Стоит им тронуться с места, как Габриэль на заднем сиденье начинает плакать.

– Что случилось, зайка?

В зеркале дальнего вида Кристоф видит его личико – как всегда, средоточие мировой печали: щечки блестят от слез, сопли текут, рот изогнут подковкой, очки запотели.

– Эй, что стряслось?

На светофоре он обернулся – малыш продолжал рыдать, словно произошла катастрофа.

– Ну, рассказывай, детка.

Он лезет в бардачок, вынимает коробку с бумажными платочками и протягивает ее сыну.

– Держи. Вытрись, котенок, и хватит плакать.

Мальчик громко высморкался, потом вытерся. Теперь его личико все красное, припухшее. Отец сам протер его очки, вернул обратно.

– Так получше?

Габриэль кивнул, но его рот вдруг снова растянулся кривой восьмеркой, верный признак подступающих слез. Загорелся зеленый, и водитель сзади посигналил Кристофу короткими вспышками фар. Восемь утра, все в запарке. На Габриэля, это маленькое существо в автокресле, вдруг напала икота, потом – новый приступ рыданий.

– Ну же, успокойся, зайка. Объясни, в чем дело…

Кристоф взглянул на часы. От дома до школы от силы пять километров, но каждое утро одна и та же петрушка – бесконечные пробки, в каждой машине – или ретивые мамашки с набухшими от недосыпа глазами, упакованные в пуховики, как в вакуум, с выводком детей на заднем сиденье, или офисный планктон в профиль, слушает радио, ковыряя в носу. Каждый в своем пузыре, раб ежеутренних перемещений из спального района к школе, из жилых зданий в офисные, людское стадо, что в вечной суматохе питается мечтами об успехе и удовольствиях.

Кристоф с Габриэлем, как все, вертелись в этом беличьем колесе жизни. Было уже семь минут девятого, и они занимали свое законное место в веренице общего движения по конвейеру. И уже опаздывали, а значит, так или иначе, система непременно на них отыграется. А Кристоф не отстает:

– Это из-за дедули? Потому что нельзя ему сказать?

Габриэль замотал головой, снова всхлипывая – никто на свете не понимал, как он несчастен.

– Что тогда?

– Ну… Это…

Слова застряли у него в горле, так сильны были эмоции. К счастью, они как раз подъехали. Кристоф припарковал машину в двух шагах от школы, включил аварийку, затем, обняв рукой подголовник, повернулся к сыну.

– Ты должен мне рассказать, иначе я не смогу помочь.

– Это из-за Килиана.

– Что опять такое?

– Он все время меня бьет.

– Надо рассказать об этом учительнице.

– Да я уже говорил! – выкрикнул мальчик, и слезы вновь заструились у него по щекам, потекли по шее. Очки опять запотели так, что глаз не видно.

– Ну тогда нужно научиться защищаться, малыш.

– Я не могу, – отвечал Габриэль. – А то меня накажут.

– Нет. Послушай меня. Все имеют право защищаться.

Но мальчик не хотел ничего слушать. Он полностью ушел в свое ужасное горе, не жизнь, а каторга, непробиваемая стена. И дал полную волю слезам. Но секундная стрелка не оставляла выбора, а Кристоф не представлял, что еще он может сделать. Он уже дважды ходил на встречу с учительницей, и она обещала ему присмотреть за мальчиками и объяснить Килиану, что он не должен обижать одноклассников. Но ничего не менялось, и этот маленький гаденыш продолжал донимать Габриэля.

– Котенок, ну не может же он приставать к тебе без причины.

– Может! – вспылил тот.

Кристоф машинально потрогал шрамик под правым глазом. В машине становилось душнее с каждой секундой, и окна начали затягиваться пленкой пара. Он приопустил стекло на своей дверце и тяжело вздохнул.

