфю тут и там, дальше посмотрим. Вообще, это не так уж сложно: надо сочинить текстик с началом в духе (тут она пальцами изобразила кавычки) «учитывая новые вызовы», и потом лепишь термины вроде «креативные», «гибкие», все такое…
– Ну да, только все это не имеет никакого смысла…
– Я подберу два-три примера, скажем, из Рона-Альпы или Аквитании… Неважно, главное – сочинить эффектный тройник.
– В смысле?
– Ну, три эпитета на одно букву – «б», «в», «и» – пофиг, но именно три, иначе эти ребята начинают нервничать.
– И что ты придумала? – Элен забавляется, глядя на свою стажерку, которая сегодня явилась в кроссовках на толстой подошве, джинсах-бойфрендах и великолепном верблюжьем оверсайз-пальто.
– Пожалуй, остановлюсь на трех «к». Коллективные, это раз.
– Комплексные?
– Нет, простовато.
– Креативные.
– Заезжено.
– Кооперативные.
– Я скорее думала про «кретинские».
– Очень к месту, – согласилась Элен. – Хотя мой фаворит все же «козлиные».
– А я сделаю слайд с рожей Парро – для иллюстрации.
Несмотря ни на что, подруги свято хранили свою личную традицию – посидеть в четверг в баре «Гэлуэй». Филипп знал об этом и всегда возвращался домой пораньше, чтобы заняться девочками. А подруги, взяв как обычно по пинте, заводили игривые, циничные и глубокие разговоры. Разумеется, задавались и вопросы по поводу похождений Элен. А поскольку цель была взята, Элен, страшно довольная собой, с гордостью созналась:
– Есть.
– Да ну? Рассказывай!
Элен немного поломалась, а потом взяла и выложила все без утайки.
Отель «Кирьял» стал для парочки укромным островком. Они встречались там раз или два в неделю, наскоро, во время обеда или по утрам, и эти быстрые встречи не утоляли, а лишь распаляли их желание.
Как правило, Кристоф приезжал первым. Элен видела его универсал на стоянке и парковалась подальше – какой-то необъяснимый предрассудок. Персонал гостинцы уже привык к их появлениям. Все стало привычным до автоматизма. Она поднималась по лестнице, царапалась в дверь. Кристоф, уже босиком, открывал, хватал ее за руку и встаскивал в номер. Уже там они, пока еще стоя, закрыв глаза, целовались. Кристоф не сразу сообразил, как ей нравится, но постепенно они приладились друг к другу, нашли собственный стиль, путем проб и ошибок, конечно, не обошлось и без пары фиаско. Кроме того, Элен узнала и новые подходы. Например, в отличие от Филиппа, Кристоф не относился к мужикам, предпочитающим положение лежа. Не был он и любителем прелюдий. Просто хватал ее, расстегивал ей брюки или стягивал юбку и трусики, и они сразу начинали трахаться, не тратя время на раздевание. От одежды они избавлялись потом, в процессе – когда уже можно было отдышаться и хлебнуть воды из бутылки. А потом начинали снова, с жадностью облизывая друг друга, целуясь взасос, и Кристоф сдерживался, чтобы не кончить слишком быстро, а Элен вцеплялась ему в плечи, хватала за бедра, брала обеими руками за ягодицы, задавая свой ритм.
В самом начале она каждый раз приглушала свет, стеснялась. Ведь прошло столько времени, с тех пор как она раздевалась при другом мужчине, кроме мужа. В голове у нее теснились самые разные стыдные вопросы. Понравится ли ему, что у меня там волосы, а мой живот, сильно ли я изменилась после родов, достаточно ли я стройная, изящная, гладкая, молодая? Ей ужасно хотелось спросить его об этом, чтобы он разрушил ее сомнения. А порой, наблюдая, как он после любви шествует в ванную с этакой добродушной естественностью парня, привыкшего к бесстыдству раздевалок, она думала: «Мать твою, уверена, ты вообще не паришься, даже не сомневаешься, хочу я тебя или нет». Она просто бесилась от этого. И ей хотелось бросить ему что-нибудь обидное, ущипнуть за жирок на животе, потянуть за волос на спине, сказать: «Смотри, ты грузнеешь, набираешь, меняешься, кожа уже не такая упругая, волосы поредели – хоть плачь, ты ведь тоже стареешь, так почему я парюсь, а ты нет?»
