Впервые Кристоф увидел Чарли за три года до окончания школы, в момент, когда ей со всего размаху залепили пощечину.
Она недавно, в середине года, перевелась в их коллеж Луи-Арман, потому что ее отчислили из частной школы в центре Корнекура, и с самого начала даже не думала скрывать, что в грош не ставит своих новых одноклассничков. Это явно читалось в ее поведении – с таким высокомерием она смотрела на них, «плебеев», почти не общалась, а на уроки приходила с пустыми руками.
Развлечений в их маленькой провинциальной школе было немного, и с первого же дня она превратилось в звезду номер один. Поскольку она родилась в январе, да еще оставалась на второй год, то была совсем взрослой девицей шестнадцати лет – сероглазая, с челкой и дерзким видом, носившая даже зимой конверсы и куртку-бомбер с оранжевой подкладкой. Очень скоро поползли слухи. Болтали, что ее выперли, потому что застукали в туалете с надзирателем, потому что торговала травкой или обматерила преподавателя. А еще говорили, что она подралась с парнем, который дернул ее на лестнице за хвост. Их разнимали трое, и в итоге обидчик грохнулся и сломал себе копчик. Это слово будило тревожное любопытство, и само по себе создавало вокруг девушки героический и пугающий ореол.
В классе она всегда сидела на задней парте, как правило, одна, развалившись на стуле – или не скрываясь спала, уронив голову на скрещенные руки. Наблюдая за ней – девчонкой, юной женщиной с мужскими замашками, бледной, опасной, – все чувствовали любопытство. Она беспокоит и преподавателей, которые надеются, что ее поскорее переведут в более подходящее для таких детей учреждение. Марко быстро замечает интерес Кристофа к этой дикарке и высказывает свои мысли по этому поводу.
– Дрянь-девка. Строит из себя.
Кристоф точно помнит, что впервые увидел Чарли в первый же день ее появления в коллеже. Впрочем, не факт. Память бывает капризна, а легенды обычно одерживают верх. В любом случае, было так: она стояла во дворе лицом к лицу с надзирателем месье Жюнкоза, мужчиной лет сорока в вечно захватанных очках, который носил бордовые блейзеры и мокасины с металлической пряжкой сбоку, и чья работа с незапамятных времен – следить за поведением школоты. Пятна от чернил на спине, посаженные во время инспектирования школьных коридоров, ясно указывали на отношение к нему детей.
Кристоф видит: тот отчитывает Чарли, и, хотя слова до него не долетают, он буквально слышит его писклявый голос и вычурный лексикон – а месье Жюнкоза любит ввернуть словечки вроде «недоимка» или «фигурант». Вдруг у Чарли сморщивается лицо, и она произносит фразу, зажав пальцами нос – надзиратель явно шокирован. Потом дает ей оплеуху – точную, со всей силы – и удаляется широкими шагами, хлопая себя по всем карманам, но явно ничего не находя. После этого, кстати, у него начинается форменная зависимость от «Тик Така».
Чарли такая, ее боятся. Она притягивает неприятности – или нарочно навлекает, если по какой-то причине они не находят ее сами. Кажется, она специально ищет приключений на свою задницу. Когда Кристоф, которому в ту пору еще нет пятнадцати, глядит на нее, у него в груди происходят тектонические сдвиги, управлять которыми он не властен. Часто у него возникает ощущение, что он просто не в силах сопротивляться. Он не может выбросить Чарли из головы. Она находится рядом постоянно, как фоновая музыка, даже когда он думает о чем-то другом. Дома он бунтует, отказывается накрывать на стол, не делает уроки и только торчит перед телевизором, словно наглотавшись седативного. За ужином мать спрашивает: «Ты что, не голоден?» А он даже не удосуживается ответить. Теперь они с Жюльеном – два сапога пара, им бы на сцене выступать в амплуа «вечно угрюмые подростки».
– Милая картина, – замечает Сильви, а Жерар, громко хлюпая, молча доедает свой суп.
Как-то в ноябре, после особенно скучного урока математики, Кристоф стоял у окна на третьем этаже на перемене перед немецким, прижавшись лбом к стеклу, погруженный в свои горькие тоскливые мысли, глядя на муравьиные передвижения детей внизу. Рядом был Грег, правда, не настолько мрачный, хотя и его не особо радовали перспективы сегодняшнего дня, с историей и географией под занавес. Кристоф вздыхает. И вдруг видит, как через двор идет Чарли. Черт, даже сверху она выглядит высокой. Он провожает ее взглядом: почти военная, быстрая походка, ноги как стрелки компаса, хвост раскачивается из стороны в сторону, на плече сумка «Готча». И он не выдерживает.