Такие дела. Заводишь детей, а они болеют корью, падают с велосипеда, ходят с коленками в зеленке, и этот мини-борец сумо, которого ты купал в раковине, вдруг исчезает – время невинности осталось в далеком прошлом, а ты и не успел его толком вкусить. Хорошо, что есть фотографии – личико с полным изумления взглядом, словно из другого измерения, радионяня в глубине комода, которую ты не в состоянии выбросить. Дни с ним, дни в разлуке, такая любовь пунктиром. Но худшее еще впереди.

Потому что наступает день, когда какой-то мелкий задира, поведение которого ты пытаешься оправдать разными причинами – социально-экономическими, семейными, типа телесных наказаний, – вдруг нападает на твоего ребенка. В его жизнь проникает насилие, и надо решать, как с этим быть. Потому что, увы, таковы правила игры. Ему тоже придется научиться постоять за себя. По сути, это начало большой затяжной войны. Да, ты пытаешься помочь: учишь его ловко отвешивать пинки, беседуешь с учительницей, но в конце концов приходишь вот к этому – неудержимому желанию хорошенько наподдать мальцу, о котором не знаешь ничего, кроме того, что он учится в началке и носит красные кроссовки.

В этот момент начинает сигналить чья-то «Рено Клио» – он встал и перегородил дорогу. Тогда Кристоф решается.

– Ну давай, пошли.

– Куда?

– Я хочу поговорить с твоим приятелем.

От нежданной новости на губах Габриэля расцвела улыбка, он вылез из машины и взял отца за руку. У школьных ворот он поискал своего врага среди носившейся по двору ребятни и указал на мальчишку в дутой куртке и шапке с помпоном. Но кроссовки на нем были синие.

– Ты уверен, что это он? – спросил Кристоф.

– Да.

– Ну, беги, котенок. Я рядом.

И Габриэль с рюкзаком на плечах вошел в школьные ворота. Воспитательница куталась в длиннющий кардиган и приветливо улыбалась родителям, привозящим своих чад.

Мальчишка, на которого указал Габриэль, тут же подскочил к нему, начал прыгать вокруг и что-то возбужденно тараторить. Габриэль направился к навесу, похожий со своим здоровенным рюкзаком на черепашонка. Потом обернулся к отцу. Рот у него снова поплыл. А тот парнишка не отставал – он похлопал Габриэля по плечу, а потом отвесил подзатыльник. Несильно, почти по-дружески, но у Кристофа внутри все вскипело. И он кинулся к обидчику.

– Месье! – крикнула ему дама в кардигане.

Слишком поздно. Отец уже бежал по двору прямиком к навесу. Несколько детей обернулись в удивлении, мол, кто этот мужчина и почему он так быстро бежит. На асфальте виднелись полустертые меловые следы от игры в классики.

– Эй!

Кристоф схватил паршивца за руку и встряхнул со всей силы.

– Отстань от него, ты!

– Но это он ко мне пристает… – начал мальчик.

– Не желаю ничего слушать, – отрезал Кристоф.

Нахаленок в синих кроссовках обмяк, взгляд его затуманился, он явно хотел что-то объяснить, но ведь ему запретили. Тут Кристоф почувствовал, что его ярость угасает. Не так он представлял мучителя своего сына. Перед ним был всего лишь ребенок – розовая кожа, светлые волосы. А россыпь веснушек на носу и вовсе отбивала охоту ругаться.

– Чтобы больше ты и пальцем не трогал Габриэля, – сказал Кристоф. – Иначе я серьезно поговорю с твоими родителями. Понял меня?

Мальчик снова порывается что-то объяснить, но к ним уже спешит воспитательница, а за ней классная руководительница Габриэля. Кристоф отпустил Килиана, который, впрочем, не выглядит особо расстроенным после его этого наскока. Что касается Габриэля, он уже общается с другими детьми, не обращая ни малейшего внимания на эту заварушку.

– Иди играй, Килиан, – говорит воспитательница, вставая между ними, с улыбкой, полной мягкой угрозы.

Тот без лишних вопросов пошел прочь пружинистой походкой, на ходу выбирая, к какой из компаний ребят хотел бы присоединиться. Вообще-то, росточком он был на два-три сантиметра ниже Габриэля.