Они продолжали встречаться утром или днем и занимались любовью, стараясь не спешить, хотя время всегда поджимало и нетерпеливый мир буквально стучался в дверь. То на четвереньках, то поперек кровати, прижавшись лбами и слипшись животами, скользкие от пота, с яростными глазами – они отдавались друг другу. Кристоф не слишком задумывался обо всем происходящем. Эта девушка, как и хоккей, тоже была из прошлого, из времени, которое он пытался вернуть, и по большому счету, как обычно, просто плыл по течению. Теперь было так. Он точно знал, что в конце пути его ждут эти два особенных часа в коконе их комнаты, с женщиной, которая так заботится о нем и которую он находит все красивее; оказывается, близкое знакомство – лучший макияж.
Кроме того, ему нравится бывать в отеле (за который платит всегда она). Ему по душе эти пустые поверхности, повсюду – триумф эргономики, минимальное расстояние от кровати до душа, безупречно чистые полотенца и ковролин, телевизор на стене, стаканчики в целлофане, звонкий щелчок замка захлопнувшейся за ними двери, пароль Wi-Fi на картонном треугольничке рядом с чайником, в целом этот сдержанный, но непреложный комфорт. В его глазах все эти взаимозаменяемые комнаты вовсе не были безликими. Напротив, он видел в них надежное пристанище, где можно было всласть трахаться, кричать, если хотелось, вытираться о простыни и разговаривать о себе без стеснения. Если хорошенько подумать, возможно, в этом они больше всего и нуждались – в откровенности. Кристоф жаловался на то, что у него не хватает времени на тренировки и что отец постепенно теряет разум, а Элен – на работу и на мужа, который, возможно, что-то подозревает, потому что стал отсутствовать дома еще чаще, чем раньше.
Да и когда Филипп одаривал их своим присутствием, например в выходные, это не сильно разряжало обстановку. Все допоздна валялись в кроватях, потом плелись в ванную, девочки не хотели никуда ехать, почти ничего не ели и часами залипали на детском канале. Да и у них обоих с Филиппом всегда была недоделанная работа, и в итоге два дня пролетали, а они как будто и не виделись по-настоящему. Порой за столом Элен ловила на себе угрюмый взгляд мужа и коротко вскидывала подбородок: опять что-то не так? Он никогда ничего не говорил. На ночь Мушка всегда хотела еще одну сказку. Клара вообще плохо засыпала. Конечно, всему виной зима, усталость, скорей бы каникулы.
И все же бывало, что Элен смотрела на дочек и спрашивала себя: «Что же я такое замутила?» Ей вдруг казалось, что она близка к преступлению. Но потом она проверяла сообщения в мессенджере, видела коротенькое послание от Кристофа, и все остальное снова отходило на второй план.
Неумолимо приближалось Рождество, и надо было строить планы на отпуск. Элен первая открыла карты:
– В этом году я не смогу отдыхать больше недели.
– Почему?
Филипп устроился на диване в халате с ноутом на коленях, волосы еще влажные после душа. Обе девочки сидели на ковре лицом к маленькой печке-камину. Старшая играла на планшете, а младшая нетерпеливо ждала своей очереди.
– На работе полный завал.
– У меня тоже.
– Я тебе уже говорила, с этим Парро на хвосте я просто не могу расслабляться. Такие дела, и точка.
– Какие дни планируешь взять?
– С семнадцатого по двадцать шестое.
– Значит, никуда не поедем?
– Почему, можем.
– Это малореально. Кроме того, мне придется еще целую неделю торчать дома, не зная чем заняться.
– Почему, займешься своими дочерьми.
Филипп так и зыркнул на нее.
– Ну ладно, – примирительно сказала Элен, – можно просто снять домик в горах с субботы по субботу. Там и встретим Рождество. И обойдемся без утомительных поездок.
Услышав это предложение, девочки навострили ушки в ожидании окончательного решения.
– Склоны там хреновые, – буркнул Филипп.
– Я стараюсь хоть что-то придумать.
Тут отца принялись упрашивать девочки, и он в итоге покорился, правда, отпустив пару не очень приятных замечаний. Да, каникулы предстоят те еще, думает про себя Элен. После чего выходит из гостиной и закрывается в туалете, где пишет Кристофу:
Завтра увидимся?