– Пошли, дело есть, – говорит он.
– Какое?
– Пошли, говорю.
Грег слетает вниз по лестнице вслед за другом, не требуя объяснений. В отличие от Марко, у которого первый иностранный – английский, поэтому он сейчас на уроке, Грег не ботан и не завистник. Кроме того, у его родителей свой ресторанчик, и он частенько залезает в кассу, так что в карманах у него водятся деньжата. Так что именно ему приходится раскошелиться, чтобы купить билеты на одиннадцатый автобус, в который только что запрыгнула Чарли.
Кристоф быстро отыскал ее глазами. Сидит у окна, надев наушники, устремив взгляд на пейзаж за окном. Он гадает, где именно она сойдет. Грег тоже:
– И куда мы собираемся причалить?
– Не знаю я.
– Да чего ты хочешь? Предложить ей встречаться?
– Заткнись…
Автобус тяжело тащится, пересекая пешеходные улицы, перебирается через мост и дальше, в направлении Сен-Лорана, постепенно пустея, и уже становится невозможно скрыть их настырное, почти неприличное присутствие. Наконец Чарли поднимается и равнодушно скользит по ним взглядом, не замечая. Опершись спиной о поручень, она ждет, пока автобус, пыхтя, остановится. Двери открываются, и она выпрыгивает наружу, оставляя их в дураках – они не решаются выйти вслед за ней и лишь смотрят, как она заходит в угловое кафе «Три мушкетера». Друзья выходят на следующей и возвращаются обратно к закусочной пешком. Тут Кристоф засомневался. По закону ни один из них не достиг возраста, когда пускают в пивные. К счастью, у Грега нет подобных заморочек. Он закуривает сигарету и толкает дверь, как домой к себе заходит. Кристоф волей-неволей следует за ним.
– Приветствую, господа! – говорит патрон.
Клиентов пока немного, и хозяин заведения не мог их пропустить. Это мужик лет за сорок в пуловере с треугольным вырезом, точь-в-точь из каталога одежды для всей семьи. Грег заказывает кофе и стакан воды, Кристоф тоже. Через передаточное окошко за спиной хозяина они видят игровой зал, там накурено, а клиенты, вооружившись киями, перемещаются взад-вперед вокруг бильярдных столов под перестукивание шаров и электрические вспышки автоматов. Грег слезает с барного стула.
– Пошли посмотрим, – говорит он.
– Куда? – спрашивает Кристоф, которому и так с трудом удается делать вид, что ему есть положенные шестнадцать.
Не дожидаясь его, Грег пересекает бар с верблюжьей невозмутимостью и проходит через распашные, как в салуне, дверцы в игровой зал. Кристоф улыбается хозяину, сглатывает слюну и тоже поднимается.
– Эй, молодой человек…
Парень напрягается, воображая самые жуткие последствия, но владелец лишь указывает ему на бумажник, забытый на стойке, и Кристоф берет его с неловким покашливанием.
– Спасибо.
Конечно, хозяину с одного взгляда ясно, что новые посетители не имеют права здесь находиться. Но его бар расположен ровно посередине между двумя лицеями, государственным и частным, и он годами наблюдает эту публику, все они что-то из себя строят, выделываются. Время от времени, для острастки, он просит показать удостоверение личности, но не может же он заниматься этим целыми днями, кроме того, излишняя придирчивость просто разорила бы его. Чтобы бизнес держался на плаву, в этих краях нельзя рассчитывать на пропойц. Приходилось «работать» с залетной молодежью – коктейли «Монако», кофе, два автомата-флиппера и сигареты без счета, трепотня, заигрывания, длинные волосы и бархатные резинки, пальтишки-дафлкоты. Он наблюдает этот контингент лет двадцать с полной невозмутимостью: подростки все так же, от поколения к поколению, втихаря обжимаются, зубрят уроки, собачатся и прикалываются. Один напиток, растянутый на три часа, рассуждения о переделке мира. Впрочем, глядя с его насеста, этот мир особо не меняется. Семнадцать лет, и школа позади. Так что хозяин «Мушкетеров» включает телевизор и закуривает сигариллу, всего вторую за день.
