По настоянию своей классной руководительницы после окончания средней ступени Элен выбрала научное направление, хотя по-настоящему увлекалась литературой и историей[3].
– С твоими баллами идут только на науку, – отрезала мадам Симон еще в прошлом году, когда были подведены итоги по профилированию.
И вот она оказалась среди всех этих лицейских буржуйчиков. Сильные мира сего давно уже пристроили сюда своих отпрысков с целью подготовки к поступлению на медицинский факультет или на крайняк – на юридический в престижный вуз.
Шарлотта, разумеется, выбрала то же направление – правда, пришлось вмешаться ее отцу и сильно надавить на директора, который считал, что ее место на экономике.
Подруга Элен изменилась. Набрала вес, и у нее так резко набухли грудь и бедра, что мать теперь глаз с нее не спускала, подозревая, что девушка беспрерывно кусочничает и ночью тайно навещает холодильник. В большом доме на улице Мюрмюр атмосфера уже не та. Старшие мальчики редко заглядывают, переехали жить один в Париж, другой в Гаагу. Отец пашет с утра до ночи, а у самой Шарлотты началось какое-то странное недомогание. Как только приходят месячные – это просто конец света. Сначала Элен думала, что Шарлотта нарочно устраивает спектакль для привлечения внимания, но каждый месяц этот кошмар повторяется заново. Шарлотта, бледная, как смерть, мечется в постели, вся подушка в слезах. У нее ноет грудь, боль пульсирует в низу живота и отдает в поясницу, ей кажется, что ее яичники – две гигантские оливки. Кровотечение обильное, и порой боль так сильна, что вызывает рвоту. Никто не знает, что делать. Мать готовит ей травяные отвары и прикладывает грелку. Врачи в недоумении – и, кажется, подозревают симуляцию, особенно гинеколог, который только прописывает обезболивающее и советует увеличить физическую активность.
– Не волнуйтесь, от этого не умирают.
Эти выкрутасы в организме Шарлотты, из-за которых она превращается в хрупкий сосуд, довольно сильно отдалили девушек. Конечно, Элен жаль подругу, но ее так напрягает глядеть, как та часами лежит словно в посмертной маске, в ожидании, когда ее отпустит.
Да и вообще, после обнаружения тайного дневника Элен перестала с ней откровенничать. Кроме того, она подружилась с другими девочками – Лоранс Лефюр, Магали Конро, Соней Хадид, и Шарлотта, хотя по-прежнему важная для нее личность, перестала быть средоточием ее жизни. Их дружба стала менее интенсивной, теперь она больше напоминала родственные отношения, как будто прежняя тесная связь перешла в более свободную фазу общих воспоминаний и совместных приключений. Элен, безусловно, интересно, продолжает ли Шарлотта встречаться с Кристофом, удается ли им все так же проводить время наедине. Иногда, лежа в постели в своей комнате, она вспоминает ту или иную фразу из дневника, красной ручкой, с восклицательными знаками. Все это придает Кристофу в ее глазах особый ореол, загадочный и эротический, он словно превратился в ее карманный фетиш, связанный с укромными наслаждениями и тайными свиданиями. Она представляет себе всякое, будто она на месте Шарлотты. И когда вдруг замечает его во дворе лицея или просто проходит мимо, она не может с собой справиться, краснеет, как дурочка. Ко всему прочему, Кристоф провалил экзамены в прошлом году и кажется Элен этаким туповатым, примитивным самцом, озабоченным физическими потребностями. И эта простота, как ни странно, околдовывает ее.
Из крутых новостей – та наглая девица, долговязая панкушка с дурацким английским именем, больше ей не помеха. Свалила куда-то на учебу. И Элен знать не хочет, куда именно. Иногда они с Шарлоттой видят Кристофа в курилке на улице. Чаще всего он сам по себе. Его друганы окончили лицей и разъехались кто куда – в Нанси, Мец, Страсбург, чтобы продолжить учебу в коллежах или получить профессию. А он торчит здесь, этот красавчик в утепленной джинсовке и вансах. Его так и хочется обнять, приласкать. Но подруги это не обсуждают. Кристоф – их взаимный секрет.
Однажды Элен случайно сталкивается с ним в пятом автобусе – маршрут проходит от центра Эпиналя по берегу Мозеля до самого Корнекура. Когда он повернул голову в ее сторону, девушка вся сжалась. У нее нет никакого желания вступать в контакт. Реальное общение ее абсолютно не интересует. Она увлечена совсем другим: в основном мечтает, воображает всякие истории. В какой-то момент он узнает ее и показывает это дежурной улыбочкой. Как же все это глупо. А в ближайшую субботу она говорит матери:
– Можете больше не возить меня в школу.
– Что так?
Как обычно в это время, после окончания обеда и до начала выпуска часовых новостей, Мирей надраивает кухню.
– Ну, я хочу ездить на автобусе.
– Это что-то новенькое…
Мать не особенно удивлена. Она вытирает руки полотенцем, снова вешает его на батарею, аккуратно складывает фартук.
– Ладно, буду выдавать тебе мелочь на проезд.
Есть у Мирей такая манера: когда она о чем-то задумывается, то быстро-быстро хлопает глазами, на тик смахивает. Скрестив руки на узкой груди, она с пристрастием оглядывает свою единственную дочь – с ног до головы, оценивая, как на продажу: это ее идея любви, практичная и утилитарная. Девка высокая, не то чтобы красавица, скажем так, еще не до конца вылупилась, ну и выглядит диковато с этой короткой стрижкой, которую сделала, вернувшись после своих шикарных каникул на острове Ре. Но ноги отрастила что надо, плюс теперь сзади нарисовался знатный круп, который она то выпячивает, то прячет, по настроению. Впрочем, в школе она по-прежнему хорошо себя проявляет, а это основное, что волнует Мирей. В конце второго года ее классная сказала: «Она далеко пойдет, только надо ее подтолкнуть».
– Я же могу тебе доверять, да? – спрашивает Мирей.
Элен закатывает глаза. У мамы доверие – это настоящая мания. И чего она ждет? Что Элен ответит, нет, мол, просто у меня есть план: покататься в автобусе, потом залететь от какого-нибудь маргинала и профукать свою жизнь?
– Ну конечно, мам.
Мирей притворно охает.