– Вам нельзя просто так заходить сюда, месье.

Учительница – худощавая молодая женщина в стеганой жилетке и кикерсах. И ее улыбка, и глаза поблескивают холодом.

– Габриэль снова плакал утром, – объясняет Кристоф. – Он больше так не может.

– Да, но вы не имеете права входить на территорию школы. Родителям это запрещено.

– Тот мальчик его затравил. Я вам десять раз говорил об этом.

– Да, Килиан активный ребенок… – соглашается она, все так же спокойно улыбаясь.

– Вы что, издеваетесь?

Прозвенел звонок, и дети исчезли в здании в ту же секунду. Под навесом оставался только класс Габриэля. Учительница терпеливо выслушивала Кристофа. Разумеется, она понимает, что он хочет сказать. Впрочем, у нее большой опыт общения с родителями учеников, и она наизусть знает их пунктики и требования, амбиции, которыми они слишком рано начинают грузить детей, эту навязчивую в последние годы манеру обращаться к ней, как к прислуге – доходило даже до того, что ей пытались объяснить, в чем состоит ее работа. Она имела с этим дело уже давно и больше не расстраивалась из-за покровительственного или назидательного тона, зная, что за всем этим стоит не что иное, как огромная тревога.

– Я снова поговорю с Килианом, – заключила она, когда Кристоф выговорился.

– А с его родителями?

– Они в курсе.

– И что, им плевать?

– Это не так просто.

– Но послушайте, это же происходит у вас на глазах!

Наклонив к нему голову, чтобы говорить потише, она постаралась обрисовать ситуацию. У мальчика, которого он только что тряхнул, нет дурных намерений. Безусловно, у него есть проблемы с поведением, но не стоит винить его в этом так огульно. Слышал ли Кристоф о таком явлении, как расстройство аутического спектра? На самом деле то, что Килиан буквально не отходит от Габриэля, скорее выражение привязанности. Просто он пока еще не понимает, что такое границы.

– Ему сложно осознать, что Габриэлю это не нравится.

Прозвенел второй звонок – его резкий металлический звук идеально сочетался с холодным ноябрьским утром, серо-стальным небом и чувством уязвимости, вдруг охватившим Кристофа.

– Мне пора, – сказала учительница, быстро захлопав глазами.

– Конечно.

Они попрощались, Кристоф помахал Габриэлю и пошел обратно к машине, которая все еще загораживала дорогу. Через два месяца состоится переезд, и ему больше никогда не придется отвозить сына в школу.

* * *

Припарковав машину на стоянке гостиницы «Кирьяд» в Лудре, Кристоф спешит в номер триста двадцать один, перепрыгивая через две ступеньки. Элен уже там. Она открывает ему дверь, и он сразу целует ее в губы. Потом заходит в номер и быстро осматривается, словно проверяя, вдруг чего-то не хватает.

– Все хорошо? – спрашивает Элен.

– Да-да. Все в порядке.

Но она чувствует, что-то случилось.

После той первой, внезапно прерванной встречи в «Золотом шлеме» Элен с Кристофом виделись еще один раз. А потом Элен предложила снять что-нибудь, это быстро и практично, а поскольку у обоих, очевидно, есть желание, то не стоит долго ходить вокруг да около. В результате они оказались в частном жилище в Шарме – глухомани между Нанси и Эпиналем, в доме у пары старичков, владеющих живописной фермой на берегу Мозеля и провожавших их крайне неодобрительными взглядами по причине такого короткого заезда – всего на пару часов.

– Вы что, не останетесь? – спросила старушка, видя, что они собираются уезжать.

– Мы немного торопимся, – объяснила Элен.

– Ну-ну, понятно…

Вообще-то комната, которую они сняли, выглядела симпатичной только на фото – оказалось, что там стыло, как в морге, теплоизоляция никуда не годится, а маленький обогреватель, по мощности сравнимый разве что с тостером, явно не соответствовал своей задаче. В результате они просто посидели на кровати в бледном свете из мансардного окна – занавеску на нем заклинило, – что не сильно способствовало желанию раздеваться.