Скачущие точки на экране – он уже печатает ответ.
Скучаю по тебе.
Элен улыбается, на сердце сразу потеплело.
Во сколько? – пишет он.
В одиннадцать.
Идет.
Хочу тебя.
Не терпится.
Твой член… – печатает она, провоцируя.
Тут же снова на экране заплясали точки, и она улыбается во весь рот. Всегда срабатывает.
Твоя попка.
Твои руки.
Твои груди.
Твои ноги.
Она сидит, задумывается на секунду, потом с хитрой миной печатает реплику как бы вне контекста:
Твой большой… ум, – и сердечко.
Снова побежали точки.
Нашла чем уязвить, – отвечает он.
Она хихикнула и быстро напечатала несколько дерзких слов, которые тут же стерла, словно испугавшись, что он может их прочесть.
Так, на фоне вялотекущего вселенского потопа эти краткие встречи в отеле стали для обоих спасительным плотом. Цепляясь за него, они в то же время открывали друг друга. Элен узнала, что Кристоф мягок и застенчив, легко идет на поводу, но при этом внутри у него находится некое мощное ядро, словно черная дыра, в которую не проникнуть взглядом. Ее привлекала эта непонятная тайна, запрятанная где-то в самом сердце этого с виду приземленного мужчины.
Он же со своей стороны восхищался достижениями Элен – ведь она много где побывала, знала три языка, могла уболтать любого и имела собственное мнение почти обо всем на свете – не всегда убедительное, но сам факт его просто поражал. Как и ее в целом воинственное отношение к мужчинам – что, как ни странно, заставляло особенно ценить ту нежность, которую она дарила ему. То, что женщина ее класса и уровня дохода с ухоженными руками, золотыми браслетами и часами за пять косарей на запястье могла так привязаться к нему, трогало его невероятно. Касаясь ее кожи, он словно приобщался к ценностям, которые она воплощала. Находиться с ней в постели, хотя бы один час, хоть пять минут, было сродни проникновению в этот мир привилегий. Он сожалел лишь, что ему не с кем поделиться этим ощущением принадлежности к бомонду – однажды он попытался излить душу Марко, но реакция друга была как ушат воды:
– Знатная телка, видать, и сосет зачетно.
Больше он к этой теме не возвращался.
А еще у Элен был синдром спасателя – ее хлебом не корми, дай помочь ближнему. Когда она замечала какую-то оплошность – ошибку в сообщении, слишком резкий ответ, если Кристоф, вновь вынужденный бежать вместе с секундной стрелкой, вдруг снова превращался в неотесанного мрачного чужака, ей хватало одного правильного слова, которым, словно лассо, она удерживала его на плаву, чтобы он не ушел с головой в привычную хандру. Она давала ему советы, которым он особо не следовал, хотела изменить его – ради него самого.
Глядя на его постоянную борьбу за существование, она думала про себя: да, мужчины его типа – которые пашут без передышки, замордованные работой, еще не оправившиеся после развода, у которых нет бабок даже на то, чтобы поразвлечься, становятся посмешищем по всему миру, с этой своей любовью к футболу, большим тачкам и большим задницам. После многовекового повсеместного доминирования оказалось, что эти мужланы больше не вписываются в лекала того самого мира, который был под них скроен. И неважно, сколько их таких осталось. Они чувствовали себя не у дел, словно устаревшие модели, не нужные в новую эпоху. Эти мужики, воспитанные мужиками, примитивные, недалекие, в сущности, превратились в пережиток.
Когда он рассказывает Элен, как отвисает с дружками – как они надираются в стельку и пуляют из пистолетов пластиковыми шариками, или как он в сорокет гоняет в хоккей, ей невольно приходят на ум жалкие типы, которые наряжаются в старую форму и в выходные разыгрывают понарошку Ватерлоо, или взрослые дядьки, увлеченные пейнтболом.
Да, порой ей было до слез жалко Кристофа, и от этого ей становилась страшно неловко, одолевал мучительный стыд. На кой черт она связалась с подобным кадром? Но в то же время он вызывает у нее почти невыносимую нежность. Возможно, он просто напоминает ей отца, как это ни глупо.
Тогда она словно оправдывалась:
– Ох, мужики, вот вы плаксы. Вечно нужно вам нос вытирать.