Но лишь притворно, ведь, по большому счету, дела у них в семье идут совсем не плохо. Иногда они обсуждают это с Жаном вечером, лежа в постели. Когда дочь объявила им, что хочет идти в коллеж на науку, сначала они хотели отговорить ее. В конце концов, лучшие результаты у Элен по гуманитарным предметам, и они скорее представляли, что она станет учителем или нотариусом, а может, даже адвокатом, если и впрямь достигнет высот. Мирей возлагает надежды как раз на этот вариант. Но, если она выпустится по науке с двумя языками плюс латынь, что дальше-то? Они не понимают, что ее ждет, если она пойдет по пути отпрысков богачей, да и стоит ли. У них обоих лишь две родственницы стали бакалаврами, да, так уж получилось, именно женщины. Одна работала учительницей, вторая устроилась в ЖКХ. Понятная работа, легко представить, чем такие люди занимаются, как проводят день. Но такие термины, как углубленная и высшая математика, а потом престижная бизнес-школа, или там инженерная, им ни о чем не говорили. В их приземленном воображении этот путь кажется какой-то западней.
– Ты уверена, что хочешь этого?
На всякий случай они, конечно, выкатили весь арсенал возражений. Уровень ожиданий там слишком высок. Ее просто расплющит, и она пожалеет о своих притязаниях – так что лучше выбрать то, что по силам. Кроме того – найдет ли она себе место в этом болоте среди всяких там богатеньких сынков?
– Мы не хотим тебя разочаровывать. Но ты должна понимать, что тебя ждет.
И потом, молодость дана, чтобы развлекаться, кайфовать. Чего ради ей вписываться в эту каторгу – годы изнурительной зубрежки, вся юность под хвост, и в результате что, кучу денег заработать? В семье Пуаро давно смекнули: не в деньгах счастье.
Элен просто бесил этот их скептицизм нищебродов, образ мыслей вечных терпил, который возводил скудость в добродетель, холопство в мудрость, а амбиции – в наглость. А она, Элен, хочет добиться всего и сразу!
Через несколько дней сомнений отец встает на ее сторону. Он и по натуре более оптимистичен, кроме того, дочки-папочки дело такое…
С самого начала учебного года на Элен в школе не нарадуются. Кажется, этой девушке все по плечу, у нее отличные результаты как по математике, так и по немецкому.
– Кто бы мог подумать, – говорит Жан.
Однако ее успехи их тревожат. Мирей и Жан теперь словно меж двух огней: с одной стороны, они рады за своего ребенка, а с другой – ощущают, как каждое ее достижение увеличивает пропасть между ними. Они будто стоят на платформе и смотрят вслед поезду, который все набирает скорость. Иногда Мирей не выдерживает. Ей хочется притормозить эту наводящую ужас акселерацию. Элен кичится новыми знаниями, поправляет их произношение – даже во французском, не говоря уж об английском, девчонка в открытую смеется, когда они пытаются выговорить Dirty Dancing или Star Wars; она перебивает на полуслове, пытается уязвить, цитируя за столом Сартра или демонстративно читая в гостиной Вирджинию Вулф. И мать взрывается: «Кем ты себя возомнила? Думаешь, по-настоящему умные люди станут унижать своих родителей?» Элен уверяет, что не имеет в виду ничего такого. Она просто уважает истину, точность, хочет развиваться и имеет право выражать свое мнение. Но девушка пока не научилась выстраивать линию защиты. Всякий раз, когда она бросает в лицо родителям высокомерное заявление, на ее собственном лице появляется почти уродливое выражение, подбородок выпячен, рот кривится. Подобные сцены, как правило, заканчиваются слезами, и она хлопает дверью, скрываясь в своей комнате. Предательство своих – дело неблагодарное.
Тем не менее родители страшно гордятся Элен, и вообще все обстоит не так уж плохо. Мирей просто не остановить, когда она начинает рассказывать знакомым, какая ее дочурка умница-разумница, ее чудо и надежда. На работе народ закатывает глаза у нее за спиной, когда она начинает: «А моя дочь…» Мэтр Бьенвеню, один из нотариусов фирмы, как-то спросил: «Когда же вы приведете к нам вашу звездочку?» – и Мирей вся зарделась. Она уверена, однажды Элен станет частью этого мира, мира власти знания, где небрежным тоном раздают указания и удаляются с папкой под мышкой, смеются над вещами, для остальных непостижимыми, и обращаются с другими взрослыми, как с маленькими детьми. Ее это одновременно бесит и приводит в восторг.
Жанно тоже не прочь похвастаться успехами дочки, правда, на работе, в магазине обоев, у него для этого не так много поводов, тем более что его племяш в учебе не блещет. Но надо видеть, какими глазами он смотрит на Элен дома, за столом, когда ее несет, – словно преданный пес. Откуда она такая взялась? Произносит непонятные слова, в голове столько чудных идей, все ее раздражает, а еще это неистребимое желание, стремление вырваться отсюда, оказаться как можно дальше, что вообще-то очень обидно. Откуда в ней все это?
Поэтому, когда нужно оплатить поездку с классом или покупку учебников, Мирей с Жаном не спорят. Раскошеливаются. Выполняют свой долг. Такова уж их суровая доля – снабдить дочку всеми возможными средствами для побега.
Однако это набирающее скорость отдаление Элен не обходится без осечек.
Взять эту историю с автобусом. Поскольку остановка находится почти в километре от дома, с начала октября девушке приходится проделывать этот путь по темноте и холоду, с рюкзаком на плечах, а в четверг еще и с мешком для физкультуры. Ее, мечтающую о жизни в достатке, это угнетает. И всякий раз, когда она смотрит на девчонок-мажорок, которым повезло жить в центре – поэтому они спят по утрам на час дольше, не знают, что такое утренняя толкучка в транспорте, и являются налегке со своими шикардосными «стервозными» сумками, потому что на большой перемене пойдут обедать домой, – Элен сомневается, не зря ли она отказалась от поездок в школу на машине.
Тем более что Кристоф, с тех пор как получил в подарок мопед, больше не ездит на автобусе.
Чтобы скоротать время в транспорте и на остановке, Элен много читает. В основном классику – Бальзака, Золя, Флобера. Но ее все больше и больше тянет в сторону американцев: Дороти Паркер, «Мартин Иден» и «Возлюбленная», а потом она за три дня проглотила «Парфюмера», до того увлекшись, что забила на задание по математике. В результате получила всего двенадцать баллов, расстроилась. А Шарлотта была зла, как ведьма: убила кучу времени, а получила столько же. Элен обещает себе, больше такого не повторится.
Однажды в ноябре она приходит в школу, как всегда, чуть раньше восьми, и с первой секунды чувствует, происходит что-то необычное. Школьники что-то бурно обсуждают, собравшись группками и тыкая пальцами в газету. Элен с беспокойством наблюдает эту суматоху, пряча замерзшие руки в рукава куртки Oxbow. Обстановка не слишком приятная, тем более что у нее своя беда – сегодня она в укороченных джинсах, из-под которых видны носки с детским принтом. Напрасно она с утра ныла, мать была непреклонна:
– Остальные в стирке. Ты слишком быстро вымахала. Мы за тобой не успеваем!