Кристоф тем временем открывает для себя в соседнем зале мини Лас-Вегас: три бильярдных стола, электронная мишень для дартса, что вся переливается и сияет огнями, и два не уступающих ей в яркости пинбольных автомата. Кучка школьников и несколько мужчин постарше непринужденно передвигаются по залу с киями в руках, непрерывно куря и говоря приглушенными голосами – их скрадывает зеленое сукно, которым обиты стены. Столы ломятся от стаканов с красным и желтым содержимым, брусочков белого мела и чудовищно уродливых пепельниц «Джонни Уокер».
Кристоф подходит к Грегу. А тот с заправским видом уже уложил двухцветные шары в треугольник для «восьмерки» и собирается разбить. С первого же удара он загоняет красный шар в центральную лузу и забивает еще два, прежде чем передает кий Кристофу. Но тут же подает другу знак: появилась Чарли в компании с блондиночкой, хорошенькой, как куколка. Очень длинные волосы, черная косуха, руки-в-брюки. Девушки пересекают зал, ни на кого не глядя, словно в замедленной съемке. Эта сцена навсегда отпечаталась в памяти юноши: профиль Чарли, ее челка, безупречные черты лица и его равнодушие, сверканье огоньков пинбола за ее спиной и веселый звон мишеней, в которые с размаху вонзаются дротики.
– Сигареты нет? – спрашивает он.
– Ты куришь? – Грег изумлен.
С этой минуты – да.
Подруги проходят сквозь распашные дверцы и подваливают к бару. Блондиночка заказывает у владельца – он, кстати, ее отец – два лимонадных напитка, и девушки начинают болтать с неимоверно утомленным видом, при этом демонстративно даже не прикасаются к своим бокалам. Чарли так красива, и с виду ей настолько на это плевать, что Кристоф готов броситься с третьего этажа, только бы привлечь ее внимание. Но пока он затягивается сигаретой – для начала.
– Ну что, играешь?
– Ага.
Но Кристоф не играет. Он делает пару шагов, чтобы полюбоваться ею через раздаточное окошко. Между ними – сколько, метра три от силы. Как до Луны. И тут они встречаются глазами. В глазах Чарли вспыхивает озорной огонек. Она как будто улыбается ему, хотя на ее лице не дрогнул ни один мускул. Кристоф заливается краской. Вроде подумаешь – глаза сверкнули. Однако он попался в эту ловушку на двадцать лет, а то и дольше.
Тот самый эпизод в бильярдной скажется на будущем парня разнообразными последствиями – в основном довольно приятными. Но для начала учеба окончательно отойдет для него на второй план. Не то чтобы он раньше слишком утруждался.
А еще отныне он начнет жить в своем внутреннем мире – то есть там, где хранятся самые тайные мысли и задумки, в которые он не посвящает никого, даже Грега с Марко. Ведь этот мир полностью занимает Чарли, особенно по вечерам, когда он лежит, надев наушники, в кровати.
И наконец, хоккей становится для него абсолютной потребностью – пространством очищения, эмоциональной разрядки, великих замыслов. До этого его в основном привлекало скольжение как таковое, скорость, дружеская тусовка, способ убежать от семьи. Но с появлением Чарли все резко изменилось. Кристоф должен блистать – а поскольку ему нечем особенно похвастаться в плане учебы (впрочем, это ей глубоко фиолетово), да и с гитарой как-то не складывается, то его самым очевидным преимуществом становится спорт. Да, Кристоф решил стать спортсменом высочайшего класса. Он метит в сборную Франции и мечтает однажды, почему бы нет, отправиться за границу, чтобы играть за Германию или Канаду.
Его мечта стать чемпионом захватывает всю семью. В глубине гаража они с Жюльеном устанавливают ворота. Там Кристоф отрабатывает броски в те дни, когда у него нет тренировок на арене Пуассомпрé. Шайбы часто врезаются в дальнюю стену, оставляя вмятины в изоляционных панелях. Время от времени туда спускается отец, чтобы оценить причиненный ущерб, тыкая пальцем в дырки с лохматыми краями.
– Ай-ай-ай! Нет, так не пойдет. Ты так весь дом разнесешь.
Но играть не запрещает.
Однажды Жюльен придумал прикрепить крышки от кастрюль на окошки гаража – Кристоф начал тренироваться, и шайба все чаще и чаще звенела о нержавеющую сталь. Тело обладает памятью, и необходимо запрограммировать его на удар по шайбе, чтобы последовательность движений слилась в единую цепочку, стала подсознательной, интуитивной, чтобы глаза и сетку соединяла непрерывная линия. Во время этих многочасовых тренировок Кристоф прокручивает в голове легендарные драматические истории о невероятных камбеках и шайбах, забитых в последний момент. В его воображении абстрактные толпы в едином порыве скандируют его имя.