– Не стоит здесь этим заниматься, – сказала Элен. – Слишком убого. В следующий раз найду нам местечко потеплее.

Кристоф обвел взглядом окно, потом снова посмотрел на эту женщину, сидящую так близко. Ее лицо уже такое родное. Она вошла в его жизнь.

– И все-таки я очень рад, что мы встречаемся, – сказал он.

– Я тоже.

Обмен репликами прозвучал с почти нелепой серьезностью. Было не так уж просто возвращаться к этим вещам в сорок лет, к ощущению новизны, к прелюдии, к постепенному развитию событий. Они чувствовали себя, несмотря на возраст, немного неловко, словно в первый раз – по правде говоря, очень приятное ощущение.

– Ты думаешь, у нас получится?

Элен полулежала, опираясь на локоть, и он потянулся к ней, чтобы поцеловать, с особой плавной стремительностью. Вскоре уже нельзя было понять, кто кого целует. С закрытыми глазами они наощупь нашли общий ритм, сладкие, медленные, словно отмеренные поцелуи. Потом Кристоф сжал ее руку. Она запустила пальцы в густые волосы на его затылке, почувствовала, как он обхватил ее руками. Что-то поддалось между ними, и Элен прижалась к нему животом со вздохом облегчения. Они искали друг друга – носом, щекой, лбом. И ни о чем не думали.

– Все хорошо? – спросил Кристоф, переводя дыхание.

– Чудесно!

В тот вечер у компьютера Элен не удержалась и поставила отвратительной комнатушке в Шарме пять звездочек.

Три дня спустя они снова встретились, в отеле. В этот раз Кристоф решил постараться как следует. На кровати он задрал ей юбку, спустил колготки. Отодвинул в сторону полоску трусиков – фирмы Eres, куплены специально для него, – потом перевернул ее на живот и стал ласкать языком, долго. Как же хорошо! По крайней мере, он знал, что такое клитор, Элен легла на спину, чтобы получить максим ощущений, правда, немного стесняясь волос у себя там. С Филиппом она об этом не задумывалась, но после стольких лет моногамии эти мысли немного подпортили ей удовольствие. Потому что по нынешней моде лобок вроде как полагалось иметь гладкий, во всяком случае, судя по порно, где все эти американки с немереными буферами демонстрировали голенькую, как у девочек, промежность. Она как-то обмолвилась об этом Лизон, на что девушка, на которой в тот день были леггинсы, джинсовая рубашка и косуха, ответила решительно: плевать она на это хотела. Слово – дело, и она расстегнула рубашку, чтобы показать Элен: подмышки у нее небритые, вот так. Впрочем, Кристоф не выказал никакого смущения. Он очень старался, проникал глубоко. И в какой-то момент Элен захотела перейти к делу:

– Иди ко мне.

– Что?

– Я готова. Иди же.

Она расстегнула ему брюки и рубашку, стала целовать его живот, его ловкие руки, губы – не переставая изумляться, ведь она представляла себе это совсем по-другому. Конечно, школьник остался в прошлом. Перед ней было мужское тело, волосатое, мощное, с терпким запахом. И этот обман ожиданий растопил ей сердце. Сейчас с ней был он, настоящий.

– Надевай резинку, скорее.

Но, к сожалению, Кристоф словно был совершенно не настроен на секс. И тогда Элен ощутила самый банальный страх – что она больше не желанна как женщина. В такие моменты, как бы ты ни старался, в голову невольно лезут самые гадкие мысли. И мерилом становится мужское мнение. Но Элен почти сразу поняла, что Кристоф не собирался ничего из себя строить.