Элен идет к Шарлотте, в их обычное место в углу двора, у колокола и красной пепельницы.
– Что за дела?
– А ты не видела?
– Что?
Шарлотта тоже в диком возбуждении. Впечатление, что выиграла в лотерею. Она достает из кармана сложенную вчетверо первую страницу La Liberté de l’Est.
На ней красуется фотография Кристофа Маршаля: волосы взмокли, улыбка до ушей, его имя в заголовке.
– Его вчера по новостям показывали. Это была бомба!
Оказывается, в последнем матче Кристоф забил четыре шайбы команде города Кан. Разумеется, Элен, как и все, знает, что он играет в команде первой лиги с шестнадцати лет – достижение само по себе. Но до сих пор он ничем особенным не отличился, кроме, разве что, в момент посвящения в команду. Во время первой поездки на матч ему пришлось всю дорогу в триста километров просидеть на унитазе, намертво приклеившись, так что по приезде его отдирали при помощи канцелярского ножа. Но Кристоф показал себя парнем что надо и в итоге отлично вписался в команду. Сезон 1991–1992-х завершился достойным результатом – Эпиналь впервые за долгие годы вышел в плей-офф и занял четвертое место в чемпионате первой лиги.
До элиты было еще далеко, но у этой команды, спаянной и цельной, как будто впервые все совпало. Во всяком случае, именно так утверждалось в статье, которую Элен жадно читала в то утро. Костяк «Волков» не меняется уже четыре года. Парни играют, как единый организм. Сокрушительные поражения остались в прошлом, и в этом сезоне, так сказать, звезды сошлись. Автор особенно подчеркивал, что поворотным моментом стал именно товарищеский матч против Межева, в котором Эпиналь проигрывал вплоть до последнего периода, но команда не опустила руки, продолжала сражаться всем коллективом, организованно, – и в результате победила на грани, со счетом 9:8.
Журналист упоминал также некоего Яна Павлика, нападающего-чеха, члена команды с 1990 года. Бедняга успел отыграть всего три матча, и тут у него диагностировали рак яичек. В субботу его госпитализировали. Атмосфера в раздевалке была похоронная, некоторые игроки даже расплакались, причем вовсе не мальчишки. В тот вечер тренер Вильнев был немногословен. Ведь это не кино, а жизнь. Их товарищ, возможно, умрет – такой молодой, отец четырехлетнего сына. На фоне этого игра вдруг показалась не таким важным делом. Ни у кого не было желания шутить и уж тем более рваться к победе. Так что тренер просто сказал: «Вперед, ребятки». И под шуршание тейпа, под сопение и скрип клюшек на арене зародилось что-то новое.
В тот день Павлик снова был на льду. Он забивает в каждом матче, не рисуясь, хладнокровно, на тренировках – работяга, старательный и упертый, не весельчак, но всегда с приветливой улыбкой наготове. Он стал для всех примером и заставлял краснеть тех, кто приходил просто погонять шайбу, халявщиков, мечтающих только о пиве после матча. Благодаря ему из команды любителей они выросли в профессионалов.
Более того, ему удалось убедить руководство клуба пригласить еще двух его соотечественников, Златко Коваржа и Бруно Пельца. Оба они до балканской войны играли в Загребе. Добирались парни сюда через Венгрию, Австрию и Германию на «Фиате Панда», набитом шмотками под самую крышу, пока наконец их не задержали на французской границе. Президенту клуба пришлось срочно мчаться им на выручку в самый разгар отпуска из Жуан-ле-Пена на Лазурке, оставив там жену с детьми. И когда он увидел двух обормотов, не мывшихся пять дней, то подумал: «Сука, нас надули». История быстро разлетелась. По крайней мере, трепались об этом немало.
В честь воссоединения троица чехов на три дня и три ночи ушла в беспробудный запой, который закончился балетным представлением голышом в фонтане на площади Шипот. А потом начались тренировки, физподготовка, настоящая каторга после каникул, чтобы снова прийти в форму – и тренер быстро смекнул: назревает нечто. В первом же матче против Дижона чешская тройка всех порвала. В Эпинале такого никогда не видели. Безупречная плавность, невероятная скорость. Дижонцы отправились восвояси с глазами на мокром месте. «Рождение команды», гласил заголовок воскресной газеты.
С тех пор дела шли только в гору. Болельщики на арене Пуассомпре просто с ума сходили, это было неслыханно, а те, кто давно покинул трибуны из-за скверной игры, вернулись. На матчах постоянно присутствовала пресса. Спонсоры приходили пачками. VIP-ложи заполнены до отказа. А в субботу вечером Кристоф Маршаль забил четыре из пяти шайб в победном матче против Кана. В глубине души все ждали именно этого, чтобы отличился их, местный парнишка, и непременно молодой, красивый и талантливый. Чтобы наконец появилась легенда. Ведь в здешних краях так мало поводов для гордости – ни моря тебе, ни Эйфелевой башни, ноль иллюзий – «Бог умер», как и повсюду, к восьми вечера жизнь замирала, а по выходным бурлила где-то на задворках.
Поэтому, когда Кристоф в понедельник утром явился в школу, эффект «показали по телеку» сработал по полной. Все мальчишки хотели с ним дружить, а девчонкам он стал казаться еще прикольнее. Все норовили к нему прикоснуться, послушать, что он скажет. Кристоф же только хмыкал и почесывал затылок. А дети и так были довольны. Вот прозвенел звонок, и он направился в свой корпус, а за ним вереницей тащилось полшколы. По пути он встречается взглядом с Шарлоттой, и его улыбка победителя немного меркнет. Та затягивается сигаретой с надменным видом звезды на закате славы.
– Вот говнюк, – говорит Элен.
Шарлотта даже не утруждает себя ответом. С этого дня подруги будут ездить на все матчи в Пуассомпре.
Вплоть до Рождества команда Эпиналя побеждает в большинстве игр, не то чтобы с разгромным счетом, но вполне зачетным. Они теперь отлично понимали свои преимущества и недостатки. Понятное дело, когда эффект неожиданности прошел, фантастическая игра чехов уже не так поражала, но эта троица все же выдавала техничный и то же время жесткий хоккей, на который тренер мог рассчитывать. Кроме этого, свой опыт привносят ветераны команды. Особенно Папелу, Джованинетти и сам капитан Антони Гаргано, который после совсем недолгой карьеры в Манхейме вернулся в Эпиналь для ее завершения. Колени его подводят, спина постоянно болит, но после уколов и трех физиотерапий в неделю он в норме. И вообще, в команде любят его жесткие шуточки и врожденную любезность. Он куда лучше тренера умеет усмирить крутых парней – Мадани, Малыша и Дмитриева, русского, который почти ничего не понимает, но постоянно бурчит на своем наречии. А еще он может встряхнуть команду, если парни заметно устали или должны набрать счет после случайно пропущенного года.