Иногда туда прямо в халате спускается Сильви, посмотреть на сыновей – старший в воротах, а младший бьет. Ее мальчики… Она дует на кружку с травяным чаем в руках, выкуривает сигарету и возвращается в дом, не забыв напомнить им, чтобы были осторожнее и не пришлось снова ехать в травмпункт.
На катке, однако, дела обстоят не так блестяще.
– Подними нос! Смотри по сторонам. Открой глаза! – орет тренер.
Опустившись на корточки, Гаргано дает наставления игрокам, стоящим плотным кружком. Он пальцем рисует надо льдом какие-то фигуры. Парни должны понять и про обманные движения, и про комбинации, и про стратегию.
Бывает, Кристофу кажется, что он проник в истинную ткань игры, и на пару минут все вроде как становится очевидным. Автоматизм включается на полную, каждое движение совершается будто само по себе, отныне он способен играть с закрытыми глазами, на одном инстинкте. Но это чувство остается мимолетным, подобно мгновенно рассеявшейся благодати, слову, что вертится на кончике языка и ускользает до того, как успеваешь его произнести.
Как-то зимой 1989–1990 годов родители решили организовать на выходных небольшой турнир в городке Морзин. Кристоф с Марко поехали, а вот Грег с вывихом плеча остался дома. В турнире должно было участвовать шесть команд, в том числе из Шамони и Гренобля, соперники серьезные. Папаша Мюллер, недавно избранный новый мэр, взял на себя организацию транспортировки игроков – включая своего сына Лионеля. Сам он сел за руль многоместного «Мерседеса», а отцу Кристофа, второму водителю, предоставил «Фиат-Улисс», куда менее крутой.
До Морзина они добирались шесть часов, и в итоге «Мерс» обогнал итальянский микроавтобус на целых двадцать пять минут, что, разумеется, посеяло нездоровое соперничество между пассажирами обеих машин. Мало того, по приезде им пришлось сразу отыграть матч. А парни, которые всю дорогу слушали Red Hot Chilly Peppers и Sex Pistols, объедаясь конфетами, были далеко не в форме. На лед они вышли в совершенном неадеквате – злые, мрачные, почти тряслись от усталости, – а родственники местных еще отпускали дебильные шуточки. С самого начала матча папаша Мюллер и отец Кристофа поняли, что дело дрянь: в первом же периоде команда словила подряд семь шайб, сведя все надежды практически к нулю.
Все же в раздевалке Жерар Маршаль попытался приподнять боевой дух парней, но его прогон словно из дурного сериала для подростков пропустили мимо ушей. У игроков было одно желание: чтобы этот позор закончился, причем как можно скорее. Когда Кристоф встает, чтобы пойти отлить, Мадани демонстративно швыряет свою клюшку ему под ноги. А тот разрубает ее надвое мощным ударом конька.
– Эй, да что вы творите?! – орет Жерар Маршаль.
– Ах ты говнюк… – шипит Мадани.
Матч отыгрывают в отвратительном настроении, финальный результат – 16:3. Полный разгром.
Остаток дня парни проводят в свободном режиме и болтаются неподалеку от катка: рассеянно смотрят другие матчи, покуривают, пока взрослые не видят, и задирают друг друга по ерунде так, что пару раз чуть не кончилось потасовкой.
Мэр Корнекура заранее договорился с директором гостиницы об общем на всех меню: тертая морковь, жаркое из свинины с лапшой и шоколадный мусс на десерт. Утренняя склока давала знать о себе и за столом. Ее флюиды буквально пронизывали воздух, подобно парам бензина, и, наблюдая эту вспышку подросткового идиотизма, мэр на пару с Маршалем-старшим решают сделать ход конем. Первый заказывает бутылку бургундского, ее опустошают за пару секунд, и его «сообщник» берет другую вдогонку. Так что в скором времени оба пребывают в самом прекрасном настроении – вдали от дома, слегка навеселе, в полном согласии друг с другом: спорт закаляет молодежь, что левые, что правые – одна сатана, впрочем, сам Мюллер беспартийный. Это он на всякий случай уточняет, у него тоже есть твердые убеждения. И ему в команде позарез нужны такие люди, как Жерар Маршаль, толковые и известные в окру́ге. Отец Кристофа польщен столь высоким доверием, он чокается бокалами с новым другом. После чего оба они с победным, оживленным видом обозревают длинный стол, за которым из последних сил приканчивают свои порции десять подростков – до того изнуренные, что плакать хочется.
