Агнес с огромным воодушевлением рассказывала молодой квартирантке о Национальной галерее, где можно бесплатно увидеть величайшие произведения искусства: не только из разных эпох, но и со всего мира. И Мерси решила, что шедевры Ван Гога, Боттичелли и Констебля станут еще одним воспоминанием, которое она увезет с собой в Суффолк. Вряд ли ее свекровь вообще знала, кто такой Боттичелли. Наверняка предположила бы, что речь идет о какой-то заразной болезни. Одна эта забавная мысль подняла Мерси настроение.

Поэтому в следующий выходной она пересекла Трафальгарскую площадь и на целый час затерялась среди сокровищ, висящих на стенах музея. Картина «Пара влюбленных» кисти Париса Бордоне удерживала ее внимание дольше, чем она рассчитывала. Изображение двух людей, словно бы составлявших единое целое, завораживало. Мерси не сомневалась, что именно так и должно выглядеть настоящее чувство, и крошечная искра обиды, вспыхнувшая на сухом труте ее несчастья, разгорелась сильнее.

Когда молодая женщина вышла наружу, яркое солнце и прохладный воздух показались особенно приятными. Она направилась к колонне Нельсона. Ей безумно хотелось прикоснуться к лапе величественного бронзового льва у основания монумента, но, приблизившись, Мерси почувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Ледяная паника сменилась облегчением, когда она встретилась глазами с Гилбертом – тот удивленно посмотрел на нее и тут же отвел взгляд. Сжимая в руках фотоаппарат, он сидел лицом к галерее на ступенях, между парой изображенных на постаменте великолепных зверей.

Мерси подошла к соседу, прикрывая глаза от солнца, разрываясь между влечением, которое чувствовала к молодому человеку, и отвращением, вызванным злосчастными буклетами. В любом случае после недавнего откровенного разговора она ощущала себя в обществе Гилберта куда свободнее, чем прежде.

Его бледные щеки порозовели, и он тут же вскочил:

– Миссис Мейвезер. Пожалуйста, присаживайтесь… э-э-э, на ступеньку.

Гилберт дождался, пока она устроится, и только потом сел рядом.

– Что привело вас в эту часть города? – осведомилась Мерси, испытывая любопытство к этому нервному парню и гадая, что он фотографирует здесь днем, под открытым небом.

Вряд ли поблизости витали души недавно усопших. Реклама сомнительных спиритических услуг, которые Гилберт оказывал, по-прежнему настораживала ее.

– Я наблюдаю за миром вокруг глазом фотографа. Ищу интересные вещи, достойные того, чтобы их запечатлеть.

– Такие, как, например, Национальная галерея? – предположила она, считая, что поблизости нет ничего иного, заслуживающего внимания.

– Это все, что вы видите? – спросил Гилберт. – Боюсь, вы отсекаете то, что, по вашему мнению, не имеет значения. А перед нами, между тем, замечательный живой срез современного Лондона.

Мерси огляделась, стараясь охватить взором всю картину целиком, а не только внушительное здание впереди.

– Закройте глаза, – вдруг попросил Гилберт.

– Что, простите?

– Закройте глаза, – мягко повторил он, и Мерси подчинилась.

– Что вы помните из того, что видели? Опишите как можно точнее.

– Э-э-э… белоснежное великолепие Национальной галереи, ее красивый купол и ряд рифленых колонн под портиком. Два фонтана и дорога, по которой едут омнибусы и изредка автомобили…

– Что еще запомнили?

Она пожала плечами:

– Людей, снующих туда-сюда.

– Назовите подробности, – настаивал Гилберт, – мелкие детали.

– Ну, не знаю… может, голуби? – В голосе женщины прозвучало явное раздражение. «Что он хочет услышать?»