В этом раскладе Кристоф занимает лучшее место – он технарь, клинок. Никто особо не анализировал, что привело к этой метаморфозе, как он столь быстро превратился из многообещающего пацанчика, зацикленного на личных амбициях, в уверенного в себе юношу, чья лаконичная манера игры и чистота исполнения порой заставляют трибуны затаить дыхание, словно ставя многоточие.
К сожалению – и это станет для него личной трагедией, – команда уже слишком возрастная. Очень вероятно, что сезон завершится выходом в элиту – но костяк состава мечты, благодаря которому желанное свершится, сразу же окажется неспособен подтвердить результат. Именно по этой причине сезон 1992–1993 года никак нельзя пропустить, ведь это сезон славы, лебединая песня. Это ощущается в каждом конкретном матче. А тень надежды придает всему трагический оттенок. К началу зимнего перерыва Эпиналь находится на третьем месте после Страсбурга и Межева.
У игр, проходящих во время праздников, есть свой особый привкус. В самой середине зимы местные приходят на ледовую арену, похоже, истосковавшись по теплу. У них каникулы. Стресс позабыт. Наклюкаются глинтвейна на рождественской ярмарке, а потом тянутся всей толпой на каток, укутавшись в пуховики и шарфы, напялив шапки, а их ребятишки время от времени устраивают короткие сражения снежками. Вот они подходят: по всему фасаду гирлянды из белых фонариков, а для малышей и их грез водрузили огромную елку с белыми и золотыми шарами – цветами клуба. Когда в динамиках Тино Росси поет песенку про Деда Мороза, почти тысячная толпа, собравшаяся у входа, подхватывает ее, переступая ногами для согрева.
Первый матч состоялся двадцатого декабря. Эпиналь принимает Страсбург на домашней арене. Количество взаимных обид и поводов для мести между двумя городами, накопленных за годы сражений, тянуло на целый список. Можно раскопать и подлости, и травмы, и подсуживания. Слишком близкое соседство и идиотские выходки фанатов – туда же. Или манеру Страсбурга переманивать в конце сезона лучших игроков Эпиналя. Не считая стараний местной прессы постоянно разогревать эту местечковую войну миров. Так или иначе, встречи двух команд никогда не проходят без скандала.
В тот вечер Элен с Шарлоттой удалось купить в «Монопри» бутылочку рома, которую они приканчивают по дороге к арене. Уже там они встретились с друзьями из лицея, притащившими бутылку сливового пунша. Наши подружки берутся под ручку, на коже отражается сияние рождественских огней. В какой-то момент Шарлотта исчезает за стенами катка вместе с Фабрисом Сканделла, а возвращается с красноватыми глазами и пересохшими губами.
– Что это ты там делала?
– Ничего.
– Вы курили?
– Расслабься, тоже мне мамаша нашлась.
Элен не хочет пить, когда ей передают бутылку с пуншем. Поблизости знакомые из взрослых, и она предпочитает затаиться. Она думает о своих родителях. Как же достало всегда быть такой правильной, думать о будущем – ну просто пай-девочка. Как бы ей хотелось послать все к чертям, как Шарлотта или эта курица Каролин Ламбер, которая тусуется со студентами из Нанси и каждый уикенд зависает в клубах. Элен же, напротив, все еще придерживается принципов, что не мешает родителям регулярно выносить ей мозг.
– Ну ладно, не дуйся, – говорит Шарлотта.
Она берет подругу под руку и утыкается ей лицом в шею.
– Я не дуюсь, – говорит Элен.
– Значит, ты хорошая актриса… – говорит Шарлотта и от души чмокает ее за ухом. Элен чувствует холодный кончик ее носа, и у нее по спине пробегает озноб.
– Ты чего, отвали…
Шарлотта подмигивает ей – и отчаливает к остальной компании, которая все больше оживляется. Вот этот кретин Сканделла громко поет припев We Are the Champions, а потом все вокруг подхватывают его вопли: «Страс-бург! Страс-бург! Мы тебя раску-рим!» Зрители в восторге, ну парень дает – особенно детвора, кайфуя от возможности кричать нехорошие слова при родителях (ну или в сторонке).
Когда ворота арены наконец распахнулись, вся толпа ринулась внутрь, напоминая свору регбистов, так что должны были вмешаться двое пожарных на дежурстве, чтобы унять особо ретивых. Элен и Шарлотте удалось проскользнуть одними из первых, и они, с билетами в кармане, побежали к трибунам, чтобы занять лучшие места. Толпа волнуется, ряды быстро заполняются и наступает нервозное ожидание; кажется, весь город здесь, и все сидят в одной куче, ревниво оценивая друг друга.
После как минимум получасового топтания на месте игроки, наконец, выходят на лед под звуки We Will Rock You, мельканье прожекторов и пульсирующих лучей. Зрители разом вскакивают с мест, а гнусавый голос в динамиках называет имена игроков. Каждый получает свою порцию аплодисментов и криков. Басы гулко отдаются в груди. Когда прозвучало имя Кристофа Маршаля, Элен и Шарлотта словно обезумели.
– Вот психи, – говорит Ксавье Кюни, сын гастроэнтеролога. У него уже есть своя машина, и все знают, что на уроках он часто ест свои козявки.
– Заткни пасть, – говорит Шарлотта, на седьмом небе от счастья.
– Да, заткнись! – поддакивает Элен.
Парень показывает им средний палец, но в этот момент на лед выезжает команда Страсбурга. Слышатся выкрики и оскорбления, дебилы, ублюдки, недоноски, обычный артобстрел. Наконец, раздается свисток к началу матча. И все срывается с места в карьер.
На третьей минуте канадец Марсьяль Максвелл забивает им идеальный гол в девятку. Задетые за живое, «Волки» стараются отыграться как можно скорее, но контратака братьев Шварц приносит Страсбургу второе очко, а вскоре третью шайбу забивает Карим Гази – бывший игрок Эпиналя, соседский парень! Досадно – жуть. Товарищей Гаргано как мешком по голове ударили. На трибунах недавняя эйфория сменяется тяжелым ступором, и первая пауза в игре кажется неким освобождением. Сотни зрителей поднимаются в едином порыве и направляются к буфетам с выпивкой.