– Пора загонять их по койкам…
– Потом предлагаю по маленькой, – решается Маршаль.
– С удовольствием!
Кристоф делит номер с Марко – тот рухнул в кровать и сразу отрубился, даже зубы не почистил. Тогда Кристоф идет в ванную и начинает крутиться перед зеркалом. Такая у него теперь привычка. Дома в своей комнате он тоже проводит кучу времени, разглядывая себя во всех ракурсах. Благодаря спорту у Кристофа теперь было тело – мечта гимназистки: четко вылепленные торс и плечи, почти мужская задница. Конечно, он совсем не в восторге от прыщей, целая россыпь по линии челюсти и на крыльях носа – и он выдавливает их на автомате. Но в целом Кристоф вполне доволен тем, что видит, уперевшись ладонями в раковину. Он думает о Чарли. О том, как они только что опозорились на льду. О своем отце и папаше Мюллере. О толстяке Марко в комнате. Все это вместе вызывает дикую досаду.
Он в душе, горячая вода падает ему на голову и плечи, и он начинает механически дрочить правой рукой, ради того, чтобы этот день закончился хоть чем-то приятным. Член у него, как всегда, тут же встает, с набухшими венами, яички поджаты, и Кристоф закрывает глаза, представляя самые горячие образы. Он ведь постоянно заточен на поиски секса: в журналах из табачки, например Lui или VSD, сиськи желательно побольше, задница лучше в стрингах, а еще в видеопрокате, в отделе фильмов категории «икс», где они с Марком зависают, глупо хихикая и тыкая пальцами в картинки, от которых бросает в пот. Там красуются устрашающие, нечеловеческого размера члены, черные и розоватые, и вся эта выставка непотребства омерзительна, но неотразима, она лишь распаляет похоть, ненасытное животное у него внутри. Вместе с друганами они смотрят кассеты, которые отец Грега прячет в тумбочке. Однажды Грег даже вытащил член из штанов, невтерпеж стало, но они с Марко завопили: «Эй, дебил, ты охренел, что ли?» Но наедине с собой они больше не стесняются, эти первобытные существа, мечтающие о каждой части женского тела по отдельности, вечно на взводе, рабы порывов, которые выключают мозг и кончают всегда одним и тем же: куча использованных салфеток, жгучий стыд при взгляде на разворот журнала, липкие пальцы. А через два часа – все по новой.
При этом Кристоф запрещает себе представлять во время мастурбации Чарли. Траханье и любовь пока не слились в его сознании. Любовь чиста, а Чарли находится на пьедестале, она само совершенство, недосягаемое, как силуэт в витрине.
И он придумывает себе женщину-коллаж. Может, это дамочка из соседнего дома, в шелковом халате с драконом на спине, как на дурацких книжных обложках, конечно, старше него, большие сиськи, рыжие волосы… или нет, темные – тут он не уверен, но ясно представляет ложбинку между грудей в вырезе, и все ее податливое мягкое тело, так, дело пошло, он ускоряется – но вдруг раздается стук в дверь.
Он выключает воду и начинает старательно вытираться. Стук повторяется. Он открывает – и оказывается нос к носу с Мадани, сыном Мюллера и Мишелем Сантандером – все трое с красными глазами, в трусах, стоят на пороге их номера.
– Чего надо?
Но Мадани уже заталкивает его внутрь. Трое налетчиков жмутся в тесной прихожей, а Сантандер запирает дверь изнутри.
– Клал я на твоего папашу! – рявкает Мадани, хватая Кристофа за загривок.
Тот не знает, чем ответить на этот загадочный выпад. Незваные гости явно перебрали, и все они старше него. Так что Кристофу остается лишь покрепче сжимать концы полотенца, прикрывающие его бедра. Мадани, однако, сжимает шею сильнее:
– Ты понял?
Двое подельников позади него, кажется, страдают от яркого неонового света. Во рту у них как в пустыне, они отворачивают лица, чувствуют себя не у дел, злятся.
– Слушай, давай пойдем, – говорит Сантандер.
– Заткнись! – отрубает Мадани.