Она снова сказала ему – иди же, и они забрались под одеяло, в тепло, и снова поцеловались, в полумраке, накрывшись почти с головой. Он чувствовал, как ее голый живот прижимается к его члену. Ягодицы у нее оказались на удивление мягкими, с виду не подумаешь, и Кристоф сжал их обеими ладонями, а потом куснул в шею, чувствуя зубами ее кожу. В конце концов все произошло почти неслышно. Смятые простыни, охи и вздохи, влажные звуки поцелуев, дыхание постепенно учащается, потом Элен обвила ногами его бедра, чтобы прижаться как можно теснее, и все это оказало некоторый эффект. Она даже помогла ему надеть презерватив, и наконец, спустя столько лет, это свершилось. Хотя нельзя сказать, что это она была на седьмом небе.

Раскинув бедра и согнув ноги в коленях, она ощущала его вес, его уже такой знакомый запах, гладила его руки, его железные бицепсы, могучие плечи и спину, сводящие с ума ягодицы, а он входил в нее снова и снова. И когда спросил, можно ли, она кивком ответила, да. «Смотри на меня», – велел он, и она подчинилась. Потом он скатился на бок – потому что кончил слишком быстро и без особой радости.

Вот так. Она трахнулась с самим Кристофом Маршалем. Эта была ужасно приятная мысль, и Элен хихикнула.

– Ты чего это? – спросил Кристоф, в свою очередь неуверенный, снимая презерватив, чтобы завязать узелком.

– Ничего, просто забавно.

– Как мило.

– Я не о том, дурачок.

Когда он пошел в ванную, голый, с резинкой в руке, она с удовольствием наблюдала за движениями его поджарой задницы, спины, мощных бедер. Посмотрим, как там все сложится дальше, но сама идея, что она это видит, приводила ее в восторг.

* * *

После этого они встречались еще дважды, в том же «Кирьяде» – до гостиницы обоим было несложно добраться, кроме того, она отличалась удобным расположением, всего в десяти минутах от Нанси, на развязке, созданной исключительно для удобства автомобилистов, зажатой в тисках между автострадой и торгово-промышленной зоной.

– Просто не верится, что такое все еще строят, – заметила Элен.

Кристоф отвечал, что подобные места есть повсюду. Он полжизни провел в дороге и не видит особой разницы.

В следующий раз, однако, Элен принесла с собой две ароматические свечи, небольшую бутылку Mumm и шаль, чтобы приглушить свет лампы. Они снова занялись любовью, уже не так неуклюже, глядя друг на друга, не торопясь, с особенной нежностью, это было настолько хорошо, что обоим пришло в голову, может, между ними нечто большее, чем чистый секс?

– Было лучше, правда?

– О да, намного!

Кристоф не стал развивать эту тему. А Элен только сейчас увидела у него небольшой шрам под правым глазом.

– Что это? Я раньше никогда не замечала.

– Да ерунда.

– Больно, если надавить?

Она просунула кончик языка между зубов и с усилием лизнула шрамик.

– Нет. Бывает, я что-то чувствую. Но не сейчас.

– Когда погода портится?

– Нет. Странно. Я как будто узнал, каково это – ничего не чувствовать. Так и называется, потеря чувствительности.

– Когда ты его получил?

– Уже и не помню.

Тогда Элен поцеловала его в шрамик, потом в нос, губы, грудь. Она подумывала даже сделать минет, но, взглянув на часы, сказала:

– Что ж, пора, у меня осталось время только на сигарету.

В следующую секунду она уже присела на корточки в углу комнаты и стала рыться в своей сумочке. Сидя в постели, Кристоф спросил, какой у нее рост.

– А, комплексуешь? Метр семьдесят шесть.

– Ты выше меня.

– Ага, знаю.

Потом она курит в окно, завернувшись в его рубашку, и он думает, что будет весь день вдыхать ее запах.

– Когда мы увидимся?

– Скоро, – обещает Элен, глядя на машины на стоянке, на здания магазинов, разбросанных вокруг, словно кубики по ковру в детской.