– Что-то мне нехорошо, – говорит Шарлотта.
– Что?
– Кажется, меня сейчас вырвет.
И правда, она жутко побледнела, волосы прилипли в мокрому от пота лбу, взгляд ошалевший.
– Идем, – говорит Элен, хватая ее за руку.
Она, продираясь сквозь толпу, тащит подругу к туалетам, и они запираются в кабинке. Там Шарлотта сразу падает на колени, хватается руками за края унитаза, и из нее извергается все, что она выпила, а Элен держит ее за волосы. Потом, уже с опустошенным желудком, она сползает на пол, прижимается спиной в перегородке, и от озноба начинает стучать зубами.
– Сейчас все пройдет, – прижав к себе подругу, утешает ее Элен.
Она целует ее в лоб, растирает плечи и руки. Та начинает хныкать, и у нее выступает слюна на губах, принявших причудливый оттенок больных кишок.
– Как болит… – простонала она.
– Где, в животе?
Но Шарлотта не ответила. Где-то там, снаружи, слышно жужжание толпы и топот сотен ног, отбивающих единый ритм. Матч возобновился, но девушки остаются в тех же позах, не двигаясь, словно инертная масса. Шарлотта даже задремала на несколько секунд на плече подруги, а той сейчас даже приятно сидеть вот так в обнимку, несмотря на кисловатый запах, холод пола под задницей, грязноватую обстановку, хлопанье дверей в других кабинках.
Постепенно к Шарлотте возвращается румянец.
– Как ты?
– Ничего… Извини, – бормочет Шарлотта.
– Ерунда.
– Спасибо.
Они смотрят друг на друга, обе дико счастливы, что все прошло. А раз так, то какая разница?
В третьем периоде Эпиналь отстает 5:1, и болельщики просто беснуются, хотя и понимают, что матч фактически проигран, – особенно видя, что страсбуржцы защищаются, как черти.
– Четверо ворота облепили, мать их за ногу! – кричит Сканделла.
Сменяя чехов, на лед выходит тройка Кристофа, и не успевают болельщики проскандировать его имя, как он уже буквально дает залп шайбой в ворота противника, которая попадает прямо в маску вратаря. По трибунам пробегает ропот – звук довольно жуткий, чавкающий, словно шайба пробила кость. Но после короткой паузы вратарь возвращается на место, и игра продолжается: Папелу принимает шайбу, дает пас, Кристоф – Гаргано, и – гол!
Меньше минуты спустя забивает и Кристоф – шайба на скорости сто пятьдесят километров в час залетает в ворота. 5:3. Ледовая арена ходит ходуном, народу тьма, и все гудит в безумной эйфории офигенного субботнего вечера. Но вот их сменяет следующая тройка. Игроки Страсбурга на мгновенье растерялись и потеряли бдительность, вновь позволив перехватить у них шайбу. Время будто искривляется, вязнет, и тренер Эпиналя берет таймаут. Игроки сгрудились вокруг него, врубаясь в схемы, которые он рисует зеленым фломастером на небольшой планшетке. Потом он что-то кратко бросает Кристофу, тот мотает головой, возражая. Происходит быстрая перепалка, прямо на глазах у зрителей, и Кристоф, швырнув перчатки на лед, направляется в сторону раздевалки.
– Да что он творит?! – кричит Элен вне себя.
– Кретин! – орет Сканделла.
Толпа застывает. А ведь, казалось, все было возможно! Но магия рассеялась, и на всех и каждого в отдельности вдруг наваливается усталость. Болельщики вдруг понимают, что наорались, игроки – что, возможно, слишком стары для этого, что выложились до конца. Матч возобновляется, но все отлично понимают: это провал.
В завтрашней La Liberté de l’Est масштаб проигрыша старательно раздули. Кристофа упрекали в незрелости, в эгоизме, в звездной болезни. Народ по кафешкам возмущался, мол, кем он себя возомнил. «Вот гаденыш», – бросил президент клуба, однако, с улыбкой и не исключено, что даже с гордостью. Как бы то ни было, Кристоф и не думал извиняться, а в ответном матче, который Эпиналь выиграл со счетом 12:7, забил по голу в каждой из трех атак. Вот так родилась легенда об этом практически идеальном сезоне: с быками-чехами, юным гением, возможно, слишком дерзким, но одаренным парнем, капитаном, пусть пьющим, но знающим свое дело, да и в целом – возможно, команда находилась в одном шаге от пропасти, но все же пока на пике карьеры, и собиралась воспользоваться этим неповторимым шансом.
В результате, заняв третье место в своей группе, «Волки» выходят в плей-офф. Далее они продолжают играть с таким же упорством и отдачей, в целом не блещут, но вызывают уважение. В четвертьфинале они обыгрывают Кан, в полуфинале – Лион. Каждый раз они вырывали победу в трех матчах. Постепенно в них начинает верить весь город. В прессе смакуется любая подробность, у некоторых игроков даже просят на улице автограф. Наконец, наступает финал, матч против Тура. В этом сражении команда Эпиналя покажет феноменальную игру – стремительные атаки, неустанная дерзость, непробиваемая защита. Но для Кристофа это окажется самый худший сезон. Он даже затеет драку с игроком команды соперника и закончит матч на скамейке штрафников. Оттуда он и станет свидетелем поражения своей команды. Все. Шанс упущен.
Под конец своего эпохального взлета Эпиналь все-таки проходит в высшую лигу, но тут же теряет двух своих столпов, Гаргано и Папелу: они объявляют о завершении карьеры, и одновременно чехи разбегаются в разные стороны, подписав контракты с Шамони, Гапом и Реймсом. Так что мечта разбита, что было печально, но предсказуемо. Однако в конце июня клуб устраивает прием в честь этой, пусть и смазанной, победы. На него съезжается все местное высшее общество: директора того-сего, представители торгово-промышленной палаты, спонсоры и, конечно, игроки в сопровождении родных и друзей, не считая традиционных халявщиков и группы избранных болельщиков.
Пользуясь женскими чарами, Элен с Шарлоттой удается без труда проникнуть на мероприятие, и за время нудных выступлений и благодарственных речей они выпивают по несколько бокалов. Завершив официальную часть, президент клуба наконец переходит к основной цели сборища.
– Что ж, а теперь я хотел бы поговорить о будущем!
Две подружки не слушают, они не сводят глаз с Кристофа – вот он, пристроился у буфета и втихаря уплетает вкусняшки в компании еще двух игроков.