– А теперь откройте глаза и присмотритесь. Поглядите, как солнце играет на радужном оперении голубиных шеек. Видите вон того оборванца в пальто, которое ему явно великовато? На одежде не хватает двух пуговиц, а тростью ему служит терновый сук. Как же он печален. Интересно, ел ли бедняга толком хоть раз за последнюю неделю? А вон там маленький мальчик сосет леденец. На лице выражение радости, даже восторга. У него выпали передние зубы, и улыбка от этого кажется еще милее. А вот влюбленная парочка – эти двое ведь наверняка влюблены друг в друга – сидит на краю фонтана. Страстный взгляд молодого человека буквально пронзает подругу, а она чем-то явно встревожена. Обратите внимание, как беспокойно девушка двигает руками. Возможно, родители не одобрили ее выбор? Но их глаза хранят общую тайну. Фотоаппарат может без труда уловить все это. Ухватить мгновение и сохранить его, словно залив яркий салат желе.

– Но не передав при этом цвета, в черно-белых тонах, – заметила Мерси.

– Верно. Поэтому художник по-прежнему остается незаменимым. Но фотография, даже лишенная цвета, запечатлевает момент целиком. Абсолютно все детали. То, что наш мозг не успевает уловить, – mise en scène[23], если угодно. Даже художник видит не все или же сознательно исключает из картины неприятное и лишнее. А фотоаппарат фиксирует грязную, забрызганную навозом мостовую перед прекрасным зданием или беспорядок на каминной полке на семейном снимке. Фотограф, в отличие от живописца, всегда запечатлевает правду жизни.

– Поэтому и говорят, что камера не врет, – многозначительно проговорила Мерси. Интересно, признается ли он, чем промышляет?

Гилберт ничего не ответил, даже не взглянул на нее, лишь молча уставился вдаль. Но Мерси проявила настойчивость:

– Агнес сказала, что вы зарабатываете фотографией. Делаете портреты?

– В основном, – уклончиво ответил Гилберт и все же заставил себя посмотреть в лицо собеседнице. – Я… я бы очень хотел сделать ваш портрет, если позволите. – Он сглотнул; его взгляд стал вдруг очень пристальным, а голос – серьезным. – Вы очень красивая.

Для такого скромного парня это было чрезвычайно смелое заявление. Мерси опешила. Ну и как это понимать? Ее сердце дрогнуло от мысли, что сосед видит в ней женщину. А душа всколыхнулась, словно бы в стаю голубей с переливчатыми шеями запустили кошку. Одно дело – тайком испытывать влечение, когда фантазии ни к чему не ведут, и совсем другое – внезапно узнать, что твое чувство может быть взаимным. Но нет, решила она, это неправильно по множеству причин. В первую очередь из-за сомнительных занятий Гилберта, в которых он, кстати, так и не признался.

– Мне нужно вернуться на Бёрлингтон-сквер, чтобы помочь Агнес.

Она поднялась, не желая отвечать на его признание и мечтая поскорее убежать туда, где чувствовала себя в безопасности.

– Я… Простите. Я не хотел вас смутить.

– Все в порядке. Просто я обещала Агнес помочь ей делать соус чатни. Она, наверное, уже ломает голову, куда это я подевалась.

– Тогда я провожу вас.

Отказаться Мерси не могла, ведь это был и его дом тоже.

Они вместе шли по оживленным улицам, но при этом почти не разговаривали. С каждым шагом Мерси остро ощущала присутствие Гилберта совсем рядом, на расстоянии всего лишь двух футов, и разрывалась между порывом взять его под руку и желанием, чтобы он оказался где-нибудь в другом месте. Иногда она бросала на парня быстрый взгляд и чувствовала, как он поворачивает к ней лицо, полагая, что спутница ничего не заметит. Однако словами они обменивались редко. Казалось, Гилберт Адамс был человеком, который либо говорит без умолку, либо не может подобрать ни единого слова.

А если он собрался и дальше выдавать столь пугающие и неожиданные признания, то, пожалуй, пусть уж лучше молчит.