– Ты о чем это? Я ничего у тебя не просил, – отвечал Кристоф, тут же в оборонительной стойке.
Но Элен его слушала, и он отваживался открывать ей душу, пусть немногословно, но делиться всякими мелкими обидами и неудачами, время от времени посмеиваясь – мол, вот так штука, живешь дурак-дураком, не успеешь оглянуться – помрешь, все это так нелепо, говорите, жизнь – это приключение? Как же.
Например, он рассказал ей, что отец иногда называет его сынишку Жюльеном.
– Почему именно Жюльеном?
– Так моего брата зовут.
– У тебя есть брат?
А еще эта нелепая история с его закадычным друганом, который как-то глупо спутался с девицей из соцслужбы и вдруг перескочил из статуса записного холостяка в отцы семейства. Свадьба состоится весной.
– Будет круто, если сможешь прийти, – говорит Кристоф.
– На свадьбу?
– Ну да.
– Ты совсем размечтался, бедный мой, – говорит она, но тут же целует его.
Сама Элен не так разговорчива. Очевидно, для откровений ей достаточно ушей Лизон, хотя и тут она предпочитает сама расспрашивать стажерку. Это поколение не перестает изумлять ее. Возможно, все из-за того, что эти ребята выросли в интернете и соцсетях. Или потому, что их появление предвещало конец ее мира. Или даже ее скорое изгнание со знакомой территории, иными словами: прощай, молодость. Так или иначе, несочетаемое сочетание зажатости и распущенности, серьезности и пофигизма, депрессивности и витания в облаках неизменно ошарашивало.
Однажды они с Лизон обсуждали, казалось бы, непостижимое противоречие, с которым обе порой сталкивались в интимной жизни: когда при всех великих достижениях женской эмансипации дико хотелось быть униженной.
– Ну конечно, подруга! – вдруг воскликнула Лизон, вдруг вступив на путь диалектики. – Одно другому не мешает.
– Ну, не уверена.
– Да послушай!
Они приканчивали по второй пинте «Ипа», и Лизон, уже превысив стандартную дозу алкоголя в крови, без ложного стеснения взяла инициативу в свои руки.
– Знаете, я просто кайфую, когда на меня плюют.
Элен таращится на нее и разражается хохотом, а потом говорит, мол, продолжай, с этого места поподробнее!
– Не знаю, почему, но я просто тащусь от этого. Мы тут недавно трепались с одним другом, Робеном, он инженер по контролю качества где-то там, родители ирландцы, в общем, офигенный красавчик, понтовый, ты бы видела его берлогу – шикардос, повсюду горшки с растениями, не знаю, как он справляется, у меня все сразу дохнет, при это сам тот еще член гулящий, эта порода вообще удержа в сексе не знает, такое тебе порасскажут, что сидишь такая – вы что, гоните? Короче, насчет плевать – он двумя руками за. Но тут встряла наша Лора. Она меня просто закопала. Типа, ты себя не уважаешь, да парень тебя унижает, и все в таком духе. В итоге я лишь закатила глаза. Десять минут меня дрючила, надоело. Да что она прикопалась? В любом случае, как мне трахаться, решаю я сама.
Потом Элен рассказала об этой истории Кристофу, которого это очень даже возбудило.
– Можем попробовать.
– Ага, только я буду на тебя плевать, понял.
Он хмыкнул, довольный такой. В итоге дела обстояли совсем не кисло. Доверие между ними росло, границы потихоньку стирались, а иногда, благодаря неосторожной фразе, прорывались и весьма откровенные признания.
Однажды Кристоф набрал ей, когда она была за рулем. Она приняла звонок, решив, это что-то срочное, потому что обычно их общение ограничивалось сообщениями в мессенджере.
– Привет.
– Все в порядке?
– Небольшая проблемка. Я попал в аварию.
– Что случилось?
– Точно не понял. Видимо, задремал за рулем. Короче, разбил тачку. Я в двух или трех километрах от Сен-Дье.
– Ты заснул?
– Да, наверное. Устал как собака.
Тренировка накануне закончилась около одиннадцати, да и конец года на работе всегда был дико стрессовым. Поэтому его сегодняшний маршрут пролегал через Сен-Дизье в Коммерси, дальше через промзоны в пригороде Метца, а потом «вниз»: к Люневилю, Баккара и, наконец, Сен-Дье.