– В следующем сезоне «Волки» будут играть на высшем уровне. Мы с тренером Вильневом уже почти решили задачу комплектования команды. И должен сказать, перспективы многообещающие. Я пока не вправе посвятить вас во все подробности, но не скрою, что у нас есть контакты в Квебеке и в Чешской республике. Есть завязки и в других направлениях – например, в Валансьене. Но что важнее, мы сохраняем наш молодняк. Особенно это касается открытия нынешнего сезона – Кристофа Маршаля. Где же он? Я только что его видел!
Гости с любопытством переглядываются и пытаются высмотреть юную звезду. Но двадцатый номер как в воду канул. В конце концов на его поиски отправляется Папелу. За которым хвостиком устремляется Шарлотта.
– Я скоро, – говорит она.
– Как же. А то я не знаю, куда ты собралась, – с досадой бросает Элен.
– Я скоро, говорю же.
Элен смотрит вслед подруге – та протискивается сквозь толпу по направлению к туалетам. Президент продолжает вещать еще несколько минут о будущих великих победах, потом следуют положенные благодарности и тост за процветание клуба. Элен тоже поднимает бокал, но с некоторой досадой. Не в первый раз Шарлотта выкидывает такие фокусы. А когда она отходит покурить, то видит, что мопед подруги исчез.
Элен возвращалась домой мрачнее тучи. Пять километров пехом – выше крыши времени на размышления. Через месяц ей стукнет семнадцать, и мать все талдычит, мол, сейчас лучшее время в ее жизни. Обалдеть. Ее опыт на данный момент говорит обратное: жизнь – сплошная скука, почти все запрещено, у нее нет прав примерно ни на что. Даже если родители отпускают ее погулять, все равно надо постоянно быть начеку, следить за временем, да еще мать почти всегда велит ей по возвращении от друзей дыхнуть, так что кайф от тусовки всегда подпорчен, вечно надо чего-то бояться, остерегаться. Как-то раз из-за одной несчастной сигареты ее не выпускали из дому две недели.
И так с предками во всем. Надо торговаться, обещать, идти на компромисс. Разумеется, это для ее же блага. Но Элен больше им не верит. Она чует, за всеми этими запретами кроется нечто иное. Мать как будто боится того, кем она становится: отдельную личность, женщину, может даже, соперницу. Так что Элен не собирается распускать нюни. Не станет она делать такой подарок своим мучителям. Она поступает по-другому: громко хлопает дверью, запирается в своей комнате и дает волю гневу. Обещает себе: «Я свалю отсюда, вот увидите. Однажды я стану хозяйкой своей жизни».
Именно поэтому она пашет как проклятая. Она лучшая в классе по всем предметам. Ведь у нее есть план: получить наивысшие баллы, чтобы сбежать отсюда как можно дальше.
Одноклассники стонут под неподъемным ворохом домашек, а Элен справляется одной левой.
– Мать их, контрошка по математике, сочинение, да еще повторить всю Первую мировую, – ноет Шарлотта. – Нет, они просто издеваются над нами!
– Если хочешь, могу дать списать матешку.
– Да, но как же сочинение?
– Ну, за тебя написать я не могу.
– Точно?
В табеле учитель математики даже приписал: «Элен – машина». Что правда. Она методичная, быстрая, организованная, плюс природа наделила ее отменной памятью. Если у нее и есть недостаток, так это нетерпеливость. Нередко она выставляет преподов недоумками, а своих родителей – тупицами. И иногда так демонстративно вздыхает во время урока, что учитель, выводя и на доске имена собственные или уравнения, оборачивается с вопросом:
– Что-то не так, мадемуазель Пуаро?
– Все в порядке, месье.
– Может, вам на уроке скучно?
– Ничего.
– Вы, знаете, не одна на свете.
– Увы…
– Ваш дневник, будьте добры.
На педсовете после второго триместра ее вызывающее поведение чуть было не затмило похвальные результаты. Мадам Коллар, «француженка», прямо расстаралась, чтобы испортить ей характеристику. Обвинила девушку в неуважении, а еще, что в паре с подругой они наносят вред коллективу и даже подрывают дисциплину. Это выражение привело девушек в восторг, они ржали над ним целую неделю. Элен рассказала об этом классуха, мадам Клэр – невысокая женщина-колобок с невероятно пышной прической, иногда при галстуке и почти всегда в невообразимом пиджаке с медными пуговицами. Она преподает на научном направлении математику; за счет высоких баллов по аккредитации и академических заслуг она обладает весомым авторитетом, который дает ей право на эксцентричное поведение – например, она может прямо во время урока сыграть на музыкальной пиле или приказать нарушителям порядка забраться на парту, держа руки на затылке. Но главное, она симпатизирует Элен.
– Знаете, я тоже родилась в простой семье.
Элен поморщилась. Она терпеть не может, когда взрослые видят в ней юную копию их самих.
– Чтобы участвовать в конкурсах[4], вам нужно безупречное портфолио. Да, мадам Коллар совсем понесло. Она истеричка. Я постараюсь устроить так, чтобы она вам не слишком навредила. Но вы должны прекратить вести себя на уроках подобным образом.
Элен закатывает глаза.
– Вот-вот, я именно об этом.
Мадам Клэр не раз приглашала ее к себе в кабинет, маленький и тесный, где, позабытые миром, превращаются в труху старые архивы, – полуподвал, в котором все обретает болезненно-желтый оттенок. Бывает, что утром, часов около десяти, в окно проникает весенний луч, и тогда в воздухе видна взвесь полувековой пыли, напоминающей золотистую пудру. И каждый раз Клэр, закрыв за ними дверь, что лишь нервирует Элен, начинает свои признания.
– Мне тоже все давалось с поразительной легкостью. В общенациональном конкурсе я заняла второе место.
Спустя сорок лет она все еще твердит об этой недопобеде, и о других тоже – попытке (неудачной) поступить в Политех, участию, лишь однажды, в телешоу для интеллектуалов «Цифры и буквы», – а потом переходит к неприятным моментам: конфликты с начальством, все большая нерадивость учащихся, боль в ногах. Но неважно, главное, что у Элен многообещающее будущее и она не допустит, чтобы его загубили. Она настаивает, чтобы Элен приняла участие в общенациональном конкурсе. Та не видит в этом смысла.
– Это будет жирный плюс в вашем портфолио, – наседает на нее учительница, почти умоляя.
Да, она понимает, что Элен все это достало, что взрослые ужасные зануды, а жизнь – каторга. Медные пуговицы на ее пиджаке звенят и поблескивают в золотисто-розовых лучах апрельского утреннего солнца.
– И вы правы, – продолжает она. – Вам здесь слишком тесно. Вы достойны большего.