Было забавно вновь оказаться в такого рода месте. Каждые выходные люди приезжали сюда всей семьей со своими планами, чтобы купить стол для пинг-понга или обои, а потом съесть стейк с жареной картошкой или наесться от пуза в китайском буфете «съешь, сколько сможешь». Элен прекрасно помнила эти еженедельные вылазки, траты, позволяющие забыть безликие рабочие дни, приятное чувство от мелких ненужных покупок. Она тоже проводила по несколько часов со своими родителями в этих бетонных архипелагах, среди магазинов-складов с автостоянками, двигаясь от одного к другому, постепенно наполняя тележку и возвращаясь домой с каким-нибудь растением или безделушкой – будто они способны сделать жизнь чуть более выносимой. Сейчас же, если ей приходилось бывать в таких кластерах, она испытывала скорее отвращение. Сразу хотелось оказаться подальше от этого музея кричащих вывесок. Но в тот день, глядя на автомобильную развязку с указателем на Сен-Маклу, на фитнес-клуб и магазин постельного белья, Элен, как ни странно, испытала большой прилив нежности. Ведь, если вдуматься, все довольно просто – красота может явить себя в любом месте. А потом она подумала, как же все-таки полезно иногда от души перепихнуться. И это выражение, настолько для нее нехарактерное, заставило ее рассмеяться вслух.

* * *

Так Кристоф и Элен стали любовниками. Они продолжали встречаться, предаваясь удовольствиям на стороне, проживать свою тайную историю, которая, однако, стояла особняком, не влияя на все остальное. Несколько недель им удавалось сохранять этот барьер между повседневной жизнью и любовными встречами. Но однажды в четверг утром Габриэль снова плакал всю дорогу до школы, опять к нему приставал другой мальчишка. И плотину прорвало.

– Что-то ты не в духе, – сказала Элен, видя, что Кристоф застыл посреди комнаты: на нее не смотрит, руки в карманах, голову повесил.

Она уже заметила в нем эту склонность «закрываться». Когда Кристофа что-то мучило, он мог бесконечно пережевывать одни и те же мысли, с мрачной настойчивостью, с каким-то безнадежным упорством. Тогда ей казалось, что он совсем далекий, чужой для нее человек.

– Это из-за сына, – сказал он.

Элен постепенно разговорила его, и, когда он выложил свои печали, заставила поцеловать ее.

– Все будет хорошо.

– Да, знаю.

Он выдавил слабую улыбку, и они снова поцеловались. Но она все еще чувствовала губами отказ, вдруг возникшую отстраненность. Тогда она, притянув его к себе движением одновременно нежным и шутливым, передразнила его выражение лица, бедное-несчастное. Глядя на эту мину, Кристоф недовольно закатил глаза, но, кажется, его понемногу начинало отпускать. Тогда она сделала невинное личико, как у диснеевских принцесс с широко распахнутыми блестящими глазами, и провела пальцами по его члену, обрисовывая его контуры через ткань джинсов. Кристоф смотрел на нее теперь с какой-то мукой, взглядом, полным боли и, возможно, благодарности. Еще один поцелуй, на этот раз со всей полнотой чувств, и она ощутила, как его тело подалось к ней, а член начал набухать. Тогда она расстегнула ему ширинку, быстро опустилась на корточки и буквально заглотнула его пенис с жадностью, что возникает похмельным утром, когда хочется чего-нибудь жирного, способного унять боль. И стала сосать ему, отключив все мысли, словно опьянев от его плоти, а он смотрел на нее, касаясь то ее волос, то шеи, то щек, потом припухших губ. Она ухватила его за бедра жестом обладательницы, потом обняла за ягодицы, проталкивая его член все глубже, пока не почувствовала у себя в горле пощипывание, клейкое и сладковатое, терпкую соленость первых жемчужных капель. Тогда одним движением Кристоф поднял ее вверх. Они снова стали целоваться – ничего не стыдясь, вкус его пениса во ртах обоих, живот к животу. Им хотелось сделать что-то запретное, грязное, назло условностям. Неловкость, возникшая чуть раньше, стремительно таяла. Они оказались на кровати, и он сразу скользнул в нее, почти без усилия, чувствуя, как заполнил собой узость ее лона – потому что она не отпускала его, потому что безумно хотела. Элен крепко обвила его руками и обхватила ногами за бедра.