– Так ты скоро шею свернешь.
– Ну да… В общем, я звоню не поэтому. Понимаешь, я должен сейчас забрать Габриэля из школы. Некого попросить. Марко на работе. Грег тоже. Отец точно не в счет.
– Так?..
– Я и подумал, не могла бы ты…
Элен на мгновение попала под гипноз мерного движения дворников по стеклу. Она стояла в вечерней пробке, смотрела, как светофор переключается с красного на зеленый и обратно на красный, но поток машин не двигался. Она была в ловушке.
– Я все-таки не твоя жена.
Повисло тяжелое молчание. Она полезла в сумочку за сигаретами, но, разумеется, их там не оказалось. Затем в раздражении забарабанила пальцами по рулю.
– Я понимаю, – сказал Кристоф. – Что-нибудь придумаю.
Он отключился, и Элен осталась сидеть в одиночестве. Лил дождь, мягкий, словно снег, красные стоп-сигналы машин тянулись впереди длинной лентой серпантина. Она прижала указательный палец к верхней губе и резким движением сорвала кусочек сухой кожи. Да какого хрена.
– Алло.
– Слушай, ладно, я заберу его. Но мне тащиться туда целую вечность.
– О, черт, вот спасибо! Я позвоню в школу. Ты мне жизнь спасла.
– И что мне дальше делать с малышом?
– Отвези его куда-нибудь попить колы. Я примчусь, как только смогу. Жду эвакуатор. А сервис даст другую машину. Как доеду, дам знать. Я быстро, обещаю!
– Ладно…
– Спасибо, – говорит Кристоф.
– Не за что, – отвечает Элен, без эмоций.
Но на самом деле оба очень рады.
И вот стоит мальчуган, волосики светлые, личико круглое, под ногтями грязь, носик покраснел – а что вы хотите в такую погоду. Самый обычный маленький мальчик, разве что из-за очков его глаза кажутся слишком большими, словно в вечном удивлении.
– Я подруга твоего папы, – говорит ему Элен у школы.
– Хорошо, – отвечает малыш, не проявляя особого удивления.
Вопросов он не задает, так что она сама рассказывает, мол, у папы сломалась машина, но он скоро приедет. Ее зовут Элен. И не надо волноваться.
– А я и не волнуюсь.
В самом деле, он спокойно дал ей руку и пошел следом, надвинув капюшон так, что ей не было видно его лица, пока они шли рядом. Она чувствовала, что он немного насторожен, но не нашлась, что еще сказать. Уже в кафе она спросила:
– Хочешь колу?
Габриэль помолчал.
– Лучше фанту.
Элен выбрала первое попавшееся место, ничем не примечательное, помещение, будто вырезанное в стене, где в глубине виднелся туалет. Мальчик сел напротив, не снимая куртки, и немедленно уставился в телевизор, по которому показывали футбольный матч.
– Ты любишь футбол?
– Ну так.
Им принесли желанные фанту и чай. Элен посмотрела на часы, потом снова на ребенка.
– В каком ты классе?
Весь погруженный в зрелище, мальчик не отвечал. Положив обе руки на стол, он сплел пальцы узлом. В этой позе с абсолютно серьезным личиком он производил поразительное впечатление взрослого человека. Элен улыбнулась.
– Уроки есть?
– Нет.
– Может, посмотришь на меня, когда мы разговариваем?
Она повернулся к ней и выдавил улыбку. Потом отпил немного из стакана.
– Тебя же Габриэль зовут?
– Ага.
– А у меня две маленькие дочки.
– Да?
Это сообщение не слишком его заинтересовало. Она решила, что ее попытки, видимо, ни к чему не приведут. Может, это и неплохо. Так что она достала телефон и стала проверять мейлы, на которые не успела ответить. В непрочитанных висело целых четыреста семьдесят шесть, большинство из которых так никогда и не будут открыты.
Когда наконец Кристоф приехал, эта забегаловка была чуть ли не единственным ярким пятном на малолюдной улице. Он на секунду задержался на тротуаре, глядя на Элен и своего сына, словно в витрине – одних в пустом зале, украшенном тарелками и флажками на стенах. И подумал, что они с Элен играют с огнем.