В волнении она немного напоминает спаниеля. Элен обещает ей, что исправит поведение, а позже, уединившись в своей комнате, продолжает грызть гранит науки, каждый день все усерднее, тем более что лучшая подруга стала ее подбешивать, родители достали, а на парней охота тратить время все меньше. Начинает она, как правило, с зубрежки – истории, языков, объемных текстов, но у нее в голове все обычно откладывается сразу на уроке, она без труда запоминает даты и определения, немецкую лексику и грамматику. Затем идут естественные предметы. Помимо задачек и упражнений, которые должен штудировать весь класс, мадам Клэр подкармливает ее вкусняшками, которые будут у них в программе только в следующем году: интегралы, производные, векторная геометрия.
– Главное, не попадитесь в лапы новомодной информатики. Математика – вот где рождается истина, – говорит она, со значением стуча пальцем себе по лбу.
Элен испытывает от этого почти физическое удовольствие. Получить хоть какую-то истинную установку в этом столь криво устроенном мире – это невероятное утешение. Прямо кайф. Когда при решении уравнения или построении кривой с помощью автокарандаша на миллиметровке девушка в итоге приходит к неоспоримому результату, она ликует. Эта временная неоспоримость математики становится для нее прибежищем.
Порой поздним вечером, когда Элен с собранными в небрежный хвост волосами горбится над тетрадками в свете настольной лампы, к ней вдруг заглядывает мать. Садится на кровать и просто смотрит.
– Чего тебе? – спрашивает Элен.
– Ничего.
Мирей охвачена сумбуром противоречивых чувств, восхищения и тревоги – извечные переживания матери, которая изумляется, как же ее младенчик превратился в эту дылду, с уже вполне женской задницей, но ухватками подростка, шевелюрой блудницы и обгрызенными ногтями, которая валяется в кровати, но хочет поступить в престижный вуз, цитирует великих писателей, но до сих пор не научилась класть грязную одежду в корзину, произносит непонятные слова и нюхает футболку, чтобы решить, можно ли надеть ее еще раз, иногда еще украдкой таскает макароны пальцами, а доев свою порцию и потянувшись, как кошка, собирает соус хлебом. Девчонка, которой нужны и каблуки, и противозачатки. Мирей смотрит на нее, ощущая внутреннее противоборство надежды и страха.
Потому что они с Жанно знают, что уже немногое в силах сделать для нее. Они по-прежнему стараются, но больше не в состоянии принимать за нее решения. Все, что им остается, если по правде, это доверять ей, скрещивать пальцы на удачу, надеясь, что они воспитали ее честь по чести и этого достаточно.
Взросление детей заведомо перечеркивает все, что было, и вот уже жалкие останки их семейной идиллии выброшены за борт. Отныне придется переосмысливать их роли, привыкать к новой дистанции, мириться с дикими выходками и брыканьем. Останки еще теплые, подергиваются. Но то, что было у них прежде – детство с его непритворной нежностью, неоспоримая власть взрослых и девочка как центр бытия в своем уютном коконе, каникулы в Ла Гранд-Мотт и воскресенья втроем, – все это улетучилось. И больше не вернется.
Мирей смотрит на дочь. Завидует ей и злится на нее, и так хочет коснуться ее. Любовь, живущая внутри, причиняет ей боль. Она думает: «Дурочка моя, сердце мое, дылда несчастная, моя радость, да что ты о себе возомнила, не бросай нас». Она гордится дочерью. Тяжело ее отпускать. Глаза Мирей заволакивает влага – этого еще не хватало! Так хотелось бы повернуть время вспять, вернуться в далекое прошлое, когда Элен было десять дет, шесть, три. И даже еще раньше – когда она неуверенно переваливалась на своих ножках, словно кукла, человечек с мокрым носиком, повторяющий за тобой каждой слово, ложка в пухлом кулачке колотит по столику детского стульчика, улыбка в два зуба – ее собственное маленькое существо.
– Занимаешься?
– Да, – говорит Элен.
– Ну, хорошо.
Так проходит весь год – с одной стороны, легко, с другой, мучительно. Как и ожидалось, Элен с легкостью сдает экзамен по французскому. В письменной части она выбирает сочинение-комментарий по скучному, на ее взгляд, тексту Жюльена Грака, за который получает семнадцать баллов из двадцати. А в устной ей достается «Приглашение к путешествию» Бодлера, и пораженная экзаменаторша спрашивает ее:
– Что вы собираетесь делать дальше?
– Готовиться к поступлению в Высшую бизнес-школу.
– Ага… Ну все равно ставлю вам восемнадцать.
У Шарлотты тоже неплохие результаты – по письму двенадцать, по устному семнадцать. Учебный год закончился. Наконец-то. В мае Элен впервые прогуляла занятия. Благодаря блестящим успехам ее простили, но в кабинете завуча по воспитательной работе предупредили, чтобы впредь она на это не рассчитывала. Девушка, сложив руки на груди, слушала их с пофигистским видом, жуя жвачку. Завуч протянул ей мусорную корзину, она выплюнула. Впрочем, ему был знаком этот тип учеников – умники, которые мыслят о будущем и относятся к школе, как потребители: хватают, что им нужно, и посылают всех куда подальше. Через пять-шесть лет Элен, несомненно, уже будет зарабатывать больше него. И этот факт мало помогает в выборе убедительных аргументов для увещеваний.
Этим летом Шарлотта уже не предлагает Элен провести каникулы с ними на острове Ре – и тем лучше. Да и вообще, отношения между ними охладели после того случая, когда Шарлотта бросила ее одну и свалила с Кристофом. К тому же Элен нашла себе работу в летнем лагере для юных музыкантов. По утрам детишки занимались на инструментах, а после обеда шли прочие развлечения: пони, скалодром, стрельба из лука, купание в озере Сер-Понсон. Оказалось, маленьких гениев в округе немало. Все из богатых семей, слегка с приветом, но очаровашки.
Параллельно она готовится к грандиозной вечеринке после выпускного. Шарлотта рассказала ей про тусовку, которую устраивают ребята из другой школы рядом со стадионом Коломбьер, что на холме над Эпиналем, и обе решили: они обязательно туда пойдут. Элен рассказала родителям, и те не возражали, ведь на самом-то деле они знали, что в случае отказа дочь бы просто сбежала. А к кровати ее привязать они не в состоянии.
– Только, пожалуйста, будь поосторожнее.
– Да-да.
– И предохраняйся.
Элен закатывает глаза.
В день икс Шарлотта является с опозданием на полчаса, бледнющая, согнувшись в три погибели.
– Что это с тобой? – спрашивает Элен, надевая шлем.
Хотя прекрасно знает ответ.
– У меня все болит. Знаешь, как будто иголки в бедра втыкают. Честно, я даже думала, что не надо ехать.