Одним резким движением он срывает с Кристофа полотенце. Тот остается голышом, прикрывая причинное место руками, целиком в их власти. Мадани пытается дать ему в пах коленом, промахивается, потом, ухватив за шею, прижимает к стене. От сотрясения маленькая картина срывается со стены и грохается об пол. Коврик теперь усыпан брызгами стекла. Кристоф смотрит на горный пейзаж у себя под ногами, с узкой полоской неба и острыми вершинами, какое бесхитростное уродство, да еще крошечная фигурка оленя, глядящего вдаль. И тут он чувствует, как пальцы Мадани со всей силы сжали ему трахею.
– А ну, пусти меня! – орет он в испуге, хватая обидчика за запястье.
Мадани наносит ему короткий удар головой. Но ни он, ни его дружки толком не знают, что делать дальше в этой крошечной, ярко освещенной прихожей. Их карательная экспедиция увязла. А Кристоф стоит по-прежнему голый, беззащитный, жалкий, его глаза на мокром месте.
– Ладно… – пытается встрять Мюллер. – Кажись, он все понял, че…
Вдруг Мадани вскидывает руку и со всей дури бьет Кристофа по виску. Удар настолько неожиданный и жестокий, аж его дружки подскочили.
– Хорош уже! – бубнят они.
Но Мадани уперся. На этот раз он хочет крови. Слишком долго в нем копилась злоба, и теперь переливалась через край. Свободной рукой он шарит в поисках самого уязвимого места, а Кристоф, оглушенный, почти в слезах, уворачивается, как может.
– Не надо! – умоляет он.
Мадани уже не остановить. В его глазах загорелся мерзкий огонек. Какая внушающая жалость картина – голое извивающееся тело и рука, пытающаяся ухватить его за член. Кристоф чувствует прилив страха. Он ищет глазами двух остальных, но, похоже, они тоже в полной оторопи. Шутки кончились. Сейчас случится нечто непоправимое.
– Что тут за бардак?
Это Марко в пижаме заваливается в прихожую, еще будто в полусне.
– А ну заткнись, – рычит Мадани.
Марко фыркает. Медведь выше метра восьмидесяти в майке «Ред Буллз». Он меряет взглядом Мадани, потом его приспешников. А потом закидывает голову назад и издает рев:
– А-а-а-а-а!
– Заткни пасть, урод! – кричит Мадани, тут же струхнув.
Но Лионель Мюллер уже распахнул дверь в коридор и отважно вылетел из номера, за ним следом Сантандер.
– А-а-а-а-а! – снова взревел Марко, рот распахнут до предела, шея трепещет, словно охотничий рог.
Уже слышатся голоса из соседних комнат, все возмущаются.
– Да что происходит?! – раздается чей-то крик.
– Считай, тебе повезло, – бросает Мадани и тоже уходит, легонько хлопнув напоследок Кристофа по лбу.
Друзья остаются в прихожей вдвоем, слыша где-то дальше по коридору топот и смех, потом диалог между недовольным взрослым и заискивающими мальчишками. Кристоф одной рукой поднимает с пола полотенце, прикрывается, а Марко снова запирает дверь на ключ.
– Все нормально?
– Ага.
Вскоре кутерьма утихает, и друзья в полном молчании ложатся по кроватям в своей комнате, напоминающей большую коробку.
– Как здорово, что ты был рядом, – тихо говорит Кристоф.
– Ерунда.
После чего оба умолкают. Слышно лишь шуршание одеял и дыхание, такое близкое. Кристоф вслушивается в особенную тишину, словно застывшую между ними в ожидании. Недавний страх сменяется в нем огромным, теплым чувством благодарности, обволакивающим подобно усталости.
– Эй… – шепчет он.
– Чего?
– Ты как?
– В норме.
Должно быть, уже очень поздно. Ребята способны лишь невнятно бормотать, словно касаясь мягкого бархата сна.
– Я так перебздел.
– Знаю. Спи.
Кристоф протягивает руку в пустоту между кроватями.
– Эй…
Матрас кряхтит под весом его друга. Рука Марко касается его руки. И так, в единении, они лежат пару секунд в онемевшей гостинице.
Назавтра эпинальцы продуют Сен-Жерве и Орлеану. А в воскресенье и Межеву, правда, победив в итоге с минимальным перевесом Гренобль. На обратном пути Кристоф делает вид, что спит. А Марко навсегда сохранит у себя в комоде коробок спичек из морзинской гостиницы «Альпина».