– Черт, резинка.

– Забей. Смотри на меня.

Они занимались любовью, не отводя глаз, потом Кристоф приподнялся на руках и стал входить в нее с силой, снова и снова, но эта мощь словно растворялась в ней, почти не беспокоя. Она держала его за плечи, рот приоткрыт, и словно вбирала в себя. Когда она закрыла глаза, он тут же приказал:

– Смотри на меня. Будь со мной.

Они впервые говорят друг другу обжигающие слова, словно из раскаленного металла, те, что шепчут на ухо в укромных местечках, ночью, в темноте, вне законов и приличий, оскорбления, стоящие любых комплиментов, постыдные слова, что порождают особую связь, узы, восстающие против всего мира. И так постепенно они переходят к соитию на пределе. Со лба Кристофа капает пот, у Элен распахнут рот и высунут язык.

– Укуси меня. Сильнее, еще, – говорит она.

– Ты чувствуешь меня, сожми меня, сильнее, – отвечает он.

Ногти впиваются в кожу, все разом – боль и нетерпение, жажда новых и новых поз, пары чего-то влажного и резкого вроде пороха, с примесью духов, кислый привкус, в другой момент, возможно, даже противный, а под языком – волосы, гладкость и складочки, самое нутро плоти, переменчивой и невообразимой, твой партнер одновременно – ты сам, нараспашку, влажный, отталкивающий, так бы и съел, и все это заключено в неразрывном сплетении ног и рук. Боже мой, твоя попка, твои руки, твой член. Конечно, были паузы и фразы, изумление, что это они здесь делают, бездыханные, две рыбы, выброшенные на берег, и тут же снова – скольжение, хлюпающие звуки, все по новой, слажено, как у двух механизмов. И вдруг безмерная апатия, смена полюсов, обмен ролями, и снова желание окунуться в самое нутро, влажный, горячий водоворот, она переворачивается, он падает на спину, раскинув руки, оседлай меня, и бесконечное удивление, что мир, такой огромной, лежит у их ног. Бывает, к счастью, что все нормы летят к чертям. Но в какой-то момент Кристоф остается лежать на спине.

– Я больше не могу.

– Ты ведь не кончил, – замечает Элен, она приподнялась на локте, ноги все еще раздвинуты, и ей даже не хочется прикрыться.

– Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

– Можем продолжить попозже, – говорит она, глядя на поникший пенис Кристофа.

Он скорчил гримасу, мол, сомневаюсь, и посмотрел на часы.

– Мне пора двигать.

– Не хочется отпускать тебя вот так.

– Мы же увидимся.

– Когда?

Пот на них обоих начал подсыхать. Было уже не так жарко, и Элен вскочила с кровати, чтобы найти сигареты. Кристоф, снова помрачнев, стал собирать раскиданную по полу одежду. Когда он поднимает голову, то с удивлением видит, как Элен закуривает.

– Ты что, собралась курить в номере?

Этот вопрос мгновенно делает атмосферу неприятной – какой-то казарменной. Элен на миг замерла, сигарета в губах, зажигалка в руке, полное охлаждение. Он отправился было в ванную, но тут она произнесла:

– Послушай, давай не говорить друг с другом в таком тоне.

– Что ты имеешь в виду?

– Как будто можно позволить себе ляпнуть что угодно. Как будто мы пара. Идиотизм.

Кристоф вроде как не совсем понимает, что она имеет в виду, и озадаченность придает его чертам какую-то агрессивность, честно говоря, даже уродует его. Как бы то ни было, усилием воли ему удается сдержать вздох.

– У меня тоже свои проблемы, – говорит Элен. – И мне тоже нелегко. Но я не хочу, чтобы мы с тобой от этого страдали.

Последняя фраза заставляет Кристофа встрепенуться. Впервые она сказала «мы».