– Ты что-нибудь приняла?
– Обезболивающее.
– Тогда смотри, не пей там слишком.
– Я вообще думаю, что надолго не останусь.
Мирей, стоя у открытых ставень, слышала каждое слово. Жан подошел к ней, погладил по волосам и взял за руку. Оба смотрят, как мопед неуверенно трогается с места, оставляя им на прощанье характерный противный визг. На их глазах эта убогая карета удаляется прочь: два шлема, длинные волосы, развивающиеся на ветру, узкие плечи. Мирей вдруг чувствует себя совсем старой. Муж говорит ей, все обойдется. Конечно, она знает. И это еще хуже.
Девушки проезжают через Корнекур, в это время дня уже почти безлюдный. Еще не так поздно, но день близится к закату, окрашивая улицы в теплые, золотистые краски. Сегодня один из тех вечеров на расслабоне, когда люди сидят у себя дома, проводя время на террасе за просмотром местных новостей или результатов лотереи. Зажегся зеленый – и трогается лишь одна машина. Выползают юные балбесы на своих мотиках, нарезая ритуальные круги по местности, а вдали слышно, как гоняют уже серьезные байки под семьсот пятьдесят кубов, орбитальные спутники-убийцы, что без устали носятся по трассам вокруг провинциальных городишек. Подруги тем временем тащатся почти черепашьим шагом. Элен на заднем сиденье курит сигарету. На сердце у нее легко. Школьный год остался позади, а впереди, до начала лагеря, ее ждет целая неделя полнейшего безделья. Она ничего не планирует, будет в ожидании только читать, мастурбировать, когда охота, может, пару раз прокатится на велике, съездит в центр посмотреть, чем там занимается Шарлотта. Вместе они могут в кайф поторчать на террасе «Коммерс» или зависнуть на площадке для скейтеров, ноя для приличия, мол, в этой дыре такая скукотень. Но Элен уверена: будущее у нее на ладони, только успей схватить. И этим вечером ее переполняет радость от предчувствия чего-то грандиозного за горизонтом.
Через полчаса, к сожалению, перспективы начинают меркнуть.
– Я больше не могу, сейчас сдохну, – хрипит Шарлотта, сгибаясь пополам.
Элен злится. Они ведь только приехали, потратив минут десять, чтобы найти место, где проходит легендарная вечеринка, – заброшенный футбольный стадион в окружении клочков леса, с края которого открывается довольно отвратный вид на самые уродливые районы города. Пока там собралось человек пятнадцать выпускников, они пили пиво и пытались разжечь костер. Элен никого раньше не видела, кроме Нирины – высокой девчонки, с которой они в одной группе по английскому, да пары смутно знакомых лиц.
– Я, пожалуй, останусь, – тем не менее говорит она.
Шарлотта смотрит на нее упрекающим, долгим взглядом. На ее бледном лбу выступили капельки пота. Она пытается выпрямиться. Вздыхает.
– Если увидишь Кристофа… – начинает она.
Элен старается сохранить безучастность. Сколько времени они прячут друг от друга этот несчастный секрет! Но Шарлотта передумала.
– Хотя забей.
После чего поднимает сиденье своего мопеда и вынимает спрятанную там упаковку пива.
– Держи.
– Спасибо.
Она снова молча смотрит на Элен.
– Ну ладно.
– Угу.
– Пока.
– Пока.
Элен смотрит подруге вслед – как та трясется по ухабистой тропинке, – а потом, зажав пиво под мышкой, направляется к Нирине.
Через два часа выпито уже пять бутылок, и опьянение берет свое – Элен переходит от группки к группке с банкой в руке, слегка покачиваясь, накинув пуловер на плечи, в кедах без носков. Ей очень хорошо, она ощущает полную свободу и наслаждается этой чудесной передышкой – школы уже нет, и наступил момент отсрочки, временный островок летнего безделья, без обязательств, без детей, без забот и морщин, с ненапряжной подработкой – целых два месяца клевой жизни, которые, как ей кажется, выпадут ей еще не раз. В бархатных небесах высоко над головой уже зажглись созвездия – для нее одной. Элен закинула голову назад и, слегка приоткрыв рот, оскалилась: она готова сожрать этот мир с потрохами. И не поперхнется!
Ближе в одиннадцати подваливает Кристоф со своими дружками, на байках – крепко сбитая компашка на понтах, слишком громкая, этакие короли жизни – в своих глазах. Элен наблюдает за ними, а парни дурачатся у костра, который наконец удалось развести между двумя бетонными блоками; наблюдает с презрением, но внутри нее разгорается иное чувство, желание, неуемное. Отсветы пламени пляшут по лицу Кристофа, устраивая мини-шоу, световое и звуковое: на фоне смех и рев мотоциклов, которые носятся взад-вперед. Мельканье теней, которые слоняются и находят друг друга. Она допивает пиво, набирается смелости и подходит к Кристофу.
– Привет.
Он с удивлением оборачивается к ней, а его дружки гогочут, но Элен все равно.
– Можно с тобой поговорить?
– О чем?
– Есть о чем.
Он поворачивается к парням, словно подавая сигнал, – те начинают выделываться еще дебильнее, чем обычно.
– А это еще кто такая?
– Чего она хочет, пирожок?
Кристоф тем не менее соглашается, и они отходят от костра, оставив за спиной браваду и обезьяньи выходки. Элен немного дрожит, хотя ей совсем не холодно. В какой-то момент она случайно коснулась его руки тыльной стороной ладони, и сердце у нее затрепетало.
– Нам далеко еще?
Элен замирает на месте, в ошеломлении, поворачивается к нему.
– Я хотела сказать…
Они стоят у самого леса, далеко от остальных, две тени, без деталей, без лиц. Сердце бьется как бешеное. Она судорожно сглотнула.
– Шарлотте пришлось уехать, – говорит она.
– Что?
– Ну, Шарлотта. Ей стало нехорошо.
– Угу.
Надо что-то предпринять. Ее задор вдруг улетучился. А он рядом, такой близкий! Остается только сделать шаг.
– У нее живот заболел.
– Я понял.
Еще миг, и он уже делает шаг в сторону. Тогда Элен хватает его за руку и пытается быстро поцеловать – удается только в подбородок. Без единого слова он быстро уходит, а она после своего глупого поступка остается стоять одна, как дура. Он уже вернулся к своим дружкам у костра, что пляшет во тьме этой прекрасной ночи и обрисовывает силуэты. Незабываемая картина. Элен слышит их смех, слышит треск пылающих дров. Завтра ей исполняется семнадцать. «Лучшие годы ее жизни», как же.